[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      В ожидании замерли все. Не только Банчан и Хёнджин, не только их кураторы и ассистенты, будто сам Генезис на короткое время перестал дышать. Одни ждали цифр, индексов, коэффициентов, статистики. Другие того, чему боялись давать определение даже в собственных мыслях.       Каждый в комплексе чувствовал всеобщее волнение, хотя никто не знал ничего наверняка. Серверные блоки шумели по-прежнему ровно, камеры стабильно писали в архив. Но лабораторные смены стали тише, чем обычно — все сплетни старательно выносились бетами за пределы Центра. Тихие, передаваемые почти шёпотом: о непозволительной связи платинового с бракованным, о настоящей синхронизации альфы и омеги. О «Пульсе» природы, что пробудился от одних лишь феромонов, стоило только убрать барьеры.       Все это звучало почти как миф, как история из учебника. Кто-то пытался романтизировать «чувства, что нашли лазейку в коде». Кто-то строго продолжал стоять на своем: «ошибка Системы, которую необходимо исправить». Но и те, и другие опасались высказываться громко.       Слухи, однако, расползались, как микротрещины на идеально гладком стекле. Вскоре информация просочилась даже в город, в сети время от времени мелькали анонимные посты, пока их не вычищали службы надзора.       Официальных подтверждений и заявлений не предвиделось, но все знали и качали головами: если разговоры дошли до самых нижних уровней, значит, наверху уже давно знали, кто был виновен и ответственен за случившееся.       Топлива в потрескивающее пламя обсуждений подлил по случайности ассистент Ян. Суетливо спешащий и вечно не выспавшийся, он оставил свой рабочий планшет на стойке регистрации в холле исследовательского крыла, пока искал электронный пропуск.       Экран не был заблокирован, открытая панель с графиками гормональной синхронизации требовала непрерывного мониторинга в период, когда альфа получал очередную капельницу с ферментами омеги. Доктор Ким не намерен был прекращать свои «подпольные» опыты, несмотря на некоторые запреты.       Стоило только Чонину запрыгнуть в лифт, услужливо придержанный кем-то из коллег, как вокруг забытого гаджета уже собралась целая стайка медиков Северного блока, молодых и любопытных, с затаённым азартом. Кто-то перегнулся ближе, кто-то хмыкнул, кто-то тихо шепнул:       — Смотри… они отменили супрессанты…       — Невозможно… его цикл нормируют феромонами омеги?       В помещении, где обычно стояла мёртвая тишина и лишь лампы жужжали над идеально вычищенным полом, теперь не смолкал шепот. Ни один не решался тронуть экран, и всё же никто не отводил глаз.       И где-то внизу, среди технических отсеков, медленно начинало шевелиться нечто новое — неофициальные каналы связи, закрытые чаты, тихие обмены кодами между лабораториями.       Интерес не родился одномоментно, он пробуждался постепенно, как после затяжного сна. Из недосказанности, из любопытства, из страха и веры в то, что «Пульс» — не что-то новое, а скорее… забытое старое, важное, но упущенное.       Сопротивление, если его вообще можно было так назвать в тот момент, ещё не имело названия, не имело лидеров. Его участники даже не знали о существовании друг друга, как и не узнавали в лицо анонимных авторов «новостей». Но в тех редких сообщениях, что проскальзывали между штатными уведомлениями, всегда повторялась одна мысль:       Если кто-то смог пробить Систему, значит, проблема была не в них. Значит, проблема — в Системе.

***

      Чана остановили у лифтов. Коридор жилого отсека рано утром был почти пуст, лишь тонкий свет под ногами указывал направление движения в ключевые зоны.       — Эй, — кто-то окликнул его со спины. Малознакомый альфа, цвет полос на форме указывал на бронзовую категорию, а голос, неровный, чуть дрожащий, на совсем еще юный возраст. На вид ему можно было дать не больше двадцати. Чан не видел смысла высматривать точные цифры на чужом жетоне.       — Это правда? — он сделал еще шаг, но замер на разрешенном расстоянии в пару метров. — То, что сказали старшие…       Чан резко обернулся. Взгляд обжигал — прямой, жёсткий, тяжелый. Болтовня доноров из высших когорт в общих залах его не заботила, но вот эти расспросы, бессмысленные и наглые, заставляли что-то внутри трястись. Он не собирался рисковать безопасностью Проекта из-за чьего-то любопытства.       Парень инстинктивно отступил, но не замолчал:       — И как оно… ну, с омегой… с технической стороны? — добавил он тихо, словно сам стыдился вопроса.       Сменившаяся интонация задела Чана еще больше, заставила задуматься. Он вдруг посмотрел на младшего так, будто видел впервые, молча, долго. Это был тот самый тип лиц, который можно встретить на любом этаже Центра: сдержанная осанка, стандартная стрижка, лишённое мимики лицо. Но было что-то в тоне его голоса, что не вписывалось в общепринятые шаблоны оценок.       Парень не выдержал пристального внимания, опустил глаза, поправил ворот. Ему еще многому следовало научиться на полигоне, например, смотреть прямо и отвечать за все свои «эй», адресованные старшим.       — Я просто хочу знать, — пробормотал он невнятно, — вдруг это… действительно имеет смысл.       Сначала Чан просто застыл в удивлении, в неверии услышанному. Потом медленно подошёл ближе — шаг, ещё один. Его зрачки сузились, мышцы на скулах дернулись. Он будто собирался ударить, и воздух между ними натянулся, как струна. А потом что-то в нём переменилось. Он посмотрел прямо в глаза мальчишке и вдруг выдохнул, резко, рвано. Улыбнулся без радости, но по-настоящему.       — Ты слишком молод, — сказал он, мотнув головой, и просто положил руку на чужое плечо.       Не толкнул, сжал, но сильно, почти до боли.       — Не спрашивай, — произнёс Чан тише, но тверже, — если сам еще не готов ответить.       И пошёл дальше. Но вопрос остался висеть в воздухе, как вирус.       Чан пришёл в тренировочный зал почти машинально, просто потому что не знал, куда себя деть.       После нескольких суток в изоляции, прежнего расписания, дополнительных проверок, формальных бесед с наставниками и обязательных отчётов, ему вдруг впервые за долгое время дали свободный час. И эта «свобода» казалась издевкой — внутри вдруг образовалась огромная, оглушающая пустота. Он не пошёл в общую комнату, не заглянул к Чанбину, просто свернул в сторону физблока, туда, где было куда привычнее бороться с собственными мыслями.       Внутри было тихо. Отдельный отсек для «Платины», слишком ранний час и безграничный допуск для альфы имели свои очевидные плюсы. Без персонала, без звука автоматических подсказок, без гулкого шума вентиляции — такие условия обещали не спортивную разминку, а самую настоящую медитацию.       Чан поставил на дорожке привычные параметры и побежал. Движения сначала были автоматическими, выверенными, как тысячи раз до этого. Воздух ударял в грудь ровно, мышцы работали слаженно, но… что-то не складывалось. Ритм не ловился. Дыхание сбивалось, сердце стучало слишком быстро: от тревоги, от нехватки пространства, от незаметного, но перманентного ожидания. Он пытался ускориться, потом замедлиться, изменить наклон — всё напрасно.       Через сорок минут он выключил панель, одним шагом спрыгнул в сторону, словно хотел добить организм неправильной, резкой перегрузкой. Пот струился по вискам и шее, капал с подбородка на покрытие пола. Несколько мгновений он просто стоял, глядя в отражение на тёмном стекле стеновых панелей напротив в попытке отдышаться. Потом тяжело осел на корточки. Пальцы сплелись в замок, локти оперлись на колени. Сколько бы он ни пытался выгнать навязчивые мысли, они всё равно возвращались к одному.       Сегодня был двенадцатый день.       Чан бессильно закрыл глаза. Тихие и осторожные шаги раздались приглушенно где-то в коридоре. Послышалось легкое шипение пневматики, створка двери плавно отъехала — альфа поднял голову и увидел своего курирующего доктора. Ким Сынмин — строгий, как всегда, собранный, с папкой под мышкой — казалось, не был удивлен, что найдет подопечного именно здесь. Ему даже не нужно было смотреть на данные с локатора Чана.       — Результаты готовы, — сказал бета ровно, без выражения, без предисловий и излишних вводных. Ни жалости, ни опаски, просто факт.       Чан встал не рывком, медленно, будто его подняла какая-то внешняя сила, когда мозг ещё не догнал тело. Он смотрел только в глаза врача. Смотрел так, будто зависел от этих слов.       — Удачно. Один плод прижился.       Негромкие слова эхом пронеслись по залу, будто издалека. Всё звучало по-медицински хладнокровно, стерильно, формально, как отчёт. Но Банчан, почему-то, услышал иначе.       «Хёнджин носит твоего ребенка».       Всего лишь на мгновение спазм внутри ослаб, как будто с груди вдруг сняли невидимый груз тяжести. Но сразу после что-то бесповоротно оборвалось. Под рёбрами защемило, как от внезапного вдоха после долгого погружения под воду. Сердце отозвалось острой болью, в которой было слишком много всего — и облегчение, и чувство вины, и какое-то странное, тихое счастье. Чан сомневался, что испытывал его когда-либо прежде.       Перед глазами всплыло лицо омеги, то самое, уставшее, доверчивое, такое живое. Как, должно быть, напуган он сейчас был, один где-то там, далеко?..       Чан сжал кулаки, глядя в пол. Ему следовало оставаться функцией Системы, всего лишь «единицей», но он не находил в себе сил продолжать это вранье. Всё, что он взаправду ощущал — это раскаленную кровь, циркулирующую под кожей, и волну ужаса, марширующую по его взмокшей спине. Он был жив, беспомощен и растерян до боли, до страха, до дрожи в пальцах. И впервые не знал, что с этим делать.       Доктор Ким незаметно сделал шаг к нему, позволил двери бесшумно закрыться. Папка едва шевелилась в руках, выражение лица оставалось равнодушным, но голос прозвучал немного теплее, чем обычно.       — Иди к себе, — произнёс он ровно. — Отдохни немного. После ужина доктор Ли просил, чтобы ты подошёл для некоторых анализов.       Чан моргнул, пытаясь осмыслить. Слово «анализы», нейтральное по своей сути, пролетело мимо с отголоском странной тревоги. Но имя Ли Минхо зацепилось. Мозг запоздало отметил: Ли курировал омег.       Альфа почти почувствовал, как взгляд Кима скользнул по нему.       — Одиннадцатый, не заставляй меня повторять, — хмыкнул тихо тот и шагнул назад, обратно, сделав вид, что собирался уйти.       Всё осознание — и системного порядка, и роли докторов, и значения этих слов — врезалось в Чана мгновенно. Он выдохнул шумно и почти без раздумий рванул в коридор, а оттуда к жилому отсеку. Каждый шаг отдавался в теле, сердце стучало слишком громко, дыхание сбивалось, но Чан больше не мог думать о порядке или правилах.       Только одно. Добраться до Хёнджина.

***

      Чан шел по блестящему полу, зная маршрут наизусть, шаги глухо отражались от белых стен. Сердце стучало так, что казалось, слышно было и за десять метров. Беты из службы безопасности сопровождали его с момента перехода из Северного блока в Южный, но Чану было совершенно плевать. Он желал только одного — скорее увидеть своего омегу.       Доктор Ли встретил его в дверях, прежде оглянулся в обе стороны коридора, а потом коротко кивнул охране, негласно приказав остаться снаружи. Но стоило Чану только наступить на порог кабинета, как бета взмахнул рукой перед его лицом и сказал достаточно громко, чтобы услышали все.       — Не разочаруй меня своим поведением. Если что, мой ассистент всегда носит в кармане транквилизаторы.       — Конечно, доктор.       Чан ответил ровно, спокойно, кивнул головой смиренно в дополнение, но выдох все же встрял ему поперек горла, как укол вины прямо в грудину. Ли Минхо рисковал очень сильно, с большими последствиями, ради них двоих. И альфа не знал, чем бы смог отплатить или как в случае необходимости защитить доктора от клятвы, данной им же Системе.       Полотно двери плотно замкнулось позади, раздался тихий сигнал блокировки замка. Минхо почти незаметно стороннему взору нажал пару кнопок на компьютерной панели и приложил свой персональный электронный ключ. Мониторы погасли, а вслед за ними и камеры под потолком. Тогда Ли коротким кивком обратился к затаившемуся неподалеку Джисону — тот запнулся лишь на миг, но подошел неуверенно к Чану и несколько раз нажал на его датчик на шее.       — Даем знак доктору Киму, не переживайте, — мягко попытался улыбнуться он, когда альфа дернулся от сильной вибрации и легкого удара током под ухо.       — Понял, — глухо выдохнул Банчан, удержавшись от того, чтобы поморщиться.       — Все чисто, — едва слышно оповестил Ли Минхо, обернувшись через плечо и смерив Чана изучающим, довольно строгим взглядом.       И тогда непрозрачная ширма на колесиках в углу кабинета едва колыхнулась, и из-за нее выглянул Хёнджин — тихий, бледный, с закушенной в нетерпении губой. Его появление казалось иллюзией, настолько осторожно, опасливо он двигался.       Полоска мягкой подсветки сбоку выхватила его профиль. Глаза блеснули неподдельной радостью, и в тот же миг имплант уже на его шее коротко мигнул красным, пискнул, будто возмущаясь нарушению протокола, но сразу же затих. Доктор Ли, не дав звуку распространиться, молниеносно выключил датчик командой со своих смарт-часов.       — Хёнджин, пожалуйста, — негромко сказал он без всякого драматизма или недовольного тона. Но омега все равно чуть втянул голову в плечи, словно заранее извинялся за то, что доставлял проблемы людям, уже рискующим из-за него всем.       А потом его взгляд неминуемо вернулся к альфе — отчаянный, жадный, нуждающийся. И воздух, уже и так густой, стал почти вязким.       Без слов он шагнул ближе, и Чан тоже, будто ноги сами знали дорогу. Руки потянулись навстречу почти синхронно, пальцы зацепились, переплелись как-то невесомо, легко, но осознанно, словно оба хотели сначала проверить, не сон ли это. Губы омеги чуть приоткрылись, но ни единого звука с них не сорвалось.       Слишком о многом хотелось спросить, слишком много рассказать. Но они были не одни, пусть и привыкли к призрачному наблюдению. В этом обоюдном молчании крылось столько запретов, что даже само дыхание казалось преступлением.       Хван ловил глазами каждую деталь — линию челюсти, дрожание кожи, движение грудной клетки на вдохе, едва заметную пульсацию жилки на шее. Чан же стоял, силясь не выдать, как сильно его тянуло к этому теплу, к запаху родному, теперь почти сакральному. Смотрел, не отрываясь, как умел лишь тот, кто слишком долго ждал и уже не верил, что дождется.       Он поднял обе ладони, коснулся лица омеги, обхватил осторожно, почти священно, будто держал не человека, а саму надежду. Хёнджин тут же прижался щекой к его пальцам, поддался, чуть склонив голову, прикрыл глаза, и в этот миг все вокруг перестало существовать.       Когда Чан приблизился еще, противоречиво решительно и неосознанно в равной мере, так, чтобы кончиком носа коснуться чужого, перехватить короткий, резкий выдох Джина… Доктор Ли и ассистент Хан отвернулись, дернулись в стороны, как от удара.       И тогда губы коснулись губ.       Это не было порывом, страстью или желанием кому-то что-то доказать. Это было решение. И благодарность. Себе за терпение. Миру за то, что хотя бы на секунду перестал быть таким жестоким.       Поцелуй, что убивал и исцелял, оказался медленным, робким, словно любое лишнее движение могло разрушить хрупкое чудо. В первый раз у обоих, но такой правильный. Как будто они наконец вернулись в ту точку, где им следовало быть всегда.       Хёнджин крупно вздрогнул, крепко обвил плечи Чана впервые не из подчинения, а из свободы. Руки альфы сомкнулись вокруг талии, позволили прижаться ближе, отпустить все и почувствовать себя легким, парящим где-то высоко-высоко, в настоящих облаках.       Когда они отстранились всего на пару сантиметров, дыхание у обоих было сбито. Хёнджин смотрел прямо в глаза, а Чан — на него, будто пытался запомнить каждую черту. Улыбка дрогнула в уголках рта, едва заметная, почти неловкая, но искренняя. Джин замер, смущенно поджал губы, но все же улыбнулся в ответ — жестом, полным невысказанных чувств, названия которым не знал ни один из них.       Никто ничего не сказал, и всё же оба знали: этот миг — только начало, что бы ни ждало их впереди, каким бы долгим не оказался путь.       Минхо тяжело, почти демонстративно вздохнул, не глядя на них. Джисон, что стоял в другом углу, побелевшими пальцами сжал планшет, якобы заинтересованно бегая глазами по строчкам. Никто не решался нарушить момент, он был слишком ценный, но и выбора иного не было.       — Еще две минуты, — сдавленно оповестил их доктор Ли, растерянно пытаясь пригладить свои волосы, просто чтобы занять беспокойные руки. — Больше я… ничего не могу сделать.       — Спасибо, — без промедлений ответил Банчан, повернувшись к нему достаточно, чтобы опустить голову в поклоне. Бета по-прежнему стоял спиной, но увидел размытое движение в отражении потухших экранов и зачем-то сдержанно кивнул в ответ.       — Чан… — начал дрожащим голосом Хёнджин, вцепившись пальцами в ткань формы альфы в нежелании отпускать его. Пусть разумом он и понимал все обстоятельства, омега внутри сходил с ума от одной лишь мысли о разлуке.       — Джинни, я… обязательно что-нибудь придумаю. Хорошо? А ты сейчас должен позаботиться о себе, — сбивчиво прошептал Чан, бросив лишь один, но долгий, ощутимый взгляд вниз, на живот омеги. Тот растерянно посмотрел тоже, рука соскользнула с плеча альфы и легла чуть ниже пупка. Он сам не осознавал, зачем делал так. Наверное, то было очередным туманным, инстинктивным рефлексом.       Чан осторожно убрал вторую его ладонь от своей груди, сжал пальцы в ответ коротко, но так крепко, что кожа подушечек побелела. Поцеловал невесомо средний, безымянный, мизинец. И медленно наклонил лоб к его лбу, позволив себе последний жест тепла.       — Мы еще увидимся, — сказал он тихо, почти беззвучно, но так уверенно, что Хёнджин поверил. Он готов был верить любому его слову.       Альфа отстранился. На шаг. Ещё один. Каждый сантиметр будто резал по живому.       Доктор Ли нервно поправил ворот халата, сам аккуратно подтолкнул подопечного обратно за ширму, задвинул ее на место, подал знак Джисону. Тот разблокировал замок и опустил ключ-карту наставника на считыватель — техника вновь ожила.       Мир вернулся, равнодушный и строгий, стерильный. Двери за спиной вышедшего альфы сомкнулись с ровным электронным щелчком, почти как запирающийся сейф. Тишина съела всё.       Послышались быстрые шаги охраны. Кто-то из бет коротко спросил, готов ли Чан идти и в состоянии ли. Он кивнул, даже не вслушиваясь, лишь прислонился плечом к холодной стене на миг, короткий миг, как будто собирался с силами.       На губах всё ещё горел вкус этого первого, невозможного поцелуя. Ничто, ни протоколы, ни камеры, ни Система, ни тысяча правил, уже не могли его стереть.       Альфа поднял голову и пошёл дальше так, будто теперь у него была цель, способная переписать весь Проект. Всю историю.       Но в кабинете воздух так и не пришёл в норму. Казалось, он всё ещё был наэлектризован их близостью — слишком густой, слишком горячий, слишком сознательный.       Хёнджин медленно опустился на край медицинской кушетки и только тогда заметил, как дрожали его пальцы. Тремор был мелким, но безостановочным, как будто тело пыталось понять, что именно произошло, и почему от этого было одновременно так страшно и так хорошо.       Минхо подошел к нему почти неслышно. Остановился рядом, будто боялся спугнуть, и плавно наклонился так, чтобы их глаза оказались почти на одной линии.       — Если ты будешь плакать, — произнес он намеренно строго, но при этом слишком мягко, чтобы поверить всерьёз, — я больше не позволю вам видеться.       Тон был точно такой, каким взрослые обычно разговаривали с маленьким, раненым ребёнком, не угрожая, а стараясь удержать хрупкое, шаткое состояние хотя бы на секундочку.       Хёнджин всхлипнул на вдохе, будто кислород царапал ему легкие, но быстро поджал губы и кивнул с какой-то почти болезненной поспешностью. Ладонью смахнул с ресниц две упрямые капли, которым не позволил бы упасть. Он очень старался быть собранным, «нормальным», но это только сильнее ломало его.       Некоторое время они оба молчали. Где-то сбоку Джисон начал громко перекладывать пробирки, как будто решил создать шум ради самой идеи шума, лишь чтобы убрать неловкость. Но он бросил короткий, тревожный взгляд на Хёнджина, и звук на мгновение стих.       Тишину нарушил тихий, неуверенный вопрос омеги:       — Что нам делать, доктор? — голос не слушался, ломался. — Есть ли… хоть какой-то шанс?       Минхо замер, будто боялся услышать нечто подобное, будто слишком прямой вопрос поймал его за живое, за ту часть, которую он обычно держал за тремя слоями цинизма, профессионализма и внутренней бронёй. Он отвел взгляд, медленно разогнулся. Сделал шаг назад, собираясь с мыслями, чувствуя, что каждое слово сейчас могло стать либо обещанием, либо приговором.       Но когда он снова посмотрел на Хёнджина, лицо его уже было спрятано за знакомой маской. Театрально-строгое выражение, которым он всегда прикрывал растерянность, вернулось.       — Ты вообще собираешься слушаться? — проворчал он, даже чуть фыркнул. — Что тебе альфа сказал?       Он не дал Джину ответить, мягко опустил ладони на его плечи, чуть надавил и помог устроиться полностью на кушетке. Его движения были аккуратными, почти бережно-трепетными и оттого ещё более разоблачающими. Он понимал, что подыгрывал, что позволял себе больше, чем должен был. Но сопротивляться этому не было никаких сил.       Когда он развернулся, чтобы взглянуть на показатели состояния Хёнджина, ассистент Хан шагнул к нему с молчаливым вопросом в глазах. Но доктор Ли незаметно мотнул головой, вслух ничего не сказал, только промолвил одними губами, почти неуловимо: «Молчи».       Но тот и так понял все по первому взгляду.

***

      Чан успел пройти всего метров двадцать, когда понял, что-то не так. Стража должна была просто сопроводить его до перехода, формальность ради формальности, но шаги позади не отставали ни на метр. Слишком чётко, слишком плотно, будто они держали дистанцию не для безопасности, а чтобы не дать ему ни единой возможности свернуть не туда.       Он пытался притормозить у стыков секций, будто бы рассматривая повреждённую панель пола, но двое тут же подошли ближе. Один даже сделал короткий знак кому-то за спиной, почти незаметный, но в нём явно читалось «не отстаём». И у Чана неприятно сжалось под рёбрами.       Он сделал вид, что всё в порядке. Ему нельзя было показать даже намёка на беспокойство. Ускорил шаг — они ускорились. Сделал поворот — они сделали. Остановился. Нет, уже поздно. Один из бет шагнул вперёд, перегородив ему путь.       Руки сами поднялись, не угрожающе, а скорее инстинктивно, в защитном жесте.       — Что проис… — успел только низко протянуть Чан, прежде чем первый толчок в грудь сбил дыхание и заставил пошатнуться.       Его сгребли под локти сразу двое, одного альфа рефлекторно отбросил, аккуратно, без намерения причинить вред, ровно настолько, насколько учили защищаться от захвата на военной подготовке. Но этого оказалось достаточно, чтобы всё вокруг резко изменило свой смысл.       Теперь он был угрозой. Какими ни были прежние причины «нападения» на него.       Коридор перед глазами резко дёрнулся, стены сузились, а через секунду Банчан уже влетел в какой-то кабинет, даже не успев оценить, где он. Дверь, что казалась закрытой, деактивированной, замкнулась за спиной почти беззвучно, электрический замок щёлкнул, будто поставив точку.       Внутри его уже ждали. Плотная группа бет — шестеро, может, семь, в нейтрально серой форме без опознавательных знаков. Лица их были спокойные, пустые, как у людей, которые делали работу, не имея прав задумываться, нравилась ли она им.       Один из них медленно подошёл ближе, наклонив голову, будто разглядывал диковинку. Второй глухо треснул кулаком о ладонь. Третий перекатил плечи, разминая суставы.       — Платиновый, — тот, что выглядел старше остальных, сказал тихо, даже вежливо. Как будто разговаривал с коллегой по работе, а не с человеком, которого собирались избивать. Чан не был уверен, но ему казалось, он не раз уже видел его в стенах комплекса. Возможно, следовало чаще смотреть на лица персонала.       Первый удар пришёлся позади, под левую лопатку. Чан не успел сориентироваться и как-то увернуться, от боли на мгновение потемнело в глазах. Следующий — точный, жесткий, рассчитанный — пришелся в нижнюю часть живота, в самые уязвимые нервные сплетения. Альфа успел напрячь мышцы, сжал челюсти до скрежета, рвано выдохнул и услышал:       — Здесь нет «чьих-то» омег.       Удар.       — Здесь все служат общей цели.       Ещё удар.       — С чего ты решил, что тебе можно больше других?       Чана повалили на пол, один из бет надавил ему на плечи, вжимая в холод, в беспомощность, пока двое других держали за ноги, не позволяя подняться. Остальные стали бить поочередно со всех сторон, без шанса на передышку.       — Или ты возомнил себя особенным, лишь потому что за твоим материалом в очередь выстраивались? — процедил кто-то у самого уха. Даже не кричал, зачем кричать, когда власть громче любого крика.       Чан блокировал удары, как мог. Он готов был сломать шею каждому из них легко, быстро, почти без усилий. Его тело знало, как. Его инстинкт требовал этого. Его зверь внутри уже рвался зубами вспороть глотку любому, кто сказал бы хоть слово про Проект, про его омегу или их ребёнка.       Но если он сорвется и нападет, если хоть один из них получит травму, пусть даже в ответ на насилие — это конец. Системе даже не понадобится протокол, власти получат идеальный повод признать его опасным. Опасным для центра. Опасным для Проекта. Опасным для Хёнджина. А значит… устранить можно будет уже официально. Его просто «утилизируют».       Поэтому он сгибался, но не ломался. Только подставлял плечо, когда видел, что замах идёт сбоку. Напрягал пресс, когда били в корпус. Прижимал локти к рёбрам, защищая самое уязвимое. Чувствовал, как под кожей надувалась горячая боль и распускались гематомы.       Ещё один удар, на выдох, жёстко, в солнечное сплетение. Чан не успел даже вдохнуть, как кто-то сказал со звенящим холодом в тоне:       — Слишком много лишних эмоций.       Удар сбоку.       — Слишком много шума в Генезисе.       Удар по ребрам.       — Сверху очень недовольны.       Хлёстко, под дых.       Чан почувствовал обжигающее тепло во рту — кровь выступила в уголке губ, стекла по щеке тонкой дорожкой. От металлического привкуса тошнотворно закрутило, голова закружилась еще сильнее. Все мысли перемешались в одну чёрную, как провал. Хёнджин.       Когда дверь распахнулась резко, с грохотом механизмов, звук был похож на взрыв.       Доктор Ким влетел в кабинет, будто рвался через баррикаду, смарт-часы его беспрестанно громко пищали, а голос был такой, которого Чан никогда раньше не слышал:       — Что здесь происходит?! Как вы смеете трогать моего пациента без разрешения?! Что за вольность?!       В его тоне не было ни капли врачебного спокойствия. Это был чистый, холодный, неприкрытый гнев.       Один из бет повернул голову, и рот его странно дёрнулся, почти в ухмылке:       — У нас есть приказ объяснить объекту доходчиво, где его место. Не мешайте, доктор.       Ким Сынмин побледнел, но не от страха — от понимания. От того, что это распоряжение пришло от тех, кому он не мог возразить. Никто не мог.       Он замер всего на секунду, а потом шагнул внутрь резко и решительно. Его бы никто не тронул, он знал наверняка, как будто между ним и бестолковой жестокостью стояла невидимая черта, которую стражники не имели права пересекать.       Бета мгновенно оказался рядом с Чаном и грубо оттолкнул того, кто коленом упирался ему в ключицу. Руки доктора были холодными, без привычных перчаток, но быстрыми и профессиональными. Он осматривал, проверял дыхание, бесстрастно касался повреждений, оценивал реакцию.       — Смотри на меня, Одиннадцатый. Не смей отключаться, — сбито выдохнул он наконец, даже не заметив, как беты, выполнив «приказ», теперь спокойно выходили один за другим.       Ким вытащил коммуникатор и нахмурился так, будто сам готов был кого-то убить.       — Чонин, немедленно неси спектро-томограф! Третий уровень, пятый кабинет! И картридж стабилизации! Полный!       Он даже не поднимал тональность до крика, просто интонация была такая, что Ян, судя по звукам, почти упал, резко развернувшись обратно к их лаборатории.       Чан попробовал поднять голову, но мир снова покачнулся, заставив его подавиться новой волной горячей, липкой крови. Ким придержал его за затылок, прошептав еле слышно, но в голосе сквозила паника, которой он пытался придать вид уверенности:       — Держись. Это не смертельно. Это просто больно. Это чертовски больно.       Банчан не услышал, не обратил внимания. Лишь позволил себе обдумать то, что прежде навязчиво крутилось в мыслях, прежде чем все же потерял сознание.       Кто бы ни стоял за этим, они начали игру раньше, чем он успел подготовиться. Чем успел понять, что ему предстояло впереди.