[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      Туннель постепенно уходил вверх, тянулся всё светлее и светлее, пока воздух не начал меняться. Он становился все более влажным, свежим, с витиеватым ощущением легкой сырости, но не той, что от химраствора под ногами, а как если бы кто-то открыл дверь в другое измерение. В мир, который ни Чан, ни Джин еще не знали.       Альфа замедлил шаг, а после вовсе встал, с опаской опустив свободную ладонь на стену, словно проверял, не сон ли это. Омега послушно замер чуть позади, крепче сжав чужую теплую руку. И услышал.       Тук. Тук. Тук.       Звук был тонким, почти хрупким, мелким, будто что-то крошечное ритмично падало сверху и рассыпалось на камнях. Хёнджин застыл, как встревоженная косуля, внезапно оказавшаяся на открытой поляне. Его глаза расширились, зрачки стали огромными, чернильными, почти заполнили собой радужку.       Тук.       Тук-тук.       Он поднял голову. На границе обрыва туннеля, впереди, в зыбком провале пасмурного вечернего света, падали капли. Скатывались со старого металлического карниза, разбивались о бетонную плиту пола. Настоящие. Не сгенерированные изогнутыми экранами купола Центра.       — Это… — выдох сорвался сам, но слова так и остались не озвученными.       Чан позволил ему подойти еще ближе, мягко прижав ладонь к пояснице. Почувствовал, как тело Джина дрожало — не от страха, не от холода, хотя весьма теплые вещи уже намокли от долгого пути по шахтам. От того, что реальность оказалась слишком яркой, слишком правдивой после несчетного количества циклов искусственной тьмы.       Альфа медленно присел, упёршись спиной в покатую стену, и потянул Хёнджина вниз, к себе, осторожно, без приказа, просто приглашая.       — Пол мокрый, — тихо сказал он. — Не хочу, чтобы ты заболел.       Чан усадил его на себя, обвил всего руками, будто хотел создать вокруг собственный маленький кокон. Даже расстегнул куртку, что ему подогнал ассистент Ян — межсезонную форму бет из службы безопасности — в попытке укутать Джина и прижать к своей груди.       Омега не просто поддался, он словно вернулся в знакомое место, созданное именно под него. Его колени уперлись несильно в стену, длинные ноги обвили бёдра альфы так естественно, так легко, что у того перехватило дыхание. Он обнял Хёнджина крепче, одной рукой обвив его талию, пока другой поглаживал спину, согревая, защищая, просто удерживая рядом.       Тишина между ними смягчилась. Стала густой и тягучей.       Хёнджин чуть наклонился, его холодный кончик носа коснулся линии шеи Банчана — горячей, пульсирующей, подрагивающей. От этого случайного контакта тот вздрогнул, но не отстранился. Напротив, пальцы на боку омеги сжались чуть крепче, точно подсказывая: все правильно. Все так, как и должно было быть с самого начала.       Прядь тёмных волос Джина упала на плечо Чана, слегка щекоча. Альфа втянул воздух носом глубоко, жадно, словно не мог насытиться. Аромат был смесью нервного адреналина, терпкого пота после бега и чего-то ещё, более тонкого, мягкого, сладкого — того, что он всегда ловил от Хёнджина, когда подходил ближе, чем им было позволено.       Омега почувствовал этот вдох кожей, позвоночником, словно по нему прошёл едва ощутимый электрический ток. Но тогда Джин заметил рану под плотным пластырем, и его дыхание в миг изменилось: стало осторожным, сдержанным, почти невесомым. Слабый запах крови, смешанный с неподконтрольными феромонами альфы, поднимал в его груди пронзительно странную, неподдельную жалость.       Он отклонился чуть назад лишь для того, чтобы осмотреть запаховую железу, где раньше мигал и пищал маячок Генезиса. Его собственный датчик доктор Ли удалил аккуратно под наркозом и даже ювелирно зашил ранку тончайшими нитями, но едва ли у Чана был шанс на подобную роскошь.       Подушечки пальцев омеги очертили края шершавой наклейки, будто он хотел вытянуть чужую боль наружу и забрать себе. Чан только выгнулся навстречу его руке, склонив голову на другой бок почти незаметно — маленьким движением чистого доверия. Такой легко было бы пропустить, но Хёнджин заметил, прочувствовал.       Он скользнул ниже по коже, по линии выступающей ключицы, что виднелась за расстегнутым воротом кофты. Ткань была слишком тонкой, не по погоде, и Хёнджин замер, сбившись на новом вдохе. Они сидели так близко, так тесно, что тепло их тел смешивалось, становилось одним единым потоком и будто пыталось заполнить возможные пустоты между ними. Дышать было все тяжелее.       А потом внезапная мысль отразилась тенью на лице омеги, и он, не торопясь, перехватил ладонь Чана и медленно поднял выше, чтобы рассмотреть. Ожидаемо, костяшки были сбитые, в потрескавшихся царапинах, местами потемневшие от свежей, еще пахнущей металлом крови.       — Ты дрался, — прошептал Хёнджин едва слышно, и голос у него дрогнул. Он не мог назвать чувством вины то, что испытывал от одного этого знания, но и не мог также попытаться сделать вид, что не волновался.       — Пришлось, — Чан попытался улыбнуться, но вышло криво. — Они не хотели меня выпускать.       Запястье у альфы и правда пульсировало глухой болью, о которой он вспомнил запоздало, — быстрые, резкие движения в нужный момент сделали своё дело. Иного выбора тогда попросту не было. Он бы вышиб еще с десяток охранников, если понадобилось бы, несмотря на то что даже прошлые следы от побоев еще не до конца сошли.       Но, когда омега взял руку Чана и поднял к своим губам, тот чуть сбито вдохнул от неожиданности, коротко и хрипловато, будто это прикосновение попало ему прямиком в сердце. Хёнджин целовал его ссадины не просто нежно, он касался губами так медленно, так мягко, так легко, позволяя ощутить его дыхание, его тепло, его намерение, что Чан чувствовал, как от трепета дрожали мышцы у него в животе.       Это был жест не благодарности или сожаления. Это был жест признания: я знаю, через что ты прошёл ради нас. И я здесь, с тобой.       Чан выдохнул так, будто из него разом вырвался весь застрявший в легких страх.       Дождь усиливался. Теперь его было слышно всё отчетливее: как он барабанил по жестяному выступу, как скатывался тонкими струйками вдоль стен, оставляя влажные дорожки.       Они просидели так несколько минут. Давали себе шанс немного отдохнуть перед следующим рывком и дышали медленно, глубоко, впуская в лёгкие воздух так вдумчиво, будто заново учились делать это без искусственных фильтров и десяти ступеней очистки.       Пахло мокрым камнем. Пылью, размытой сыростью. Опавшими листьями. Ими обоими. И свободой — той, о которой все еще боялись говорить вслух, потому что она казалась слишком хрупкой.       Хёнджин вдруг вытянул руку в сторону. Пальцы его заметно дрожали. Одна крупная капля упала прямо в центр ладони, прохладная и тяжёлая. Омега хрипло выдохнул, робко приулыбнувшись.       — Как приятно… — прошептал тихо-тихо, будто стеснялся, что радуется таким простым вещам. — Неужели все это… правда?       Чан обнял его крепче и уткнулся носом во влажные волосы, вдыхая родной запах. Их близость стала тихой, незаметной, но необходимой, почти спасительной. Лишь так им удавалось справиться со всеми тревогами, что подарил им Новый мир.       Понадобилось несколько минут, чтобы встать, и ещё одна, чтобы оторваться от проёма. Они выходили наружу неторопливо, будто боялись разрушить реальность одним неправильным, неловким движением.       Но ночь ждала их. Ветер и дождь ждали. Даже незнакомый город — тоже.       Полумрак уже лег на улицы, когда они добрались до первых построек. Тени лежали густо, воздух — тяжелый и плотный — стелился по асфальту пеленой тумана. Они обходили главные дороги, старались двигаться тихо, держались ближе к стенам, скользили вдоль низких оград, как будто пытались стать частью этого странного, дикого ландшафта.       Чан на удивление отлично ориентировался, шел уверенно, хоть никогда раньше не бывал здесь. Его взгляд оставался острым, а плечи напряжёнными, он каждый раз прикрывал Хёнджина собой, если где-то вдалеке раздавался хоть малейший звук или мелькал силуэт. Омега же шёл почти вплотную к нему, но не от страха, от жадного, болезненного желания не терять обретенное тепло.       Они нашли здание у самой окраины — старый двухэтажный короб, заросший плющом, без входной двери, без света. Дом выглядел давно заброшенным, зато внутри него нашлась маленькая комнатушка, сухая, не критично пыльная и призрачно теплая. И, что главное, пустая. А еще на полу лежал матрас, узкий, чуть перекошенный, с жесткими пружинами, зато без следов и запаха сырости.       Чан проверил все помещение, даже поднялся наверх, на свой страх и риск воспользовавшись ветхой деревянной лестницей. Хёнджин растерянно прошелся по периметру комнаты — одинокий старый шкаф и тумбу не трогал, в хламе не рылся, но заинтересованно наклонился над стопкой измятых журналов. Им, кажется, было не меньше тридцати лет.       Когда альфа вернулся, омега уже вытащил из карманов куртки несколько питательных батончиков, что дал ему Джисон перед побегом. На концентрации в них белка и креатина, задерживающего воду, можно было вытянуть несколько дней, но Джину почему-то вдруг хотелось чего-нибудь настоящего. По типу того сладкого фруктового мармелада, которым угощал его Минхо — вкуснее он в жизни еще не пробовал.       Поели быстро, в молчании, и устало легли рядом, лицом к лицу, почти синхронно, как будто их тела среагировали раньше мыслей. Так же, как в тот день, когда Система в очередной раз связала их контактом, последним, самым долгим, самым важным.       Только сейчас никто не смотрел. Не было никаких камер, медперсонала, приказов или границ. Лишь они. И тихий, медленно отдаляющийся дождь за окном.       Тишина в комнате стояла такая, что можно было услышать, как в них крошились и осыпались последние остатки напряжения. Паника понемногу отступала, адреналин медленно растворялся в крови, приходило запоздалое осознание произошедшего.       И в эту щель, в эту пустоту хлынуло желание. Неуместное, но неподдельное, дикое, взбесившееся. Глупое, возможно, но слишком сильное, чтобы можно было его игнорировать.       Хёнджин первым потянулся вперёд. Чан, едва ли не одновременно, навстречу.       Губы столкнулись резко, будто оба боялись не успеть. Касания выходили жадными, нетерпеливыми, неровными. Их дыхание смешалось сразу — горячее, влажное, сбивчивое. Хёнджин прижал ладонь к щеке Чана, провел ею по линии скулы, огладил подушечкой большого пальца уголок рта. Тот схватил его за талию, притянув ближе, сильнее, так, словно его руки наконец нашли то, что искали слишком долго.       Поцелуй становился все глубже, и с каждым движением Джин чувствовал, как в нем что-то пробуждалось — тихое, неизведанное, спрятанное под слоями прожитых лет. Что-то древнее, что помнило леса до дорог, огонь до электричества. Его звериное нутро тянулось на волю, урчало глубоко-глубоко внутри, от чего ребра, казалось, вибрировали.       Пальцы сами скользнули на шею Чана — прямо туда, где разгоряченная кожа переходила в линию плеча, где билась пульсацией артерия. Он провёл кончиками пальцев вверх-вниз, медленно, почти лениво, чуть царапнул короткими ногтями, но альфа отозвался так остро, будто это было что-то куда более смелое.       Он подался ближе, так что их грудные клетки столкнулись на вдохе. Жар от Чана хлынул в Хёнджина волной, уверенной, сильной, настоящей. Не феромонами даже, а каким-то необъяснимым притяжением, будто затуманенный рассудок кричал обоим: теснее, крепче, скорее, еще. Так, чтобы было не разобрать, где заканчивался один и начинался другой.       Казалось, их тела двигались сами, поддавались инстинкту, словно в ритуале, старом как сам мир.       Ткани одежд шуршали в такт дыханию. Хёнджин намеренно разорвал поцелуй — ровно на вдох, чтобы услышать, как тяжело дышал Банчан. Было в его сорванном ритме что-то… голодное, но не хищное. Скорее загнанное от долгой погони за тайно желаемым.       Омега прикрыл глаза, коснулся лбом его подбородка, потом скользнул по щеке, уткнулся в нее носом, вдохнул запах — влажный, пряный, теплый. С новой нотой, чуть острой, необъяснимо волнующей. Захотелось сделать что-то странное, Джин не стал раздумывать и отговаривать себя. Провел коротко языком по чужой коже, едва-едва, словно пробовал на вкус. Но этого хватило. Чан шумно втянул воздух, опустил ладонь на бедро омеги и сжал так, что тот глухо всхлипнул — не от боли, а от потрясения тем, насколько сильной могла быть простая близость.       И в этот момент что-то в комнате изменилось. Тишина перестала быть пустой — стала ожиданием.       Они интуитивно знали, что произойдет дальше, даже если разум еще пытался удержать какие-то границы допустимого. Потому замерли на одну мучительно долгую секунду, пока сознание еще отвечало на поставленные вопросы и помнило об опасности, что маячила за периметром дома. О холоде пыльного пола под подошвами, о сырости за пределами стен. О погоне за ними двумя, и восстановлением «справедливости» регламентов.       Их попытка спрятаться была плохой, небезопасной, наивной, и оба знали: стоило хоть чему-то пойти не так, и всё обрушится.       Но еще Чан чувствовал, как воздух между ними густел от запахов, будто мир стал тесным, слишком маленьким, чтобы удержать всю эту нарастающую жажду. Он видел, как Хёнджин дышал чаще, короче, словно ему не хватало кислорода, и как содрогались в нетерпении его плечи. Видел, как чужие зрачки расплывались, темнели, впитывали тусклый свет. И Чан понимал, сопротивляться этому было, как минимум, бессмысленно, а как максимум, практически невозможно.       Альфа слышал этот зов — нутром чувствовал. И вся эта промозглая, тревожная обстановка оставалась будто в тени, на периферии, как шорох за спиной человека, который впервые в жизни услышал собственный внутренний рык.       — Хёнджин… — он положил ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, и почувствовал, как оно билось быстро, сильно. — Здесь неподходящее место и… я не хочу навредить тебе.       Но Джин словно уже переступил ту черту, где сомнения более не имели веса. Он накрыл его руку своей, прижал крепче, сильнее, будто хотел вдавить в себя. И это прикосновение оказалось вдруг интимнее любого поцелуя.       Омега в таком положении никогда не должен был рваться в чужие объятия. Это было опасно, глупо, даже безумно — Чан знал правила. Но запах Хёнджина был слишком насыщенным, горячим, с уже не сахарной, а почти медовой нотой, которая появлялась только тогда, когда тело просило защиты. Его защиты. Ведь Банчан никогда не был ему чужим.       — Ты не навредишь, — прошептал Джин, помотав головой, и голос у него был не мягкий, как всегда, а низкий, хриплый. — Наоборот… мне нужно это. Альфа… пожалуйста.       Одно лишь слово ударило по Чану, как разряд тока. Хёнджин сказал его не нарочно, не из умысла, выдохнул, как правду, сорвавшуюся с губ из-за чутья, инстинкта. Банчан почувствовал, как в грудине что-то туго сжалось, скрутилось в узел в животе, будто у его зверя тоже треснула цепь, на которой он прежде его держал.       Рука сама скользнула под одежду, легла на бок, очертила изгиб талии Хёнджина, пальцы медленно, но ощутимо сжали горячую кожу, и омега выгнулся, как будто наконец получил то, что искал.       Чан едва сдержал сдавленный звук, который всё равно прорвался в его грудной клетке — не рокот, не стон, что-то между. Он уткнулся в лоб Хёнджина своим, стараясь удержать остатки контроля, хотя возбуждение уже поднималось, накатывало подобно лавине.       Пахло влажной кожей, горячим телом, дождём, что всё ещё стучал по крыше. Омежьей природной смазкой. Пахло свободой. Ими. Смесью двух живых существ, которые нашли друг друга там, где никто никогда не должен был.       — Омега… — Чан выдохнул рвано, ощутив, как по коже под его пальцами пробежала волна мурашек. — Ты не понимаешь… если мы сейчас начнем… я не смогу…       Хёнджин провёл носом по его скуле осторожно, но ласково. Как тот, кто изучал всё то, что хотел назвать своим. Его дыхание прожигало.       Мир вокруг всё ещё был враждебным, холодным, грязным. Непростительным. Но Джин прижимался к нему так, будто Банчан был единственным безопасным местом во всей вселенной.       — Не останавливайся. Я этого хочу, — шепнул он, цепляясь пальцами за ворот кофты альфы. Магнитные заклепки поддались без сопротивления. — И… доверяю тебе.       Он поднял взгляд — тёмный, влажный, наполненный этой почти первобытной нуждой принадлежать. И Чан понял: тут уже не было места рациональности, не было времени для сумасшедших попыток играть в осторожность. Хёнджин видел его насквозь, принимал его силу, требовал её.       Поэтому он уложил омегу на спину, но сделал это медленно, почти трепетно, поддерживая его, поглаживая, будто напоминая, что он никуда не денется. Осторожно опустился сверху, но не всем весом, оставляя Джину крошечное пространство для свободного дыхания, но закрывая его собой так, чтобы ничто извне не смогло достать.       Одна рука нырнула под голову Хёнджина — ладонь накрыла затылок, удерживая, пальцы зарылись в мягкие волосы.       Матрас был твёрдым, неудобным, под тканью ощущались пружины. Холод поднимался снизу, где-то наверху дул слабый сквозняк. Но между ними было уже слишком жарко, чтобы оставаться в одежде, следовало избавиться хотя бы от курток.       Омежьи пальцы ловко расправились с последними замками, решительно потянули эластичную ткань в стороны, позволив ей соскользнуть с широких плеч альфы и оголить напряженный торс. С припухших губ Джина сорвался вдруг резкий, но неосознанный звук — противоречиво довольное хныканье.       — Вот так… — прошептал он, тут же обвив Чана руками, с нажимом проведя пальцами по обнаженной, пышущей жаром коже, чуть царапнув по позвонкам, по лопаткам. — Именно так…       И Чан сдался. Не яростно. Не поспешно. Просто наконец перестал бороться с тем, что требовало выхода. Он сдался тем, как осторожно провёл губами по щеке Хёнджина, затем по уголку губ, затем медленнее, глубже по шее, туда, где пахло сильнее всего. Где природа сама подсказывала место, к которому следовало тянуться. Где нужно было как можно скорее оставить свои следы, метки, свой запах.       Каждый омежий вдох-выдох вызывал у Чана дрожь, какое-то бессловесное, безоговорочное, древнее знание, что этот запах — его. Не в смысле собственности. В смысле предназначения.       На мгновение опасность вокруг перестала существовать. Было лишь тягучее чувство, что они делали что-то неправильное, но нужное обоим. Именно в этот момент времени.       И когда Хёнджин снова поднял лицо, чуть приоткрыв губы, Банчан уже не колебался. Он склонился к нему медленно, неизбежно, как зверь, который наконец перестал притворяться человеком. Как хищник к своему единственному выбору. Но все движения были пропитаны такой нежностью, на которую он сам не знал, что способен.       Их губы встретились ещё раз, не так яростно, как прежде. Более глубоким, тянущим, горячим поцелуем, как будто это был язык, на котором они впервые учились говорить правду. Хёнджин подался вперёд, прижался бедрами к бедрам, грудью к груди, выгнулся в пояснице. Его тело двигалось так искренне, так открыто, несмотря на волнение, на крупную дрожь колен, что Чан почувствовал — омега не просто хотел. Он желал именно его, до последней капли своей уязвимости, до последнего вдоха.       — Скажи, если что-то будет не так, — выдохнул альфа, всё ещё пытаясь держать голову на поверхности, хоть тело уже тонуло.       Хёнджин перебил его, цепляясь за его шею, подтягивая к себе так, будто хотел растворить дистанцию между ними.       — Всё так, — он выдохнул едва слышно и вдруг улыбнулся. По-настоящему, искренне. — Всё… наконец… так.       Чан не отрывал от него взгляда — влюбленного, беспокойного, по-прежнему не верящего, что это все происходило на самом деле. Даже в тот миг, когда вжался в Джина бедрами мягко, но достаточно ясно, чтобы тот тихо застонал и толкнулся навстречу, стирая последние границы.       Мир вокруг трещал, но в самом эпицентре этого разрушенного пространства рождалось что-то новое. Тёплое. Сильное. Человеческое и звериное одновременно.       Их дыхание рвалось в унисон, тела двигались в одном ритме, по одной траектории, руки искали друг друга, сплетались, казалось, намертво. Губы встречались, снова и снова, глубоко, тяжело, будто это был их первый и последний шанс.       Когда же эмоции хоть немного стихли, когда оглушающий выброс энергии отполз куда-то на периферию, оставив после себя трепетную дрожь, они, кажется, одновременно вспомнили, что такое усталость. Та самая, настоящая, когда даже дыхание дается с трудом.       Хёнджин, всё ещё чуть рассеянный от пережитого, оделся обратно почти машинально, будто пальцы двигались сами. Снова натянул на себя верхнюю одежду, запахнул воротник… и только тогда позволил себе рухнуть под бок Чана. Не аккуратно, не осторожно, а всем своим весом, всем своим существом. Как будто что-то внутри него точно знало: вот это место, прямо у груди альфы — единственное безопасное во всём мире.       Он прижался так плотно, словно пытался залезть под кожу, спрятаться в ребрах. Вдохнул глубоко-глубоко запах Чана. Лишь потом незаметно, почти неосознанно просунул ладонь под свой джемпер и положил на самый низ живота без давления, без нажима, просто… в попытке заглушить тревогу. Убедить самого себя, что там внутри всё было ещё теплое, еще живое. Что всё продолжалось.       Иногда он выводил пальцами круги почти невесомо, и от этого жеста становилось странно спокойно — тот самый внутренний шторм, что гнал его по туннелям, наконец затихал.       Чан чувствовал это грудью, боком, рукой, кожей. Нутром. Он окутывал омегу объятиями, будто боялся, что тот вдруг растворится, исчезнет в темноте, как в тех кошмарах, что мучили альфу ночами в Генезисе. И, может, впервые за все эти дни позволил себе закрыть глаза без страха перед завтрашним днем.       Так они и уснули, даже не заметив точку, в которой нега победила адреналин. Сон опустился на них плотным коконом.       Никто не ворвался, не спугнул, не нашел их. Не было и привычного трезвона Системы с уведомлением о подъеме — утро пришло тихо, слишком спокойно для мира, который пытался их уничтожить.       Когда Хёнджин проснулся, свет уже проникал в щели домика тонкими полосами. Он пару секунд просто смотрел на них, а потом еще дольше на Чана. На его мягко расслабленные черты, на то, как подрагивали ресницы. Лишь после позволил себе невесомо коснуться его плеча. Снова вычертил тот круг, такой успокаивающе-ритуальный, будто этим жестом проверял: альфа жив, он жив, и этот маленький внутри… тоже.       Чан вздрогнул, распахнул глаза, почти рывком поднялся, оглядываясь сонно вокруг, будто ожидал опасности, но, успокоившись, сразу же склонился ближе, ткнулся носом в омежью щеку.       — Ты в порядке? — пробормотал он хриплым голосом, будто вырезанным из нежности и заботы.       — Теперь да, — улыбнулся Хёнджин. И выглядел так, словно впервые без страха быть услышанным сказал правду.       Они выбрались наружу, оставив позади ночлег из пыли, холода и случайного спокойствия. Домик стал маленькой тенью позади, едва заметной на фоне бесконечной полосы дальней дороги.       Воздух был остаточно влажным, прилипчивым, даже необъяснимо шершавым. Он цеплялся за волосы, за одежду, но при этом смывал собой не только их следы, но и плохие воспоминания.       Хёнджин взял Чана за руку без пафоса, без вопросов. Просто переплёл пальцы, как будто это было самое естественное и привычное действие в его жизни. Альфа ответил тем же, только сжал чуть крепче, словно еще пока учился обращаться с чем-то столь ценным. И так они пошли дальше — вдоль пустынной трассы, на фоне промозглого мира, который, казалось, в любую секунду готов был утонуть в собственной жестокости.       Но они всё равно смеялись тихо, переглядывались смущенно, но часто, касались плечами, шаркали ногами почти синхронно, в такт.       И будущее, каким бы оно ни было, на миг становилось не таким уж пугающим.