[SYSTEM ERROR: Rebooting Humanity]

      Холод стерильной зоны всегда казался Ли Минхо чем-то вроде очищающего ритуала — заходишь как человек, выходишь как инструмент. Но сегодня он ощущал себя слишком живым для инструмента. Даже перчатки натягивались не так: пальцы дрожали, хоть он и заставлял себя дышать ровно.       — Забери Хёнджина и отведи пока в жилой отсек, — коротко шепнул он ожидавшему у дверей ассистенту. — Но не оставляй его. Одень максимально тепло, я оставил форму бет в его шкафу. Ждите моего сигнала. Все понял?       Хан молча кивнул и исчез за створкой так быстро, будто растворился в воздухе.       Минхо остался один, поправил маску, закрыл за собой шлюз и шагнул глубже, в предоперационную. Его сразу окутал влажный шум фильтров, яркий свет голубых ламп, приглушённое эхо. Там, где обычно чувствовалась автоматическая, почти механическая рутина, сегодня намерения переплетались, как подземные корни.       У стены стоял хирург — мужчина лет сорока, внешне скучный, незаметный, но с тем особым выражением глаз, которое последние недели Минхо стал узнавать всё чаще. Взгляд тех, кто смотрел на Систему не снизу вверх, а в упор, без страха.       Он качнул головой, усмехнувшись почти тепло:       — Не думал, что дождусь момента, когда ты попросишь меня об услуге. А ведь ты клялся, что такое не случится.       Минхо тоже хмыкнул, коротко и нервно, будто не был готов к этому тонкому напоминанию о прошлом. До сих пор ему было неловко разговаривать с человеком, который когда-то давно пытался за ним ухаживать, пока Минхо ещё был новичком, нанятым в Генезис.       — Времена меняются, — шепнул он едва слышно.       Хирург посмотрел на него пристально, прямо, без попытки скрыть.       — Ты хорошо подготовил все. Совет принял документы. Я даже задумался… а не проворачивал ли ты и раньше подобное с протоколами этого омеги?       Минхо мотнул головой, потом пожал плечом, словно речь шла о какой-то мелочи, а не о настоящем преступлении века.       Коллега вновь растянул губы в усмешке, снял с головы шапочку и спустил маску под подбородок.       — И где теперь спрячешь мальчишку? — он говорил спокойно, почти буднично, но взгляд у него оставался цепким, внимательным, будто хотел просветить Минхо насквозь, как рентген.       Доктор Ли чуть приподнял брови — жестом не театральным, а скорее отработанным, честно удивлённым. Моргнул, намеренно замедлив реакцию.       — О ком ты?       Бета не повелся, лишь тихо, скупо посмеялся.       — Я не дурак, Минхо, а ты не настолько ловок, как думаешь, — мужчина чуть склонил голову и посмотрел на собеседника, сощурившись. — Я слышал, как твой верный подручный вывел моего пациента из зоны подготовки.       Внутри Ли что-то болезненно дрогнуло — то ли страх, то ли странное облегчение. Никогда прежде он не чувствовал, что стоял в центре чего-то большего, чем его кабинет, его долг, его подопечные. Он глотнул воздух чуть глубже, чем нужно, но выдержал тон ровным:       — Ты очень внимателен, хённим.       — Работа такая, — парировал бета. — Ладно. Мне, на самом деле, всё равно. Каждый сам выбирает свою сторону, — он обвел взглядом комнату и сделал паузу, уже поддев перчатки, чтобы снять. — Но Совет всё проверит. Начнут искать расхождения. Что ты планируешь делать дальше?       Минхо на секунду затих, а потом выдохнул коротко, уверенно, как человек, который уже принял решение раньше, чем его о том спросили.       — Дам зерну прорасти, — ответил он и удивился сам, насколько спокойно это прозвучало. Без паузы, без объяснений, без оправданий.       Хирург вновь тихо рассмеялся, почти безобидно, добродушно, даже уважительно, с тем оттенком признания, который редко слышали люди вроде них.       Ли поклонился искренне глубоко, по старым традициям, словно ставил печать благодарности. И ушёл.       Дверь за его спиной не издала ни звука. Она закрылась мягко, осторожно, как будто и сама понимала, что отныне тишина кормила бунт лучше любого крика.

***

      Ассистент Ян почти бежал по коридору, но шаги его оставались бесшумными — привычка, доведённая до автоматизма. Руки держали Чана крепко, но осторожно: одна под локтем, вторая невесомо под рёбрами, словно он касался не человека, не сильного альфы, а чего-то хрупкого, что не следовало трясти слишком резко.       — Осторожно. Здесь порог, — тихо предупредил он, и Чан послушно поднял ногу выше.       Дорога до диагностической зоны всегда казалась бесконечной, но сегодня она была особенно длинной, потому что, возможно, это мог быть их последний совместный путь в привычном виде. Или первый в новом.       Одиннадцатый сел в сферу без единого лишнего вопроса или движения, но Ян чувствовал лёгкое дрожание под пальцами, когда помогал ему опуститься. Не слабость — нервный ток. Живой, в волнении от осознания грядущего.       — Постарайтесь завершить экзамен за пятнадцать минут, — сказал Чонин слишком ровно, чтобы быть естественным. Он поправил положение спинки кресла, словно пытался сделать условия для пациента комфортнее в столь сложной ситуации. — Потом… потом обещали неполадки с электричеством.       Он попытался улыбнуться робко, но искренне, пока прикреплял датчики на висок, на грудь, на запястье альфы.       — Хорошо, если аварийный генератор включится сразу, — продолжил ассистент, пытаясь выдать это за обычный разговор, но сощуренные глаза его были слишком встревоженными. — Но вдруг нет… не хотелось бы, чтобы ваши результаты пропали, верно?..       Чан молчаливо кивнул. Лицо оставалось спокойным, как того требовала Система, но в уголках губ мелькнуло что-то мягкое, почти неуловимое. Под рёбрами затеплилось что-то детское, до боли благодарное. Он очень хотел улыбнуться бете в ответ. Очень хотел сказать ему «спасибо» вслух, громко, ясно. Хотел даже, наверное, обнять и этого юнца, и докторов. И очень хотел дожить до момента, когда смог бы все это осуществить.       Ян Чонин, будто прочувствовав этот внутренний порыв Чана, только быстро отвёл взгляд, проверил экран боковой панели и отступил на шаг.       — Я буду рядом, в комнате наблюдения, — шепнул он, прежде чем закрыл дверцу сферы.       Мир внутри мгновенно стал другим, чуть звенящим, чуть тесным. Интерфейсы вокруг загорелись перед глазами, все до последнего, выводя привычную последовательность из вопросов, уже знакомых, прямолинейных, строгих. И финальным был именно тот, на котором в прошлый раз Чан дал Системе считать ошибку.       Он не собирался повторять ее вновь.       > Что вы почувствовали при контакте с объектом О: физическая реакция, эмоциональная активация, сохранение стабильности, иное?       Удар в грудь — короткий, изнутри — но Банчан не позволил ему подняться к горлу, перехватить дыхание или сбить такт биения сердца. Пальцы уверенно легли на виртуальную кнопку — «сохранение стабильности». Решительно, без паузы, без дрожи.       > Уточните выбранный ответ: испытали ли вы заинтересованность, сексуальное влечение или изменение спектра настроения?       Размеренный, неглубокий вдох. Очередная кнопка — «ничего из перечисленного».       >Результаты сохранены. Показатели стабильны. Завершите тестирование.       И именно в этот момент в глубине Центра что-то щёлкнуло. Цепь замкнулась.       > «ОШИБКА ПИТАНИЯ. АВАРИЙНЫЙ РЕЖИМ».       Свет моргнул. Потом ещё раз. Система тщетно пыталась перезагрузиться. Проверки подлинности отключились, как будто кто-то срезал предохранители одним движением. И Чан понял — не разумом, а где-то под кожей, — что в этот миг кто-то где-то перевернул с ног на голову целую вселенную ради него. Ради его омеги. Ради шанса, который по правилам не полагался никому из них.       Воздух стал электрическим, словно наполненным мелкими искрами. Вслед за этим интерфейс завис, заторможено замигал и перешёл в совершенно другой режим. Никаких эмоциональных триггеров, никаких поведенческих тестов. Только сухая, безэмоциональная надпись:       > «Адаптационный протокол (РЕЗЕРВ)».

***

      Где-то в серверной проползла искра, и незнакомый бета, согнувшийся над панелью, резко дёрнул толстый силовой кабель. В темноте мелькнули короткие вспышки, будто кто-то сделал серию черно-белых фотографий.       — Давай… давай… — прошептал он, задержав дыхание.       Чуть дальше по коридору другой бета — в стандартной форме лаборанта, но без бейджа, тот самый, что дежурил на входе всю ночь, изображая смертельную скуку, — вставил свою метку доступа в считыватель дверного замка. Прибор щелкнул, как старый механический поршень, и мгновенно потух.       В другой секции системный техник, не зная ситуации и даже не подозревая лишнего, активировал «очистку» бэк-лога файлов, позволив камерам захлопнуть матрицы на долю минуты. Они мигнули и больше не включились. В настройках уже отсутствовала функция перезапуска от вспомогательного аккумулятора.       В кабинете Минхо штатный монитор главного компьютера тоже погас, но лишь на один короткий, тревожный миг. А потом свет вновь озарил лицо доктора, и он безотрывно уставился на то, как строка за строкой исчезали прямо у него на глазах. Как кто-то в режиме реального времени переписывал всю историю.       Данные о Хёнджине в базе растворились так, как будто его действительно никогда не существовало. Зато вместо него появился другой номер — О-2100–4-JH, который, согласно отчету, не пережил операцию, не вынес очередной… двадцать второй потери плода.       «Процедура: Изъятие материала — Проведено. Подтверждено контрольным лицом Консилиума».       «Обновление статуса: Дело перенесено в архив».       Минхо протянул руку к крошечным буквам на экране, но не прикоснулся. Просто смотрел, как будто боялся разрушить магию. А затем ожил и второй монитор — на открытой Ли заблаговременно странице альфа-анкеты замельтешили новые вводные: подлинные по форме, ложные по сути.       «Отстранен от Проекта ввиду досрочного завершения».       Секундная заминка, верификация.       «Оценка: Не годен (ВРЕМЕННО)».       «Обновление статуса: Перевод в реестр граждан».       Верификация. Подтверждение.       «Одобрено, документы отправлены на оформление в муниципалитет».       И последняя, самая дерзкая, самая опасная:       «Запрос из Вооружённых Сил: Индивидуальный контракт — Принято к рассмотрению».       Существование Хёнджина исчезло. Он впервые за всю жизнь стал ничьим, то есть свободным. Существование Чана перестроилось. Он сменил хозяина, да, по бумагам, но обрел настоящее имя, то есть неприкосновенность.       Система деактивировалась ненадолго. Жизнь сделала вдох — один, но глубокий. И началась новая реальность — та, где побег уже не был фантазией, а стал неминуемым планом, движущимся вперёд по рельсам, которые все они сами только что проложили.

***

      Вторая секунда после «Адаптационного протокола» была тише самой смерти. Третья — громче взрыва, хотя вокруг по-прежнему стояла стерильная, звукоизолированная тишина.       Сфера издала дребезжащий писк, будто ей в глотку попала металлическая стружка, и открылась сама, но не полностью, лишь приподняв створки ровно настолько, чтобы впустить в неё полоску света.       Чан поднял голову. Дышал глубоко, размеренно, будто каждое движение грудной клетки прокладывало новый путь в теле. Но в глазах его мелькнула искра — та самая, которой у него раньше не было. Взгляд человека, которому впервые позволили представить, что у него есть завтрашний день.       В этот момент дверь смежной комнаты наблюдения слетела с магнитного замка, будто кто-то изнутри ударил по нему током. Ян выскочил оттуда и бросился с усилием разжимать лопасти сферы так яростно, будто давно хотел сломать эту машину. Все, чтобы там смог пролезть весьма немаленьких габаритов альфа.       — Мы… мы должны идти, — выдохнул ассистент и сам удивился, насколько твёрдо это прозвучало.       Чан поднялся с трудом, словно мышечный каркас вспомнил про себя лишь частично, а остальное догоняло рывками. Чонин подхватил его почти автоматически, но уже иначе. Не как ассистент пациента. Как человек, держащий другого человека, чтобы тот не упал в пропасть, которую только что перепрыгнул.       — Сбой длился дольше, кажется, чем планировали, — торопливо бормотал он, помогая Банчану сорвать уже ненужные датчики и тянущиеся провода. — Но доктор Ким подал знак выдвигаться. Ваше тестирование, кстати, засчитано завершённым, я проверил. Мы успели, так что в базе будет числиться, что вы полностью чисты и готовы к службе.       Засчитано. Чан и предположить не мог, что услышит это в таком контексте при столь странных обстоятельствах.       Свет в коридоре мигнул, и Ян чуть испуганно дернулся, усилив хватку. Так резко, что пальцы надавили прямо на желто-зеленеющую гематому у Одиннадцатого на боку. Тот только слегка скривился.       — Не иди дальше, — тихо сказал Чан. Голос был низким, хрипловатым, но в нём лежало новое качество — тяжёлая, спокойная уверенность того, кто наконец перешёл грань страха. — Я помню план. Я знаю маршрут.       Ян кивнул, но не отпустил.       — Я обещал передать вас в руки наставника. Здесь недалеко, поторопимся.       Банчан готов был поклясться, что сердце у него в этот момент перескочило через удар. Не было подходящих красивых и громких выражений в голове, чтобы передать свою благодарность. Но с губ все же сорвалось одно лишь искреннее слово, честное, простое, но ёмкое:       — Спасибо.       Чонин обернулся лишь на долю секунды. Улыбнулся так широко, что глаза его превратились в узкие полумесяцы, а на щеках проступили мальчишеские ямочки. Чан даже не знал до тех пор, что у них было что-то общее, но увидел сходство в самой улыбке, будто в ней отражались оба.       Они вышли в главный коридор диагностического блока — пустой, будто весь персонал одновременно вспомнил, что им срочно нужно быть в другом крыле. Это не было случайностью. Так работали тени внутри Системы: невидимые, но точные, как хирургический шов.       Воздух в лабиринте технических шахт был такой же, как внутри старой металлической трубы — сухой, железный, чуть пыльный. По стенам вились, тянулись бесконечные мотки проводов, часть из них периодически ныряла в потолок, часть скрывалась в решетчатом полу.       Хан ни разу не спускался сюда раньше, даже когда другие новички-стажеры уговаривали ночью, пока старший медперсонал уходил по домам, «пойти послушать, как гудят турбины Центра». Сейчас ему было не до романтики. Теперь каждый шаг отзывался липким, ледяным страхом возможной погони. Он практически тащил на себе Хёнджина, не сводя взгляда со спины своего наставника — доктора Ли.       Омега дрожал, но не от холода, от перегрузки. Мир вокруг него рассыпался. Его личность исчезла из Системы; пустота ещё не успела заполниться чем-то новым. Дикая, необъяснимая радость рвалась через рёбра, но поверх неё накатывали волны тревоги за альфу, за себя, за крошечную жизнь внутри. Он изо всех сил держал заданный бетами темп, но навязчивая мысль крутилась в голове: не причинял ли он ребёнку вред?       — Осторожно, — Минхо шёл впереди с фонарём, который был слишком мощным, чтобы считаться штатным. Он вел их по памяти: поворот, люк, лестница на четыре пролёта вниз, обход датчиков движения. — Здесь решётка плохо закреплена.       — Давай помогу, — прошептал Джисон и подхватил Джина за талию, позволив ему опереться на себя, чтобы переступить опасное место.       — Спасибо… Спасибо вам огромное, — едва различимо пробормотал омега, кусая собственные губы. Голос дрожал от сдерживаемых слез.       Хан осторожно провел ладонью по его волосам — коротко, почти незаметно, невесомо — и почувствовал, как тот вцепился в его медицинский халат чуть сильнее. Храбрился, держался, но на последнем нерве. А значит, нужно было скорее добраться до точки встречи с Чаном.       На третьей развилке они остановились. Перед ними оказалась старая перегородочная дверь между Блоками, вся в царапинах, с облупившейся краской, помеченная серым штампом: «Т-12. НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ». Когда-то через нее проходили медтехники, но потом построили более удобный «переход» над землей, нижнюю линию законсервировали, а документацию, как и многое другое, «потеряли». Теперь створка была заварена швом, грубым и неаккуратным.       Минхо выругался смачно, от души:       — Хах. Проклятье!       Но Хан позади молча вынул из кармана инструмент — смешной, нелепый, почти абсурдный для такой преграды. Нечто среднее между мини-болторезом и отверткой. Но других вариантов все равно не было.       — Доктор?.. — с тихим, нервным смешком позвал он, сжав рукоятку в ладони. — Я один не справлюсь.       Ли посмотрел на него и замер на долгую минуту, не моргая и не дыша. А потом мотнул головой, от чего волосы упали на глаза, и усмехнулся:       — Давай.       Хёнджин отошел на шаг назад ровно в тот миг, как оба беты бросились к двери. Пока один скрежетал по металлу прибором, второй голыми руками пытался поддеть створку, просунуть пальцы буквально на свой страх и риск. Руки, что созданы были проводить ювелирно точные, микроскопические операции, теперь зарывались в грязь и ржавчину.       Джин громко сглотнул, брови его надломились. Он уже готов был ринуться на подмогу, как вдруг… Последний кусок сплава треснул. Створка рывком распахнулась от того, как сильно Ли тянул ее на себя, от чего бета едва удержал равновесие, чтобы не упасть.       Все трое уставились в темноту, без единого слова, без лишнего движения. Слышно было только сбитое дыхание бет и бешеный стук омежьего сердца.       — Быстрее, — приказал Ли, очнувшись от неподдельного шока, что им действительно удалось. — Мы уже потеряли драгоценное время.       Хёнджин вдохнул глубоко, словно готовился шагнуть с обрыва, и влез внутрь первым. Узкое пространство коридора, холодный металл под ладонями, которыми ощупывал стены, различимое эхо. Он ощутил спиной: Хан последовал за ним, удерживая фонарь так, чтобы видно было хотя бы в радиусе метра. Но шагов третьего не было.       Джисон остановился и резко повернулся, насколько это было возможно в столь стесненном положении. Он увидел, что доктор Ли остался стоять снаружи. Его испачканные руки заметно дрожали, свет отбивал блики на лице, которое вдруг приобрело такое неожиданное выражение… почти нежное.       — Вы… ты не пойдёшь с нами, Минхо? — Хан услышал, как надломился его голос. Почувствовал, как пульс отбил по вискам непозволительно громко. Он, должно быть, на подкорке уже знал, что услышит в ответ.       Минхо улыбнулся странно мягко — редкой, почти застенчивой улыбкой, нелепо красивой на его строгом лице.       — Я найду вас позже. Когда будет безопасно.       Он встретился взглядом с обернувшимся Хёнджином. Перевёл его на растерянного Джисона. Одним жестом, тихим и уверенным, приказал им двигаться дальше. Губы сложились в различимое «вперед».       Хан кивнул коротко, не как на прощание, а в качестве обещания. Прежде чем Ли захлопнул тяжёлую дверь, заставив воздух содрогнуться от металлического удара.       И, хотя Джисон и Джин уже этого не видели, но… Минхо просто опустился прямо на пыльный пол и прислонился спиной к этой самой двери. Будто хотел стать последним барьером между ними и погоней. Как живая задвижка, настоящий замок — не цифровой, а добротный, стальной, который невозможно обойти.       Он не геройствовал, лишь выбрал, где хотел оказаться, когда их всеобщее будущее окончательно изменится.       Тем временем Чана вели другой дорогой, более прямой, но гораздо опаснее. Он был слишком заметен, слишком узнаваем. Чонин тщетно пытался выглядеть непринужденно и держал его под руку, как будто сопровождал пациента на физиотерапию, а не на побег из ультра-безопасного исследовательского ядра, где за каждый неправильный шаг могли вышибить мозги без протокола.       Сзади всё время мерещились голоса надзирателей — то ли эхо, то ли паранойя, но оба вздрагивали от каждого далёкого стука.       Доктор Ким появился из ниоткуда так внезапно, будто материализовался из воздуха. Или стоял за углом всё это время в ожидании их и того момента, когда все линии плана соединились бы в нужной точке. Он оглядел коридор слишком тщательно, слишком подозрительно и шагнул навстречу.       — Быстрее, — выпалил Сынмин почти беззвучно, вытащив руки из карманов. В одной сверкнул небольшой шприц.       Он схватил Чана за плечо, резким движением оттянул ворот формы и оголил кожу на шее. Альфа дёрнулся, не успев даже вдохнуть. Любые вопросы застряли поперек горла, не смогли пробиться сквозь напряжение, которое за последние сутки стало его второй сущностью.       Короткая игла вошла ловко, плавно, почти до основания. Ким уставился на нее пристальным взглядом, вгоняя препарат точно в сосуд, после чего сразу принялся проминать пальцами место укола, оценивая накатывающий эффект. По ощущениям Чана это было… что-то посильнее обычных обезболивающих. Слишком мягкое, слишком быстрое, слишком тёплое.       Через секунду шприц уже глухо покатился по полу, а из другого кармана Ким достал маленький хирургический скальпель.       Взмах — быстрый, почти бытовой — и Чан рвано выдохнул сквозь зубы, почти зверем зарычал, едва контролируя себя. Кровь побежала тонкой, стремительной дорожкой от разреза к ключице, потом вниз, под одежду, по груди. А Сынмин вцепился пальцами в магнитный датчик, тот самый, что отслеживал все: местоположение, пульс, уровень гормонов. Крепеж был встроен глубоко, с микро-крючками. И когда Ким вырвал его, это было не «аккуратно» — это было решительно, коротко, резко, больно, несмотря ни на что.       Банчан пошатнулся, едва удержавшись на ногах и с усилием зажмурившись. Руку перехватил кто-то сбоку — вероятно, ассистент Ян — и сжал обеими своими ладонями в попытке успокоить. Доктор же безжалостно быстро шлёпнул альфе на шею большой квадратный медицинский нано-пластырь. Тот затянул края кожи мгновенно, оставив багровые следы, как ожоги.       — Так, теперь слушай внимательно, Чан, — голос у Кима был снова ровный, собранный. — Через три дня тебе обязательно нужно прийти в то место, о котором я говорил. Военные будут ждать. Если не явишься, потеряешь шанс хоть как-то устроиться. Работу, деньги… безопасность. Тебя объявят в розыск уже официально.       Сынмин выдохнул тяжело, неожиданно по-человечески, вытирая чужую кровь о свой безупречно белый халат. Красные пальцы оставляли разводы — как следы его выбора, часть его вины.       — Брат переведёт тебя в максимально дальний военный городок. Я предупредил его, что у тебя «плюс один». Неофициально. Вы должны исчезнуть. Твоя задача — спрятать Хёнджина, пока тут всё не уляжется. И… — Ким замялся на долю секунды. — Пока не родится ребёнок.       Последняя фраза отозвалась сильнее, чем вырванный датчик. Чан моргнул, будто мир на миг стал ярче — или темнее, трудно сказать. Незаметная улыбка тронула губы, скользнула еле видимой тенью. Он кивнул.       Может, он действительно давно уже сошёл с ума. Но если так, то именно это безумие сейчас удерживало его на ногах.       Большой фильтрационный туннель. Он был древний настолько, что его никто толком не обслуживал последние десятилетия. Округлые бетонные стены местами вздулись, под потолком висели клочья пыли, которые дрожали от постоянного низкого гула вентиляции.       Высота была едва два метра: неосознанно приходилось пригибаться, чтобы не задеть что-нибудь. Пол покрывала какая-то прозрачная жидкость с резковатым, химическим запахом — она была холодной и доходила почти до щиколоток. Воздух стоял влажный, тяжёлый, пахнущий железом и сыростью старых инженерных кишок мегаполиса.       Первым появился Хан. Он ногой вытолкал проржавевшую решётку так, что она скрежетнула, будто жалуясь на судьбу, оторвалась и упала наземь, подняв высокие брызги. Лишь после он спрыгнул из вертикального колодца и тут же поднял ладони вверх, готовясь поймать Хёнджина. Тот повис на последней металлической перекладине лестницы, коротко взглянул вниз и, зажмурившись, с коротким визгом упал прямиком в руки беты.       — Ты в порядке? — выдохнул Джисон и виновато улыбнулся. Его руки ощутимо дрожали от адреналина, он боялся оплошать, но не уронил омегу. Джин же трясся так сильно, что казалось, зубы его стучали громче сирены где-то наверху, в основном здании Генезиса. Но он кивал раз за разом, как будто это был единственный механизм, которым он мог сейчас управлять.       Они присели к стене, почти сползли по ней — плечи ходили вверх-вниз, воздух с шипением вырывался из легких. Казалось, можно было позволить себе пять секунд, чтобы перевести дыхание. Может быть, даже шесть. Мир и так трещал по швам, что ему какая-то лишняя секунда.       Но шаги, твердые и уверенные, разрезали тишину так резко, будто кто-то ножом перерубил их хрупкий покой. Они приближались, усиливались, откуда-то из-за поворота. У Джисона с Джином сердца готовы были отправиться в свободное падение.       Бета первым пришёл в себя, резко сорвал фонарик с шлевки ремня, сунул омеге в ладони и почти бессильно выдохнул:       — Подожди здесь…       Но тот будто даже не услышал. Вместо того чтобы спрятаться, резко вернул его обратно, почти ткнул ассистенту в грудь. Выпрямился в полный рост — худой, мокрый, перепуганный, до тошноты уставший, но вдруг такой решительный. Глаза его блестели, подбородок дрожал, но он стоял. И потом без страха, без раздумий, без доли сомнений бросился вперёд, в сторону источника звука. Как будто прежде его держали на цепи, но теперь эту цепь наконец сорвали.       Бежать было почти больно. Слишком долго Хёнджин мечтал об этом моменте. Слишком долго жил надеждой, поддерживая себя одним единственным образом: Чан где-то там. Ищет его так же яростно.       Омега не мог больше ждать. Не мог оставаться на месте. Не мог дышать, пока не увидел бы его. И он, конечно же, узнал бы своего альфу где угодно, даже в кромешной темноте подземного ядра, среди тысячи шагов и тысячи запахов. Это было не про зрение, не про инстинкты. Это было как невидимая артерия, натянутая между их телами — если один дёрнется, второй почувствует. Как единая линия судьбы между душами. Одна на двоих.       И, когда Чан вышел в пятно слабого света, там, где коридор делал едва заметный изгиб, то тут же замер. Остановился лишь на секунду, буквально на вдохе. Обернулся через плечо, будто не верил собственному чутью, что омега… его омега… настоящий… живой… был всего лишь в десяти шагах.       Но тот уже рвался к нему со скоростью выстрела и влетел с силой, вжался отчаянно. Руки обвили широкие плечи, пальцы вцепились в ткань мокрой одежды, тепло чужого тела ударило, как солнечный свет после долгой тьмы. Чан, крепко зажмурившись, намертво прижал его к себе. Ладони легли на талию, скользнули по пояснице, руки обвили весь его хрупкий корпус.       Хёнджин отстранился лишь на дюйм и поднял глаза. Глаза, которые больше не числились ни в одной базе.       Чан посмотрел в ответ. Взглядом, что говорил громче любых слов.       Если бы только у них было время — хоть лишняя минута, хотя бы половинка от нее — они бы утонули в запахах друг друга, в жадных объятиях, в поцелуях. Зарылись бы носами в шеи, вдохнули глубоко-глубоко насыщенные феромоны, счастливые, несмотря на трудности. Но у них был только этот краткий миг — один вздох. Одно прикосновение губ Чана к щеке Хёнджина — смазанное, почти спешное, но невероятно нежное. Только мгновение, в котором омега тихо всхлипнул, потому что щемящая радость не помещалась внутри.       — Идите. Дальше вы сами, — пробормотал Джисон, неловко заламывая пальцы за спиной. — Найдите выход… Будьте здоровы и счастливы. Живите, просто живите, черт… Вы это заслужили.       Он говорил и пятился назад, отступал в полумрак. Будто случайно стал свидетелем чего-то настолько личного, настолько ценного, что просто не имел прав быть причастным к этому моменту. Не страх толкал его — уважение. Та редкая тишина, с которой смотрят на первые ростки весны после слишком долгой зимы.       Чан взглянул на Хана коротко, благодарно, так, что того будто ударило теплом в грудь. Но почти сразу альфа повернулся к Хёнджину, к тому, ради кого он прошёл весь этот ад.       На лице омеги отражалась смесь трепета и упрямства. Страх, но не ужас, скорее дрожь от неизведанного. Немного тревоги, но ни намёка на отчаяние. И огромная надежда — такая, что будто светилась в темноте, освещая им путь лучше любого фонарика.       Чан протянул руку медленно, будто боялся, что реальность исчезнет, если он поторопится. Хёнджин вложил свою ладонь сразу уверенно, почти резко, как человек, которому больше некуда было бежать, кроме как навстречу любви. Их пальцы сплелись, как замок, который всю жизнь ждал правильного ключа. Джисон только хмыкнул, отвернувшись, чтобы не выдать, как у него защипало глаза.       — Готов? — шепотом спросил альфа, чуть наклонившись к омеге. Джин едва заметно кивнул, вдохнув глубоко, словно пытался выхватить достаточную порцию кислорода, чтобы найти в себе новые силы для очередного рывка.       И они сорвались с места. Побежали сначала тяжело, по неровному каменному полу, где каждый шаг отдавался брызгами и глухим эхом. Потом быстрее. Легче. Свободнее. По огромному, древнему туннелю, который десятилетиями считался ненужным, лишним, мёртвым, а сегодня вдруг стал дорогой. Их дорогой. К выходу, к ветру, который впервые коснётся их просто так, без разрешения, без контроля, без барьеров Системы. К будущему — неизвестному, дикому, но теперь настоящему.       И в этом беге, в этом гулком дыхании двоих, было что-то нечестно красивое. Что-то, ради чего стоило пережить все это.

***

      Ким работал быстро, но внутри у него была та самая ледяная, спокойная злость, которая появляется у людей, когда уже всё решено и обратной дороги просто не существует даже теоретически.       Кабинет трещал от напряжения. В коридорах уже слышны были чужие голоса, короткие приказы, шаги службы безопасности, которые шарили по этажам, как встревоженный улей. Где-то дальше хлопнула дверь, слишком резко, чтобы это было обычным движением.       Сынмин не реагировал. Он сидел за компьютером, пальцы двигались по клавиатуре резкими, отточенными ударами. На экране стремительно мелькали окна: архивы, таблицы, аудио-записи, графики наблюдений. Всё то, что он собирал годами, всю ту науку, которую заставили поставить на службу не тем, кому следовало.       Он открывал один каталог за другим и удалял. Сразу. Не отправлял в корзину — чистил окончательно, с перезаписью. Стирал привычные, почти родные файлы так хладнокровно, будто резал по живому, но знал: иначе было нельзя. Его личные заметки, дополнения по Проекту, копии докладов, из-за которых он не спал ночами — все оказалось стерто в ноль. Данные о пациентах тоже. Каждый удалённый файл казался маленькой вспышкой освобождения.       Доктор перешел к последнему блоку данных — к тем, которые касались Чана. Рука зависла на долю секунды. Он даже улыбнулся уголком губ, будто прощался. Курсор моргнул. Файлы исчезли. Компьютер выдал короткое подтверждение, что система пуста. Вирусы-заглушки, поставленные заранее, начали раскручивать финальную очистку — теперь никто, ни одна группа экспертов не восстановила бы то, что он сделал.       Ким откинулся на спинку кресла, провел ладонью по лицу. Впервые за весь день сделал глубокий вдох, медленный выдох. Ощущение складывалось такое, будто он выжег за собой мосты, но наконец перестал тянуть на собственном горбу вереницу сделанных ошибок.       Он отрешенно встал.       Пальцы нащупали на груди жетон-допуск — тяжёлый, металлический, с голографической меткой. Абсолютный символ принадлежности Системе. Он снял его и опустил на стол. Рядом упал пластиковый бейдж. На табличке ещё сияло его имя: Доктор Ким Сынмин. Имя, которое служило Генезису дольше, чем самому себе.       Бета задержал взгляд на этих двух вещах в последний раз. После чего развернулся и вышел из кабинета — за дверью и до того слышались шаги охраны, направляющиеся в его сторону. Но Сынмин встал ровно, спокойно, даже немного величественно, как человек, который сам выбрал момент своего ухода и больше никому не принадлежал.       Он не оглянулся. Это место перестало быть его лабораторией ещё в тот момент, когда он нажал кнопку удаления в первый раз.       Хан вылетел из подземного коридора так, словно его выбросило давлением, будто сама Система по глупости решила ускорить его побег. Запасной выход открылся с мерзким металлическим скрежетом, и бета едва успел просунуть плечо, затем грудь, потом вывалиться наружу, цепляясь за влажный бетон ладонями.       Воздух снаружи был холодным, хлёстким, совершенно другим. Свежим, пахнущим дождем и ночным городом. Он обжигал лёгкие, но Джисон втягивал его жадно, будто только что вынырнул из-под воды.       Время больше не казалось тягуче-растянутым, наоборот, словно обрушилось на него и теперь ускорялось от секунды к секунде.       Он услышал позади глухой шум — кто-то проверял соседние помещения, кто-то пытался понять, куда делся бета. Система ощутила брешь. Хан же сделал то, что подсказывало ему тело даже без участия разума — побежал. На полной скорости, как в академии, когда инструктор вопил им в спины, что беты не имеют прав уступать хоть в чем-то альфам. Глупость, конечно, но Джисон все равно старался. Он обязан был двигаться быстрее собственной паники.       Первыми отлетели в сторону смарт-часы — он сорвал браслет движением, которое ещё час назад казалось невозможным. Экран треснул, неразличимо ударившись об асфальт. Следом — бейдж. Лента цеплялась за воротник до последнего, но Хан дернул ее сильнее, через голову, и швырнул куда-то под припаркованный электробус.       Халат — белый, длинный, символ лаборатории — мешал больше всего. Он цеплял колени, тяжелил плечи. Джисон бежал вдоль сервисного проезда и стягивал халат прямо на бегу: сначала расстегнул верхние застёжки, но пальцы дрожали, и тогда он просто схватился за ткань и сорвал её вниз, словно сбрасывал кожу. Белое полотно слетело с него, взметнуло в воздухе и упало в лужу возле мусорного контейнера.       Бывший ассистент почти рассмеялся, но не от радости, от нервов, от дикого ощущения, что делал что-то абсолютно немыслимое. Тело прыгало в ритме сердца: быстро, резко, так, будто нельзя было останавливаться.       Позади остался Генезис, впереди были огни города. Не яркие, как в центре, но живые. Асфальт под ногами сменился брусчаткой, потом плиткой, потом снова асфальтом. Где-то позади завывала сирена — ещё не по его душу, но близко.       Он не был героем. Не был беглецом. Он — просто парень, который выбрал сторону. С чистой совестью и верой в любовь.       Чанбин выбежал из своей комнаты, едва успев натянуть на плечи куртку поверх тонкой форменной футболки. В коридоре творился немыслимый хаос: красные лампы мигали, сирена била по перепонкам резким, рваным воем, и воздух будто дрожал от снующих по этажу людей.       Пахло тревогой. И озоном — будто автоматика где-то уже перегрелась, электрика замкнулась.       Альфа успел сделать лишь один шаг вперёд, и в ту же секунду мимо него пролетел ассистент Ян. Не просто быстро прошел — пронесся, как стрела, снося всех на своем пути. Чанбин успел только увидеть, как тот вздернул очки с носа куда-то наверх, на голову, пока в другой руке стискивал что-то вроде коммуникатора.       — Ассис… — крик почти утонул в сирене, сорвался на неразборчивый хрип. — Ассистент Ян…       Но тот даже не обернулся и пропал за углом, там, где уже слышны были сдавленные крики охраны.       Чанбин стоял секунду. Другую. На третьей у него под кожей зашевелилось то знакомое, раздражающее, чисто альфье желание пойти разбираться: выбить дверь, заткнуть динамики, схватить за грудки первого попавшегося и потребовать объяснений.       Он уже почти сделал шаг… но что-то внутри перещелкнуло. Как будто мысль, которую он носил на периферии сознания, наконец-то сложилась в цельную картину.       Сирена. Суета. Слухи о странной активности внизу. Чан.       Ноги сами потянули его налево по коридору, к соседней двери, к жилой комнате друга — тихой, аккуратной, слишком правильной, как и сам её владелец.       Чанбин остановился перед электронной панелью. Лампочка над ней мигала нестабильно, как и всё сегодня. Альфа не был даже уверен, что имел право знать наверняка. Не уверен был, что хотел видеть доказательства. Но ладонь сама легла на сканер.       Система быстро распознала его отпечаток, выдала короткий писк — доступ разрешён. Конечно разрешён: они оба числились в одной категории, ходили на процедуры по идентичному расписанию, у них даже циклы почти всегда совпадали. Чанбин, наверное, отчасти из-за Чана так старался попасть в Высшую группу, чтобы не расставаться с единственным адекватным человеком в окружении.       Дверь скользнула в сторону. А внутри… Беспорядок. Не просто разбросанные вещи — настоящий хаос. Матрас сдвинут, шкаф открыт, часть одежды исчезла, часть оказалась брошена прямо на постель. А на самом верху лежала форма Платинового сектора: идеально выглаженная, безупречная, такая, в какой Чан должен был пойти на ужин вечером. Никто бы её не бросил вот так. Чан — уж точно нет.       У Чанбина медленно приподнялись уголки губ. Это даже не было настоящей улыбкой, скорее ухмылка, тень удовлетворения, которая скрывала внутри себя целый шторм догадок.       Он сделал полшага назад. Потом ещё один.       Дверь мягко начала закрываться, словно решила — он увидел всё, что хотел. И когда створки сошлись, навсегда захлопнув эту комнату, Бин хмыкнул тихо, почти радостно, будто подтверждая собственный вывод:       Да. Этот парень ушёл. И ушёл не один.       Сирена уже стихала. будто Система признала поражение и перешла в режим сухого, глухого восстановления. В лабиринте технических уровней всё ещё вибрировал воздух, будто сама станция не могла поверить, что кто-то посмел сбежать из её идеально просчитанных стен.       Минхо сидел, согнув колени, обхватив их руками, как человек, которому впервые за много лет позволили отдохнуть. Ладони были в пыли, ногти в грязи, под ногами — тонкая дрожь от работающих турбин. Металл двери упирался ему в лопатки, тепло от его тела прогревало холодный шов — ржавый, неказистый, но ставший последней линией обороны.       И тут послышались тяжёлые, хорошо отмеренные шаги, как паттерн в старом маршевом алгоритме. Пятеро. Нет, шестеро. Чёткая геометрия движения, синхронность, как будто ими управляли не люди, а программа. Одинаковые чёрные перчатки, одинаковые маски, скрывающие половину лица и импланты на висках — голубые, холодные, светящиеся — прямая связь с Советом.       Один бета шагнул вперёд. Раздался глухой щелчок: приклад ударил по кожаной перчатке в жесте обозначения, предупреждения. Начался протокол задержания.       — Ли Минхо, — проговорил он безэмоциональным голосом, будто диктовал диагностический отчёт. — Вы отстранены от должности. Прошу пройти с нами и не оказывать сопротивления.       Доктор поднял взгляд. Не дрогнул, не сжался, не попытался встать. Наоборот, в глазах его вспыхнуло что-то странное. Не вызов, не гнев, а неуловимое, тихое удовольствие. Усталое, но настоящее. Как будто он ждал не просто этого момента — ждал именно таких слов, такого тона, такой фиксации.       Справа один из охранников переступил с ноги на ногу неловко, будто заметил слишком поздно отодранный металлический шов по краю двери, понял, что она была вскрыта. Ещё двое крепче сжали оружие, взгляды под масками метнулись в сторону туннеля — туда, где никто уже не прятался, не шумел, не ждал.       Они опоздали.       Минхо чуть наклонил голову жестом ленивым, почти насмешливым.       — Я как раз закончил, — бросил он тихо, коротко, даже не глядя на кого-то конкретно. Пожал плечами почти равнодушно, но бровь его дернулась вверх, словно он комментировал чью-то глупую попытку помешать им свершить неизбежное.       Он — их время. Он — пробка в горлышке бутылки.       Он — залог того, что Чан и Хёнджин, вероятно, были уже далеко.