Долгой и счастливой жизни

Чангюн свернулся на краю дивана, укутавшись в старый плед и оставив снаружи они только глаза. Он походил на вымокшего под дождём дрожащего котёнка. Окно было чуть приоткрыто, и с улицы с ветром входила прохлада ранней осени, чуть качая чёлку у Чангюна на лбу. Он взглянул в окно: по двору кружились от ветра жёлтые листья, приземляясь затем на другой бок поверх кучи таких же. С улицы доносились весёлые крики мальчишек, не знающих, куда деть свою энергию. Слов было не разобрать, но их воля к жизни ощущалась даже через стекло. Причиной этого шума был — и думать не надо — сын соседей, Ли Чжухон, который был старше Чангюна на несколько лет. Он притягивал взгляд, так что Чангюн смотрел, не отрываясь. Он мотался туда-сюда, как ветер, и волосы от пота липли ко лбу. Он так заливисто смеялся, что пасмурное осеннее небо, казалось, стало светлеть. Чангюн бездумно ковырял пальцами ворс пледа. Он вспомнил, как, будучи младше — лет в пять или шесть примерно, — так же глядел в окно. Тогда Чжухон заметил его застенчивые наблюдения и, долго не раздумывая, оставил друзей и поднялся к ним в дом, чтобы постучаться к Чангюну. Маленький Чжухон оказался у них на пороге, розовощёкий, пахнущий потом и солнцем. И его голос был таким звонким. — Гюн-а, хочешь поиграть с нами? Чангюн был тогда простужен и стоял, укутанный мамой весь и похожий на рисовый пирожок со своим тянущимся по полу пледом. Он робко покачал головой. Но Чжухон не ушёл. Он встал у двери и принялся рассказывать о том, какая неразбериха сейчас происходила во дворе, — так живо и красочно, что Чангюн, прикрывая рот рукой, тихо смеялся. А потом это вошло у него в привычку. Когда Чангюн был не настолько болен, чтобы только лежать в кровати, Чжухон то и дело находил повод вытащить его из пропахшей лекарствами комнаты — то за муравьями понаблюдать на лестничной клетке, то прийти в гости и поесть фруктовых конфет. Имея, кажется, какие-то природные способности на это, Чжухон смог пробиться через барьер молчаливого болезненного Чангюна. Скрип толкнутых кем-то железных ворот во двор заставил Чангюна навострить уши. Это был Чжухон. Судя по всему, он только что играл на улице: с лица ещё не сошла краснота после бега, волосы были влажными и липли ко лбу, а в руках был тот самый старый футбольный мяч. Он поднял голову и тут же выхватил детский силуэт в окне второго этажа. Чжухон смотрел, раскрыв рот и показывая белоснежные зубы, а потом энергично замахал Чангюну рукой. И его улыбка не принимала возражений; она была похожа на солнечный луч, проникающий через облака осенним днём и освещающий каждый уголок в сердце Чангюна. Он подтянул плед повыше, накрывая большую часть лица. Ему тоже хотелось помахать, но руки были такими слабыми, что не поднимались. Он мог лишь вяло качнуть ими, что, однако, всё же сгодилось в качестве ответного приветствия. Чжухон заулыбался шире и замахал теперь уже обеими руками — и лишь после этого поспешил к себе домой, всё уменьшаясь и уменьшаясь своим бегущим силуэтом. Ветер из окна стал прохладнее, и Чангюн вжал голову в плечи, кутаясь крепче в старый и уже почти родной, пусть и тонковатый плед. Он смотрел вслед Чжухону и слышал далёкие крики веселящихся ребят. Чувство одиночества, которое было не описать словами, проникало в голову и пробирало до костей, подобно прохладе с улицы. Между ним и Чжухоном было окно, плед и непреодолимая пропасть под названием «здоровье». Из-за этой пропасти Чангюн никогда не мог попасть в мир веселья и шума — туда, где жил Чжухон. А время текло бесшумно, накладываясь на реальность, как новые кольца старой акации в углу двора. Чангюн с Чжухоном выросли в мгновение ока и, сбросив незрелость, шагнули во второй десяток лет. Тело Чангюна всё ещё напоминало какой-то запущенный измерительный прибор, реагирующий на смену времён года. Ему всё ещё было сложно в это время; простуда и лихорадка следовали за ним тенями. А Чжухон будто бы не менялся, оставаясь таким же солнечным хёном, — он разве что стал сильнее и шире в плечах. Его искренние улыбки излучали тепло и преданность. Он, будто дерево, пустил корни рядом с Чангюном и тянулся всеми ветвями и листьями к своему болезненному младшему, укрывая его под собой. Недалеко от кампуса открылся корейский ресторанчик, уже успевший получить много хороших отзывов. Говорили, что там восхитительный соевый соус. Одним пятничным вечером Чжухон схватил только вернувшегося из библиотеки всё ещё серого Чангюна и, не принимая возражений, потащил туда. — Весь день сидишь с книжками, у тебя скоро конечности атрофируются. Это место только открылось, хён тебя угостит. Пошли восполнять водно-солевой баланс, — Чжухон уговаривал его всеми правдами и неправдами и тянул за плечи. Чангюну, окутанному чужим теплом и силой в руках, было немного не по себе; он застыл, но не спешил вырываться. С вечерним ветерком он почувствовал соблазнительные запахи жареного и едва уловимый аромат стирального порошка, который шёл от Чжухона. За дверями ресторанчика всё кипело; с большим трудом им удалось найти свободный столик в углу. Изучив меню вдоль и поперёк, Чжухон заказал курицу в фирменном соевом соусе и пару банок колы. — Все так этот соус нахваливают! — улыбнулся Чжухон, открывая колу. Из банки, вторя его весёлому настроению, зашипели газы. — Сейчас попробуем, тебе должно понравиться. Чангюн сделал крохотный глоток из холодной банки и почувствовал, как зашипело на кончике языка. Он наблюдал за Чжухоном, который ловким движением перекладывал себе в тарелку самый большой кусок курицы, покрытый тёмно-красным соусом. Вокруг было шумно; за соседним столиком целая толпа таких же молодых ребят, по всей видимости, что-то отмечала, громко переговариваясь и поднимая выпивку. Под взглядом Чжухона они чуть поутихли — и тот тепло улыбнулся, словно смотрел какое-то оригинальное представление. А потом из-за их стола поднялась симпатичная девушка в яркой толстовке. Она взяла бокал, подошла к ним неровными шагами и просияла. Оказалось, её интересовал Чжухон. Она без стеснения поставила бокал перед ним и проговорила звонко, не переставая улыбаться: — Оппа! Мы так и не поблагодарили тебя за помощь на мероприятии в прошлый раз! Так что это тебе! Чангюн чуть сжал в руке банку колы; ладонь закололо от холодного металла. Он опустил глаза в свою тарелку, где лежал напитанный густым соусом кусок курицы. Его красный цвет почти что резал глаза. Чангюн услышал ответный смех Чжухона. В его голосе звучало тепло, которое Чангюн отлично знал: — Ой, да было бы за что! Всё в порядке, — и сразу за этим раздался звон чокающихся бокалов. Девушка снова звонко рассмеялась. Чжухон всегда был таким. А Чангюн не заметил, как проткнул палочками свой кусок курицы. Чжухон со всеми был одинаково тёплым — как кондиционер. Он излучал свет и тепло во все стороны сразу. Бабушка Ван у соседей потеряла кошку — так Чжухон весь день её ищет; у кого-то на факультете проблемы с исследованием — и Чжухон жертвует своими выходными, чтоб ещё разок пройтись по всему материалу с самого начала; даже когда у сына продавца в их магазине с фруктами что-то не получалось с домашкой, Чжухон мог полдня просидеть на корточках у порога, чтобы всё ему разъяснить. Его доброта и отзывчивость не знали границ или предвзятости; он, как солнце, освещал всю землю целиком. Кусок курицы в тарелке был уже изорван вилкой — и Чангюн вдруг понял, что уже не хочет есть. Чувство мягкости, которое продлилось так недолго и к которому он сначала даже не тянулся сам, исчезло, как лопнувший пузырь. А кислое чувство утраты, похожее на тонущие в коле кусочки льда, медленно проникало внутрь, к желудку. Чангюн украдкой поднял глаза и быстро посмотрел на Чжухона. Тот разговаривал с девушкой, отвернув голову. Тёплый свет фонарей очерчивал его профиль, смягчая ещё сильнее, но не забирая его задумчивое выражение. Уголки губ Чжухона не опускались, демонстрируя знакомую уже всем согревающую улыбку. Эта улыбка столько раз согревала мрачные дни Чангюна. Он опустил голову и начал быстро-быстро впихивать в себя куски курицы, которые были разбросаны по тарелке после его палочек. Во рту расцвёл насыщенный остро-сладкий вкус фирменного соуса — и всё же он почему-то показался Чангюну едким. Он жевал так старательно, словно хотел измельчить зубами и нахлынувшие эмоции. Прожевать их и проглотить. За окнами сгущалась ночь, и шум в ресторане, казалось, сгущался тоже. Чжухон наконец закончил обмениваться любезностями со студенткой с соседнего столика; он повернулся обратно, не теряя своей вечной улыбки, и с естественным видом продолжил есть. — Ну как? Что, не понравилось? Я смотрю, ты так и не сдвинулся, — он кивнул на тарелку Чангюна, которая едва ли пустела. Чангюн покачал головой и с трудом проглотил всё, что насовал в рот. Он чувствовал странный ком в горле. — Не, это довольно вкусно, — он замолк, ощутив вдруг такую глубокую усталость, что голос просто не шёл дальше, стихнув. — Может, всё дело в том… что я устал. Чжухон тут же опустил свой кусок в тарелку, сведя по привычке брови. В его лице смешались забота и напряжение, близкое к условному рефлексу. — Устал? Тогда давай возвращаться. Такси вызовем? — он уже давал официанту знак принести счёт. — Да не, давай пешком. Тут идти-то… — Чангюн смотрел, как Чжухон быстро находит qr-код и сканирует его, чтобы заплатить, как складка между бровей — верный признак его волнения — становится ещё заметнее. Но жидкая печаль в сердце не рассасывалась — она, будто вьюн, окутывала Чангюна ещё крепче. Эта забота — она была, бесспорно, искренней, но только что Чжухон так же искренне улыбался девушке за соседним столом. Чжухон искренне готов был помочь любому и, казалось, никого не выделял. А Чангюн — ну какое ему особое место для такой доступной заботы? Он для Чжухона мог быть лишь опекаемым болезненным младшим, живущим по соседству с детства — только и всего. Обратная дорога не заняла много времени, однако ночные краски уже успели полностью опуститься. Осенний ветер пробирал Чангюна, залезая под тонкое пальто. Он шёл, втянув голову в плечи, и шагавший рядом Чжухон быстро это заметил. Он остановился и с совершенно естественным видом снял с шеи тёмно-синий шерстяной шарф. — Как ты легко оделся, — в его голосе сквозил упрёк, но это снова скорее была чистая забота. Не принимая возражений, он повязал Чангюну шарф, ещё хранящий его тепло. Его руки двигались так быстро, что Чангюн и опомниться не успел. Шарф был овечий — мягкий и толстый, он закрывал от холодного ветра. А ещё на нём остался запах Чжухона — тепло, подсушенное на солнце и отдающее мылом. Это было будто бы дыхание самого Чжухона где-то совсем близко, обнимающее незаметно и быстро согревающее шею и подбородок. Чангюн замер. Тепло шарфа касалось его крохотными электрическими разрядами и проникало под холодную кожу, направляясь прямо к сердцу. Он почувствовал, как пальцы Чжухона коснулись шеи — коротко, но успев обжечь так, что у Чангюна перехватило дыхание. Кровь прилила к голове и тут же отхлынула, оставив головокружение и стук в висках. Чангюн опустил глаза, не решаясь смотреть на Чжухона, который был так близко, и вперил взгляд в освещённый фонарями участок асфальта под ногами, словно там можно было найти какую-то подсказку. — Вот так, — сказал Чжухон, поправив шарф, и довольно похлопал Чангюна по плечам. Его голос звучал так непринуждённо. — Теперь не замёрзнешь. Пошли! Шарф мягко прилегал к шее, окутывая Чангюна чужим теплом. Он начал двигать задеревеневшими ногами, чтоб не оказаться у Чжухона за спиной. В лицо бил ветер, и Чангюн должен был поёжиться, но благодаря шарфу он чувствовал себя будто в котле. Он слышал слишком громкий стук собственного сердца, который здесь, посреди безмолвной улицы, казался ещё более громким. Стук за стуком — сердце толкалось в груди. Чангюн сжал губы, боясь, как бы это сумасшествие могло быть слышно не только ему — тогда его секрет будет раскрыт. Этот секрет появился в сердце Чангюна после того вечера. Чувство, необъяснимое словами, — его следовало закопать глубоко в земле, как семечко, и ни за что не выпускать на свет. Мир Чжухона был слишком широк. Его солнечного света хватало на всех — но Чангюн был лишь крохотным кусочком мха, который вырос у самого края этого мира и привык к прохладе и тени. Прямых солнечных лучей он не переносил. Но может быть, стоило лишь пропустить их между ветвями и листьями — и сразу стало бы хорошо. Жизнь продолжалась; Чангюн упорно молчал и сохранял внешнюю невозмутимость. Он по-прежнему открывал Чжухону дверь, когда тот приходил, и спокойно слушал его рассказы о делах на учёбе и работе, или тихо благодарил, если тот приносил ему разные мелочи. Но он уже не задавал вопросов, как постоянно делал в детстве, а лишь наблюдал за яркими буднями Чжухона, словно его улыбка могла выжечь потаённые мечты. Зима подходила к концу; воздух был сухим и холодным. Однажды после обеда Чангюн решил разобрать на полке — он хотел снять сверху старые книжки, которые почти не открывал. Под солнцем, косо светившим из окна, было видно каждую пылинку. Чангюн встал на цыпочки, но даже так дотягивался до словаря архаизмов только кончиками пальцев. И вдруг рёбра зажгло внезапной стесняющей болью. Это было невыносимо; сердце будто оказалось сжатым в чьих-то ледяных руках. В глазах потемнело, всё завертелось, и воздух выбило из лёгких, чтобы впустить удушающую панику. Табурет под ногами пошатнулся, неприятно скрипнув по полу. Раздался грохот. Чангюн свалился на пол, ударившись затылком. Перед глазами мерцали звёзды; всё тело будто налилось свинцом, так что Чангюн не мог и пальцем пошевелить. Сердце колотилось как бешеное; с каждым ударом в висках всё сильнее болело, и казалось, что Чангюн в любую секунду может просто взорваться. Одежда прилипла к телу от холодного пота. Чангюн лежал на полу, будто брошенная на берегу умирающая рыба — открывающая рот, но не вбирающая ни капли спасительного воздуха. От боли и давящего удушения Чангюн ничего перед собой не видел, не различал света; кажется, он терял сознание. Последним, что он запомнил, был холодный пол и кружащиеся пылинки — а после всё погрузилось в безнадёжную темноту. Придя в сознание, Чангюн первее всего почувствовал противный запах перекиси. Она жгла ноздри, объявляя о том, что он вернулся в реальность. К векам будто привязали какие-то тяжести. Чангюн потратил уйму сил, чтобы приоткрыть глаза, и увидел вокруг одну размытую белизну. Белый потолок, белые стены, а над макушкой — капельница, медленно вливающая в вену на тыльной стороне руки какую-то прозрачную жидкость. У окна спиной к нему стояла знакомая фигура в тёмном пуховике — чуть напряжённая, непривычно ссутулившаяся и глядевшая в пасмурное небо. Это словно статуя была. В оконном стекле замерло расплывчатое отражение лица со сжатыми губами. — …хён? — раздался тихий хриплый голос Чангюна, похожий на скрип по наждачке. Монотонное тиканье приборов едва не заглушало его. Силуэт у окна вздрогнул и мгновенно обратился к нему. В несколько шагов Чжухон оказался у кровати и нагнулся над ней; тёплая улыбка, которую он всегда носил, осветила лицо, измотанное от подавленной тревоги. Под глазами лежали синеватые тени. — Проснулся? Как ты себя чувствуешь? Не скучно, не грустно? — Чжухон поспешил завалить вопросами, но в его настойчивом голосе нельзя было не заметить ту же хрипотцу, что была у Чангюна. Он протянул руку, собираясь, вероятно, дотронуться до чужого лба, но словно испугался потом, и его пальцы, замерев в воздухе, в итоге лишь невесомо коснулись свободной от капельницы руки. Прикосновение было сухим и тёплым, создавало ощущение кокона, — Чангюн это тепло уже давно знал. Он хотел покачать головой, сказать, что всё хорошо, — но от каждого движения тут же сдавливало грудь, заставляя поморщиться, так что он мог только моргнуть в ответ. На тумбочке стоял минималистичный стеклянный кувшин. В нём стояли не банальные гвоздики или лилии, а длинные, совершенно прекрасные ирисы с сине-фиолетовыми лепестками, по которым расходились чёрные прожилки. Среди скучной белизны больничной палаты они были похожи на сгустки тёмного пламени. Такие ирисы Чангюн любил больше всего. Он всё ещё помнил, как в средней школе невзначай сказал при Чжухоне, что считает эти цветы особенными, что они похожи на крылья бабочки и исполнены какой-то загадочной печали. Чангюн и не подумал бы, что Чжухон это запомнит. — Хорошо, что ты проснулся, — тот на мгновение посмотрел ему в глаза, и его натянутые уголки губ наконец расслабились — однако чувство тяжести так никуда и не делось. — Ты меня так напугал. Когда мне позвонила твоя мама… — он замолк, словно не хотел это вспоминать, и сжал холодные пальцы Чангюна, словно пытаясь убедить себя в том, что тот всё-таки проснулся. — Нравятся? Специально зашёл в цветочный — помню, ты говорил, что именно такие любишь. Чангюн невольно отвёл глаза от ярких лепестков. Он поднял взгляд и зашевелил губами, борясь с болью в горле. Чжухон тут же его понял и схватил стоявший рядом тёплый стакан, чтобы осторожно подвести трубочку к чужому рту. — Хён… — голос Чангюна был всё ещё слабым после долгого сна и недомогания, но взгляд уже прояснился. Он изучал усталые глаза Чжухона. — Сейчас… Вот мне станет получше немного… — он сделал паузу, чтобы набрать сил, дождаться, пока боль в груди отступит. — А потом поедем на море, давай? Его голос был таким тихим, почти умолял. Державшая стакан рука Чжухона та и замерла. Он смерил Чангюна тусклым взглядом, слушая мерное тиканье приборов. Казалось, даже воздух в палате застыл на несколько секунд. Небо за окном было такое мрачное — серые облака не пропускали не лучика. Кадык Чжухона дёрнулся — хотя глотать было нечего? Его лицо выдавало сильную усталость от недосыпа, а в глазах странным образом смешались нежность, тревога и что-то нечитаемое, скрытое — то, что даже Чангюн не мог понять. Наконец Чжухон закивал. Его голос в этой тишине звучал отчётливо: — Давай. Подождём, пока ты поправишься, и хён свозит тебя. Выберем самое красивое место. Он вновь подвёл трубочку к губам Чангюна, и это движение было наполнено бесконечной осторожной заботой. — Попей ещё. Тебе нужно побыстрее выздоравливать, раз хочешь на море. Обещание было сродни крохотной искре, с которой начинается огонь, — она вспыхнула прямо в сердце Чангюна, в этой пустоши, пропитанной болезнью. Небо за окном было такое мрачное, но в потаённом уголке сердца поселились сине-фиолетовые ирисы и обещание Чжухона — они прорвались сквозь тонкий барьер и озарили всё светом. Чангюн болел долго, и это было похоже на вечную морозную зиму, которая иссушила его всего, оставив без сил. Каждым своим вздохом он будто пытался выбраться из ила, изо всех сил мотая ногами; с каждым ударом сердца он ощущал себя всё более уставшим. Он напоминал занесённое снегом растение, пытаясь выкарабкаться, но всё продолжая лежать на больничной койке. Присутствие Чжухона стало ещё более частым и оттого более удивительным. Чжухону всегда удавалось заставить Чангюна открыть глаза — всё хотелось ещё раз посмотреть на знакомое лицо. Иногда он приносил чищеные яблоки — нарезал одинаковыми маленькими кусочками и складывал в контейнер; иногда приносил домашний суп в термокружке. Чангюн разговаривал мало, больше просто молча лежал, или листал книгу, или наблюдал за движением лекарства в своей капельнице, словно это было чем-то невероятно увлекательным. Большую часть времени в его палате царило спокойствие — слышны были только шорохи перелистываемых страниц и монотонные звуки работающих приборов. Время, казалось, текло так же медленно, как лекарство в капельнице. Но в конце концов, оно добралось до так называемой опасной отметки. Медленной поступью приближалась весна. За окном виднелись голые верхушки деревьев, на которых уже зеленели крохотные почки. Здоровье Чангюна тоже медленно приходило в норму. Пережившее долгую морозную зиму растение, он наконец почувствовал, что земля наконец теплеет, и стал потихоньку копить силы. День его выписки выдался неожиданно солнечным. Сумку с вещами помогал нести Чжухон, и все его движения были по-прежнему осторожными, но он наконец перестал хмуриться. — Как себя чувствуешь? Идти можешь? — спрашивал он, вглядываясь в чужое лицо и топчась в нерешительности. Он будто не мог поверить, что действительно видит здоровый румянец на щеках Чангюна, освещённых тёплым солнцем. Чангюн кивнул и попробовал пройтись. Шаги были нетвёрдыми, словно по полу кто-то расстелил вату, но тяжесть в ногах и удушающая боль в груди значительно ослабли. Чангюн набрал полные лёгкие свежего воздуха — уже не больничного — и почувствовал, что дышать стало легко как никогда. — Мне стало намного лучше, — тихо сказал он. На его лице впервые за долгое время появилась улыбка. Чангюн постепенно поправлялся; а тем временем, уже можно было услышать пение цикад, объявляющих, что лето уже в самом разгаре. Однажды вечером в конце июля, когда жара чуть спала, а ветер принёс долгожданную прохладу, Чангюн сидел с книгой у себя на балконе. Лучи закатного солнца добавляли страницам золотую окантовку. Вдруг загорелся экран телефона — это было сообщение от Чжухона, состоящее всего из одного слова, которое, тем не менее, всколыхнуло брошенным камнем озёрную гладь спокойного вечера. [Фотография] Открыв её, Чангюн увидел плакат с объявлением о фестивале у моря. Яркие фейерверки раскрашивали тёмное ночное небо, освещая толпу людей, собравшихся на берегу. Вверху афиши можно было найти дату и место. Приморский посёлок неподалёку. Через три дня. После фото тут же пришло другое сообщение: «Собирайся, завтра выезжаем. Посмотрим море». Не спрашивая, не советуясь, одним сообщением — в этом был весь Чжухон. У Чангюна затрепетало сердце; держа тепефон в руках, он вдруг почувствовал, что ему начинает жечь пальцы. Он не мог оторвать взгляда от красочного объявления и долго-долго не сворачивал его. Обещание, утонувшее среди запахов дезинфицирующих средств — что-то, похожее на сон, — собиралось сбыться уже совсем скоро. В день отъезда небо было чистейше голубым; ярко светило солнце. Чжухон открыл дверцу своего внедорожника, и на него дунуло прохладой: кондиционер внутри работал на полную. Чангюн занял пассажирское кресло и, наполовину опустив оконное стекло, впустил морской ветерок, несущий с собой солёный рыбный запах. От него тут же растрепались волосы; Чангюн повернул голову, рассматривая быстро сменяющие друг друга пейзажи. Бесконечно тянущиеся зелёные холмы наконец остались позади, представляя взору бескрайнюю морскую гладь, которая от солнечного света будто бы искрила серебром. — Море!! — выпалил Чангюн, радуясь совершенно по-детски, искренне. Чжухон перевёл взгляд к нему на секунду и заулыбался: — Ага. Скоро приедем. К вечеру они добрались до шумного приморского посёлка. В воздухе пахло жареными кальмарами, лапшой и другими закусками, и всё мешалось с ничем не сравнимым запахом морской воды. По обе стороны дороги висели пёстрые фонари; повсюду шумела молодёжь в халатах поверх купальников. Отовсюду люди стекались к берегу. Чжухон держал Чангюна рядом, избегая тесных толп. Они нашли небольшой участок берега относительно без людей, и Чжухон, как обычно, сделав вид, что сейчас покажет фокус, достал из рюкзака плотное покрывало. Расстелив его, они сложили сверху вытащенные оттуда же холодные напитки и парочку купленных заранее онигири. — Садись. Людей здесь почти нет, но весь горизонт как на ладони, — Чжухон похлопал по покрывалу, приглашая Чангюна. Наконец спустились сумерки; тёмно-синий бархат неба украшали редкие звёзды. На пляжу толпилась куча народу; доносились разговоры на разных языках, смех и крики лоточников, но всё сливалось в сплошной гул. Чангюн уселся на покрывало и сделал глоток освежающей прохлады, вперив взгляд в необъятный океан, который в полутьме казался таким глубоким. Тяжёлые волны скатывались по берегу и хлестали снова, шумя и странным образом успокаивая, — непрерывно и тихо. Ветер усилился к вечеру, неся прохладу и сдувая волосы со лба. Чангюн, сам не заметив как, зарылся плотнее в тонкую куртку, которую Чжухон успел ему всучить. — Холодно? — спросил тот, заметив это. — Не, — Чангюн покачал головой. — Наоборот, такой приятный ветер. Вдруг небо разрезало резким свистом. Он казался далёким и одновременно близким; вверх полетели искры. Все взгляды тут же обратились туда. Даже шум волн, казалось, стих. С чудовищно громким взрывом высоко в небе распустился огромный золотой фейерверк, напоминающий яркий цветок. Крохотные золотистые точки, которым не было счёта, потянули за собой светящийся хвост и распались во все стороны, подобно золотому фонтану, освещая всё ночное небо и даже морскую гладь. Тут же со всех сторон в унисон раздалось восторженное аханье, вторящее шуму прибоя. Вслед за первым в небо полетел второй фейерверк — а потом и третий… Огромные шары взрывались друг за другом под покровом ночи, образуя великолепные цветы, а потом падали сверкающими метеорными потоками. Каждый взрыв сопровождался восторженными восклицаниями наблюдавших снизу людей. И каждый взрыв освещал их бесчисленные лица, будто наступал день, — а потом всё вновь темнело. Перед очередным фейерверком темнота казалась более глубокой. Грохот салюта мешался с шумом морских волн, складываясь в грандиозную потрясающую симфонию, которая волновала и уши, и сердца. Чангюн сидел, запрокинув голову, и в его зрачках плясали искры фейерверков, освещавшие всё его серое лицо и разгонявшие скуку и тоску, что накопились за столько времени. Чангюн забывал дышать, забывал обо всём вокруг, забывал и, конечно, о своей боли в груди, которая всё ещё иногда возвращалась, — он лишь смотрел восторженными глазами на без конца меняющееся небо. В нём появилась какая-то первобытная воля к жизни от всей этой горящей красоты, которая уже подходила к концу, от этой захватывающей дух, и всё же недолговечной радости. Небо пробил ещё один огромный фейерверк — на этот раз фиолетовый. Вся морская гладь окрасилась его фантастическим цветом — и Чангюн вдруг почувствовал, как его тянут за рукав. Вернувшись в реальность, он повернул голову. Это был Чжухон. Он в какой-то момент поднял голову, тоже любуясь салютом. В сумерках черты его лица, освещаемые то и дело фейерверками, казались ещё более выразительными. Он, кажется, хотел посмотреть на Чангюна в ответ, чуть опустив голову и отражая в своей улыбке искры фестиваля. — Хён, — Чангюна было почти не слышно из-за взрывов фейерверков и шума толпы — но потом он заговорил громче, приблизившись к чужому уху. — Такая красота! Ты что, не смотрел всё это время? Его глаза сверкали и казались почти прозрачными; блеск фейерверков переворачивался в зрачках. В Чангюне было чистое любопытство — и что-то ещё, сложное, заранее исполненное тоски по этому моменту. Чжухон посмотрел в его горящие глаза и улыбнулся шире — а потом вдруг встал на колени и быстро поднялся. Огромная тень загородила Чангюну небо. — Я загадал желание, — ясный и звонкий голос Чжухона легко разрезал грохот фейерверков и галдёж у пляжа. Он чуть согнулся и с небывалой решительностью и горячими эмоциями, грозившими вырваться наружу, приблизился к Чангюну, который по-прежнему сидел на покрывале. Тот смотрел на Чжухона снизу вверх, замерев в удивлении. — Желание? В смысле? — Если скажу, то не сбудется. Чжухон выпрямился, и привычная тёплая улыбка пропала, сменившись почти торжественной серьёзностью. А Чангюн смотрел на искры, что мерцали в его глазах, даря им особенную глубину. Из него вылетело детское и упрямое: — Ну и не говори! Ну и не надо. Чжухон покачал головой. Торжественность на его лице вдруг уступила место рискованной игривости. Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя солёный морской бриз и запах дыма от фейерверков. И в следующую секунду вдруг развернулся к Чангюну спиной — лицом к мерцающему под салютом морю. Не оборачиваясь, он раскинул руки в стороны, обращаясь к небу, сверкавшему от звёзд, и закричал со всей силы. Этот крик был острым мечом, в одно мгновение расколовшим и шум фейерверков, и голоса людей. Остался только шёпот моря — а чистый голос Чжухона зазвучал поверх всей суеты этого мира. — Не смотря ни на что!.. — Это желание!.. — Должно исполниться!.. Он кричал так громко, что другие уже сорвали бы голос. Прокричав это, Чжухон ненадолго замолк. Его грудь быстро поднималась и опускалась; он словно набирался смелости. А Чангюн, видя и слыша это, просто остолбенел; сердце колотилось как бешеное. Чжухон снова сделал глубокий вдох и, всё ещё повёрнутый к волнам, освещаемым бесконечными искрами, прокричал желание, которое хранил глубоко в сердце и, возможно, столько раз хотел озвучить, — так громко, как только мог: — Я желаю!.. — Им Чангюну!.. — Счастливой!.. — И долгой жизни!.. Последние слова унёс морской ветер; они рассеялись где-то на уровне неба. И в этот момент небо будто откликнулось — вспыхнул самый большой, самый яркий цветок. Его мелкие золотые частички казались настоящим Млечным Путём; они освещали стоявшего лицом к морю кричавшего человека и того, кто смотрел ему в спину, не двигаясь, — у кого в глазах собрались горячие слёзы. Оглушительный грохот, радостные возгласы толпы, волнение моря... всё обратилось в тишину. В Чангюне раз за разом повторялся громкий крик, окутанный сиянием золотого взрыва, — он, будто клеймо с громким шипением, отпечатался у него в душе. Долгой и счастливой жизни.