Научи меня любить тебя

            Апрель неумолимо приближался ко второй декаде. Весенний воздух в Сеуле стал плотным и влажным, наполненным невидимой взвесью городской пыли. Он впитывал в себя все запахи мегаполиса: едкую сладость цветущей где-то вишни, резковатый дымок с жаровен уличных лотков, влажное дыхание земли после ночного дождя. Солнце, терявшее свою мартовскую резкость, теперь разливалось по асфальту маслянистыми, тёплыми лужами света, но в тени высоких зданий по-прежнему прятался колючий холод. День начинался с обманчивой прозрачности, а к вечеру небо наливалось свинцовой тяжестью, предвещая дождь, который всё никак не решался начаться. Погода колебалась в нерешительности, как и всё в душе Чонгука.       Жизнь его двигалась в привычном уже русле последние две недели: ранние подъёмы, усердная учёба в школе, лёгкое общение с Хосоком, встречи с Нари в столовой. Разговоры с друзьями были островком нормальности. Хосок всё так же увлечённо рассказывал о девушках, музыке, планах на лето, и Чонгук слушал его, временами даже улыбаясь, но где-то внутри оставался наблюдателем, будто между ним и миром протянулась тонкая, прозрачная плёнка. Обеды с Нари в просторной столовой дома Кимов стали почти привычными. Она щебетала, он кивал, изредка вставляя реплики, и его взгляд скользил по дорогой посуде, по идеальной глади полированного стола, по картинам на стенах — и всё это казалось ему декорациями к сложной, непонятной пьесе, где он играл чужую роль.       Обычными стали и одинаковые дни у Кимов дома, с короткими встречами с Тэхёном по вечерам. Иногда Чонгук видел его только мельком, когда тот заглядывал поздороваться при возвращении — кивок, тень улыбки, запах улицы и дорогого одеколона, смешавшийся с домашним теплом. Иногда он спускался поговорить с ним и Нари, или просто посидеть рядом в гостиной, часто прихватив ноутбук или книгу, или погрузившись в свои мысли. Он усаживался в кресло, откидывал голову на спинку, его присутствие заполняло комнату, и она словно меняла центр тяжести.       Чонгук в эти минуты старался не смотреть прямо, но всё его существо было повёрнуто к тому креслу, как цветок к невидимому солнцу. Он ловил краем глаза движение руки, поднесённой ко лбу, слышал редкий, глубокий вздох, и каждый такой вечер проживался им с интенсивностью целой жизни. Он собирал эти моменты, как драгоценные осколки, и прятал глубоко внутри, чтобы потом, в одиночестве, перебирать их снова и снова, ощущая одновременно восторг и острую, режущую тоску. Нари могла болтать, что-то рассказывать, но для Чонгука существовали только он и эта молчаливая фигура в кресле, излучающая спокойствие, которого так не хватало ему самому.       И это были самые яркие и счастливые моменты в его жизни. Небольшие, почти невесомые, но они держали его на плаву, придавали смысл всем остальным часам. Они были как глоток чистого воздуха после удушья.       Вечером его ждал недолгий путь домой с мамой в почти пустом автобусе. Они ехали молча, уставшие, а окна были запотевшими от разницы температур. Сквозь стёкла лились размытые огни фонарей, и лицо матери в отражении казалось печальным и далёким. Дома — скромный ужин, чаще всего рис и несколько скромных панчхан, после сытного обеда в доме Кимов. Тихий разговор о делах, мама иногда говорила о работе, о госпоже Ким, о том, что нужно купить новую занавеску на кухню, а сын кивал автоматически. Он помогал убрать со стола, мыл посуду, а потом закрывался в своей комнате.       Там Чонгук чаще всего рисовал. И чаще всего Тэхёна, по памяти, которая превращала реальные черты в нечто большее, в символ, в икону. Он выводил линию скулы, твёрдый изгиб челюсти, прядь волос, упавшую на лоб. Его рука искала не фотографического сходства, а той самой сути, которую он ощущал кожей, — спокойной, незыблемой силы, скрывающей за собой какую-то непонятную, тихую усталость. Иногда он рисовал себя — маленькую, сжавшуюся фигурку где-то в углу листа, на почтительном расстоянии от центрального образа. Или просто абстрактные композиции из линий и пятен, в которых бушевали чувства, не имевшие названия.       А потом, в комнате, наедине с собой, Чонгук пытался убежать от мысли, что его непреодолимо притягивает к этому мужчине. Он выстраивал в голове логические цепочки, строил баррикады: благодарность, восхищение успехом, сильной личностью, желание быть под защитой, жажда одобрения. Он твердил себе, что это естественно — искать образец для подражания, старшего друга, наставника. Но баррикады рушились под натиском простых, неоспоримых фактов тела.       Оно помнило тепло той ладони на локте. Оно узнавало его шаги из множества других. Оно замирало, когда их взгляды случайно встречались, и тогда внутри всё сжималось в тугой, горячий комок, одновременно мучительный и сладкий. Оно знало, как сохнет во рту, когда тот смотрит на него прямо. Как по спине пробегают мурашки от случайного, мимолётного прикосновения, когда Тэхён передавал ему книгу, или их пальцы касались у вазы с печеньем.       По ночам перед сном его преследовали те же мысли, они накатывали в тишине, когда отступал дневной шум. Он видел перед собой не просто лицо, а отдельные его части — складку у губ, тень от длинных ресниц, движение кадыка, когда тот делал глоток воды. Каждая деталь обретала гипертрофированную значимость, становилась предметом мучительного и сладостного изучения.       Отдельной пыткой были сны. Они возвращались не каждую ночь, но с пугающей регулярностью. Те же плотные, душные пространства, то же всеобъемлющее присутствие, те же касания, которые не были прикосновениями, а были самой тканью сна. И тот голос, низкий, властный, произносящий приятные, ласковые или грязные слова. Он просыпался иногда с всхлипом, зажатым в горле, с влажными глазами и смущением внутри.       Он стыдился всего этого. Стыдился жгучего интереса, который заставлял его ловить каждое слово, каждый жест. Стыдился той ревности, тупой и нелепой, которая шевелилась в нём, когда Нари беззаботно касалась Тэхёна, обнимала его за плечи, говорила с ним на том языке лёгкой фамильярности, который был для Чонгука недоступен. Он чувствовал себя самозванцем, подсматривающим через замочную скважину в чужую, гармоничную жизнь, в которую он вторгся по воле случая и каприза девушки.       И самое страшное было в том, что, даже осознавая всю эту нелепость и невозможность, он не мог заставить себя остановиться. Магнитная сила, исходившая от Тэхёна, была сильнее голоса разума, сильнее страха, сильнее стыда. Она тянула его с необъяснимой, роковой настойчивостью, и каждый новый день, проведённый в том доме, каждый новый взгляд, украденный или подаренный, только усиливал это притяжение, затягивая петлю туже. Чонгук плыл по течению этого чувства, как щепка в мощном потоке, уже почти не сопротивляясь, с отчаянной покорностью обречённого, который знает, что впереди — водопад, но не в силах свернуть к берегу.

****

            Один из тех апрельских дней, когда солнце, наконец, прорвало пелену облаков и обрушило на город потоки яркого, почти летнего света. Воздух в школьном дворе звенел от криков, смеха, стука мяча о бетон. Чонгук сидел на низкой каменной парапете, прислонившись спиной к металлической конструкции рядом. У Нари был дополнительный урок по музыке, и он ждал её, наблюдая, как длинные тени от голых клёнов медленно ползут по асфальту. Внутри у него было тихо и пусто, как в хорошо проветренной комнате. Мысли о Тэхёне, о том вечернем взгляде, он загнал в самый дальний угол сознания, стараясь не тревожить.       Рядом с ним, растянувшись на солнце как большой кот, сидел Хосок. Он не спешил домой, заявив, что «после восьмого урока мозги превращаются в овсянку и нужно дать им остыть». Он что-то листал в телефоне, потом отложил его, зевнул и потянулся.       — Скучно, — констатировал он. — Ждать принцессу — занятие для пажей. Может, поболтаем о чём-нибудь человеческом?       Чонгук молча кивнул, с Хосоком было легко. Он был как тёплый ветер — неожиданный, иногда резкий, но всегда живой и честный. Он никогда не копался в чужих чувствах, не требовал откровений, но если уж что-то говорил — говорил прямо, начистоту и слушал внимательно, с интересом.       Разговор начался с пустяков — о новой игре, о почти невыполнимом задании по литературе. Потом как-то само собой свернул на девушек. Хосок с присущим ему азартом начал рассказывать о новой пассии, о том, как она танцует, как смешно морщит нос, как пахнут её духи — «как будто апельсин упал в ванну с розовой водой». Чонгук слушал, и вдруг в нём что-то ёкнуло. Глухая, давящая стена одиночества, которую он возвёл вокруг своих истинных чувств, дала трещину. Ему до тошноты надоело молчать. Надоело носить в себе этот клубок стыда, страха и непонятной надежды, как украденную, жгущую карман драгоценность. Ему нужно было выговориться, хотя бы о чём-то безопасном, например, о Нари.       — А у тебя… — начал он, не глядя на Хосока, а сосредоточенно разминая пальцами пряжку на своём рюкзаке. — А у тебя когда… в первый раз было? Не просто симпатия, а… чтобы ближе.       Он чувствовал, как уши наливаются жаром, но не мог остановиться. Слова выходили наружу сами, будто их выталкивало давлением, скопившимся внутри.       Хосок приподнял бровь, но в его взгляде не было насмешки, только живое любопытство.       — Первый поцелуй? Или уже дальше?       — Поцелуй, — быстро выдохнул Чонгук, чувствуя, как горит лицо.       — Настоящий первый? — Хосок на миг задумался. — Это была родственница моей тёти, Ли Соён. Часто бывала у нас, когда родители снова укатили в очередную «очень важную» поездку. Мне было тогда четырнадцать, ей — девятнадцать. Сидели как-то дома в дождь, смотрели кино, тётка у себя в комнате. Мы болтали о всякой ерунде, она вздохнула и сказала, что устала от пафосных парней ровесников, ну и посмотрела на меня так... пристально. Тишина повисла, я аж дышать перестал, вижу, она губы облизала… И я просто, блин, не думая, потянулся и прижался.       Чонгук замер, представив эту картину. — Офигеть, и что? — выдохнул он, забыв про стыд.       — А ничего, она не оттолкнула. Губы... обалденные, мягкие, и пахли вишней. Секунд пять или десять, может быть, не больше. Потом она так тихо выдохнула, ладонь мне к щеке приложила, погладила так мягко и всё. Через неделю она уехала, ничего больше, но это было... самое настоящее, что у меня было.       Хосок выдохнул и снова посмотрел на Чонгука уже обычным, слегка насмешливым взглядом.       — Так что мой главный совет — не планируй. Иногда это просто случается. Когда тишина становится правильной, и слушай не головой, а… вот тут, — он ткнул себя пальцем в солнечное сплетение.       — Понятно, — пробормотал Чонгук, поражённый, — а… как понять, что… она тоже этого хочет? Как не облажаться?       Хосок засмеялся, по-доброму, по-взрослому.       — Ты же о Нари, да? Да ладно, не красней, это же очевидно всем. Она на тебя смотрит, будто ты последний пряник в коробке. А хочет ли она… — он задумался, почесав затылок. — Девушки они… они не как мы. Им нужна атмосфера, намёки. Они редко хватают и тащат в кусты, хотя и такое бывает. С Нари… она из тех, кто ждёт инициативы, мне кажется, но и романтики. Ты же видишь, как она тебя трогает? Берёт за руку, поправляет воротник? Это зелёный свет, причём ярко-зелёный.       Чонгук слушал, и внутри у него всё сжималось. Он знал, что Хосок прав. Всё, что он говорил, было логично и соответствовало правильной, ожидаемой схеме. Почему же от этих слов становилось так тошнотворно-тяжело?       — А как… начать? — пробормотал он, ногтем отковыривая крошечную заусеницу на большом пальце. — Я… я не знаю, как это делается правильно, ну как надо...       Хосок повернулся к нему всем корпусом, и его лицо стало сосредоточенным, как у учёного, объясняющего интересный эксперимент.       — Ничего сложного. Главное — не тыкаться носом, как слепой котёнок. Начинай медленно, смотри в глаза, потом на губы, потом снова в глаза. Если она не отводит взгляд и не отстраняется — всё, можно. Наклоняйся не торопясь, закрой глаза в последний момент, чтобы не смотреть, как твой нос врезается в её нос, классическая ошибка новичков. Губы… не стоит сразу пытаться изобразить ураган. Просто прижмись мягко. Как будто касаешься крыла бабочки. Дальше… почувствуешь сам, она либо ответит, либо нет, и двигай вперёд.       Он говорил так просто, так буднично, будто объяснял, как завязать шнурки. Чонгук кивал, стараясь запечатлеть каждое слово. «Смотреть в глаза. Наклоняться медленно. Крыло бабочки». Это были инструкции к прибору, которым он не знал, как пользоваться, да и не очень-то хотел. Чонгук слушал, и каждая фраза врезалась в сознание, но не находила отклика в теле.       — В этом-то и проблема, — вырвалось у него сдавленно, и он, к собственному ужасу, понял, что говорит дальше. — Я… я вообще никогда не целовался, ни с кем.       Он проговорил это в пол, почти шёпотом, чувствуя, как стыд жжёт ему гортань едким комом. Казалось, после этих слов воздух вокруг должен сгуститься, а Хосок — расхохотаться или сморщиться. Но тишина длилась лишь долю секунды.       — Ни разу? — голос Хосока прозвучал не издевательски, а с неподдельным, мягким изумлением. Он прищурился, разглядывая Чонгука так внимательно, будто видел его впервые. — Серьёзно? Но ты же… Чонгук, ты же чертовски симпатичный парень. Я сейчас серьёзно, без шутки.       Чонгук пожал плечами, сжимая пряжку рюкзака до боли. Симпатичный — это слово звучало как абстракция, не имеющая отношения к его внутренней реальности — к вечному напряжению, к ощущению, что он зажат в слишком тесную кожу, к взгляду, который всегда ищет на земле трещины, а не на лицах — одобрение.       — Ладно, не делай такое лицо, будто в твоём резюме не хватает главного навыка, — Хосок хлопнул его по колену, и это прикосновение было дружеским, ободряющим. — Смотри. Во-первых, это даже плюс. Девушки иногда это ценят — ту самую «невинность». Особенно такие, как Нари, которые любят чувствовать себя крутыми… как будто всё знающими. Во-вторых, — он откинулся назад. — У тебя есть всё, что нужно. Ты не кривляешься, не строишь из себя мачо. Ты… настоящий, и это читается. Ты довольно высокий, худой, но не костлявый — это хорошо, фигура крепкая. Глаза — твой козырь, брат. Большие, тёмные, в них эта… чёрт, как это сказать… глубина. Не пустота, а именно глубина, как будто ты всё видишь и много думаешь. Девушки это обожают — чувствовать, что они важны, что о них думают. И улыбка у тебя редкая, но когда улыбаешься по-настоящему — всё лицо светится, вот честно.       Чонгук слушал, и описание это, словно составленное со стороны, звучало как о незнакомце. «Глубина в глазах». Какая глубина? Там был только хаос, страх и навязчивый образ одного-единственного человека.       — Но всё это не важно, если ты сам себя чувствуешь… деревяшкой, — пробормотал он.       — Ну, чувствовать себя деревяшкой — это стандартный режим для любого парня перед первым разом, — усмехнулся Хосок. — Это пройдёт, главное ведь начать. А с Нари… — он сделал многозначительную паузу. — С ней должно получиться, она явно в тебя втюрилась. Для неё ты как экзотический цветок — не из её оранжереи. Она будет терпеливой, я уверен. Инициатива, конечно, за тобой, но давление будет минимальным. Она захочет, чтобы тебе было хорошо. Потому что если тебе хорошо с ней — то и ей хорошо, понимаешь, о чём я?       Чонгук кивнул, он понимал. Логика была безупречной, железной. Нари — идеальный вариант для первого опыта. Красивая, добрая, заинтересованная, безопасная. Это был подарок судьбы, на который любой на его месте должен был бы броситься с благодарностью. Почему же тогда его желудок сжимался в холодный, тугой узел?       — Просто… не загоняйся, — заключил Хосок, видя его задумчивое и мрачное лицо. — Не строй из этого событие вселенского масштаба, это всего лишь поцелуй. Приятное дело, не больше. Сделаешь раз — поймёшь, что ничего смертельного, и дальше будет легче.       «Всего лишь поцелуй». «Приятное дело». Чонгук снова кивнул, стараясь впитать эту простую, бытовую мудрость. Он пытался представить: наклониться к Нари, уловить запах её духов, не апельсин в розовой воде, что-то более дорогое, цветочно-сладкое, закрыть глаза, прикоснуться к её губам, которые всегда не ярко накрашены, а часто просто с блеском. Но воображение упрямо подменяло картинку. Оно рисовало другую близость — не сладкую, а тревожную.       — Спасибо, Хосок. Я… я подумаю над всем.       — Не думай слишком много! Действуй! Можно потренироваться, кстати, — с внезапным вдохновением сказал Хосок. — Серьёзно! Возьми персик или помидор. У них текстура… ну, в общем, похоже. Главное — не увлекайся, а то потом на продукты смотреть не сможешь.       Чонгук фыркнул, невольно улыбнувшись. Абсурдность совета на секунду разрядила напряжение.       — Ладно, с поцелуями, вроде, разобрались. Но там же дальше всё это... ну, в перспективе. Ты об этом вообще думал? — Хосок посмотрел на него оценивающе, без прежней шутливости.       Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Дальше» было огромной, пугающей и совершенно абстрактной территорией. Конечно, он был девственником, но, как и все подростки, он мастурбировал и втайне, под одеялом, с выключенным звуком смотрел порно. Он видел механику, тела, движения, но между этими нелепыми, часто грубыми видео и реальностью, где нужно было бы касаться живого человека, тем более Нари, лежала пропасть. На экране это выглядело как набор действий, но он не мог представить, как это — чувствовать, слышать дыхание другого человека, не зная, что делать дальше.       — Нет, — честно признался он, и голос его снова стал тихим. — Я не знаю... как это должно быть, по-настоящему.       Хосок задумался на секунду, почесав висок.       — Ну, книжки и дорамы — ложь и провокация, это ты уже понял. Теорию можно, конечно, почитать, но она сухая. Чтобы не бояться, иногда надо просто... увидеть что-то менее... фантазийное. Я не про то, чтобы мозг засорять всякой дикой фигнёй из интернета. Но есть же просто... откровенное кино. Нормальное, художественное, где это часть истории. Или даже документалки всякие анатомические, чтобы понимать не по сказкам и не по кривым роликам, а примерно как оно может быть в жизни. Без истерик и розовых соплей, как учебник. Просто посмотри пару таких фильмов когда-нибудь, чисто для ознакомления. Чтобы в голове был не вакуум, а хотя бы какое-то представление.       Чонгук сглотнул, он кивнул, думая о том, что его тайный, постыдный опыт просмотра делает этот совет Хосока одновременно и смешным, и ещё более запутанным. Он уже «видел», но это знание не делало его готовым, а только подчёркивало пропасть между одиноким действием в темноте и возможностью быть с кем-то. Его ладони стали влажными.       Хосок, видя его смущение, похлопал его по плечу.       — Эй, всё нормально, все через это проходили. Я, например… — он оглянулся и ещё больше понизил голос. — У меня уже был секс.       Чонгук вздрогнул, глаза его округлились.       — Правда? С… с кем?       — С одной женщиной, подругой моей тётки. Ей за тридцать, — Хосок говорил теперь с какой-то странной смесью бравады и искренности. — Это было… чисто для опыта. Она сама, между прочим, предложила. Сказала, что я симпатичный и что ей нравится моя энергия. И что лучше первый раз с кем-то, кто знает, что делает, чем с такой же дрожащей одноклассницей в подъезде.       Он помолчал, глядя куда-то вдаль, на красную крышу спортзала.       — И знаешь, это было… нормально. Не то чтобы сверхъестественно, скорее… интересно. Как освоить новый сложный навык. Никаких чувств, конечно, там не было, но после этого… я перестал бояться всю эту… тему. Стало проще.       Чонгук слушал, как заворожённый. Для него это была история из другого измерения. Свободного, раскованного, где тело — всего лишь инструмент для получения опыта, а не сосуд для греха и стыда. Он чувствовал одновременно восхищение и лёгкую тошноту. Мог ли он когда-нибудь быть таким? Холодно-практичным? Точно нет.       В этот момент из школьных дверей вышла Нари. Она что-то напевала, качая в такт головой, и солнечные блики играли в её тщательно уложенных волосах. Увидев парней, она широко улыбнулась и помахала рукой.       — Ну, твоя принцесса приближается, не буду вам мешать, голубки, мне пора, — усмехнулся Хосок, поднимаясь. Он потянулся, кости хрустнули. — Помни, что я сказал. Не торопись, но и не стой столбом. У тебя всё получится. Она явно тебя хочет поцеловать.       Он дружески толкнул Чонгука в плечо, подмигнул и, насвистывая, зашагал прочь, оставив Чонгука одного на парапете.       Нари подошла, и от неё пахло лёгкими духами и молодостью. Чонгук поднялся ей навстречу.       — О чём болтали с Хосоком? — спросила она, подходя ближе. — Он опять про своих бесчисленных девушек рассказывал?       — Немного, — хрипло ответил Чонгук. Её близость, всегда прежде вызывавшая лишь смутную неловкость, сегодня била по нему током. Он слишком ярко представлял себе теперь, что эта близость могла бы означать. «Смотри в глаза. Наклоняйся медленно».       — Пойдём? — Нари, не дожидаясь ответа, взяла его за руку. Её касание было тёплым и уверенным.       Они пошли к машине. Чонгук молчал, чувствуя, как её ладонь лежит в его руке легко, почти невесомо. В голове пульсировали слова Хосока: «Она явно тебя хочет поцеловать», «Зелёный свет». И тут же, как ядовитый фон, всплывал другой образ: тёмные, задумчивые глаза, смотревшие на него из глубины кресла. Властный, низкий голос, произносящий одно-единственное слово во сне.       Он шёл, держа за руку девушку, которая нравилась ему или должна была нравиться, и чувствовал себя величайшим обманщиком. Он примерял на себя роль, которую от него ждали, — роль влюблённого юноши, и понимал, что костюм сидит на нём криво, жмёт под мышками и сделан из неприятной ткани. А его настоящее, трепещущее «я» было спрятано глубоко внутри. И этот разговор с Хосоком, вместо того чтобы облегчить его душу, лишь загнал противоречие ещё глубже, обнажив пропасть между тем, кем он должен быть, и тем, кем он был на самом деле.       Между тем, после полутора месяцев этого странного, но интересного общения с Чонгуком, Нари начала ощущать в себе нечто новое и сбивающее с толку. Мир, который до сих пор вращался вокруг её желаний с покорностью хорошо отлаженного механизма, вдруг дал сбой. Она, привыкшая получать всё, если не по первому требованию, то уж точно по второму — будь то новая сумка ограниченной серии, модное платье или внимание любого понравившегося парня, — впервые наткнулась на тихое, но упрямое сопротивление. И источником его был не кто-то из её круга, не избалованный наследник, играющий в холодность, а Чонгук, парень из другого мира, который, казалось, даже не понимал правил игры.       Её чувства к нему были иными, не похожими на прежние увлечения. Раньше это было сродни желанию заполучить красивую безделушку: увидела — понравилось — решила, что будет моим. Процесс «завоевания» был лёгким флиртом, обменом взглядами на вечеринке, парой намёков в соцсетях, и цель обычно сдавалась без боя, а интерес угасал так же быстро, как и вспыхивал. С Чонгуком всё было не так.       Это было не просто желание обладать, а скорее был трепет. Словно внутри неё поселилось маленькое, живое существо, которое замирало, когда он входил в комнату, и начинало лихорадочно биться, когда его тонкие пальцы перелистывали страницы учебника. Она ловила себя на том, что перед тем, как спуститься к нему в гостиную, она бегала глазами по гардеробу, выбирая то, в чём, как ей казалось, она выглядит милее, искреннее. Простое платье, домашний костюмчик, свитерок — что-то, что стёрло бы дистанцию между «принцессой из особняка» и «скромным другом». Ей безумно хотелось касаться его: поправить непослушную прядь волос, смахнуть несуществующую пылинку с плеча, взять за локоть или за руку, идя к столу. И каждый такой мимолётный контакт оставлял на её коже лёгкое, покалывающее эхо.       Улыбка появлялась на лице сама собой, без её ведома, стоило ей услышать голос Чонгука или увидеть, как он, сосредоточенно нахмурившись, решает задачу. Она видела себя героиней самой утончённой романтической дорамы, где она — просвещённая, добрая наследница, а он — талантливый, бедный, но гордый юноша, чья чистота и ум покоряют её сердце. Всё в этом парне казалось ей если не идеальным, то очаровательно-несовершенным.       Его серьёзность была благородной, ум — глубоким, старательность — трогательной, а скромность — восхитительной. И ко всему прочему он был красив. Не гламурной, выхоленной красотой парней из её окружения, а какой-то сдержанной, но не менее притягательной. Силуэт его, худощавый, но уже с намёком на ширину в плечах, тёмные, слишком выразительные глаза, непослушная густая чёлка, спадающая на глаза, губы, которые он часто покусывал в задумчивости…       Да, ей бы хотелось чуть больше инициативы с его стороны, меньше этой вечной настороженности. Но даже эта нерешительность имела свою прелесть. Она казалась ей доказательством его порядочности, отсутствия наглости. Он не смотрел на других девушек — его взгляд всегда был либо опущен, либо устремлён на неё или на книгу. Он был всегда рядом, когда она нуждалась во внимании или помощи. Он нравился её родителям — мама находила его «милым», а папа одобрительно кивал, видя его тягу к учёбе. И самое главное, что он, кажется, ладил с Тэхёном, а одобрение брата, её идеала во всём, было для неё высшей мерой ценности.       Нари замечала, конечно, как он смущался, когда она переходила некую невидимую черту: брала его руку в свою и не отпускала, наклонялась слишком близко, чтобы посмотреть в тетрадь, говорила комплименты его глазам. Он не отталкивал её, не уходил. Но замирал, будто олень в свете фар, и краска заливала его скулы и уши. Это смущение она читала не как нежелание, а как свидетельство его глубокой, почти старомодной скромности и, возможно, даже преклонения перед ней — это было лестно. Новичок, попавший в высшую лигу, естественно, должен растеряться.       Но терпение Нари, не привыкшей ждать, начало иссякать. Ей очень, до щемящей боли в груди, нравился Чонгук. Она была уверена, что это и есть та самая «влюблённость», о которой столько пели в песнях и снимали в фильмах. Она мечтала о поцелуе. В её воображении это был волшебный ключ, золотой и сияющий. Стоило только их губам соприкоснуться, как заклинание падёт, Чонгук «проснётся», скромность его растает, как иней на утреннем солнце, и откроется настоящий, страстный, романтичный герой, который будет смотреть на неё влюблёнными глазами и держать за руку уже по своей инициативе. Ей виделись сцены: они в саду, под цветущей вишней; они в её комнате, при свете настольной лампы; они в кино, и его рука осторожно ложится на её плечо или талию.       И Нари, с привычной прямотой, где препятствия были лишь досадной формальностью, решила: ждать больше нельзя. Раз он не решается — решится она. Нужно подтолкнуть события, создать условия, соблазнить его. Не грубо, конечно, а красиво, как в той самой дораме. Создать момент такой нежности и интимности, чтобы у него просто не осталось выбора, кроме как наклониться и поцеловать её. Она была абсолютно уверена в успехе: разве может он, видя её интерес, её красоту, её положение, отказать? В её картине мира это было так же немыслимо, как отказ от подаренного «Роллекса» — нужно было лишь правильно преподнести дар.       Девушка начала вынашивать план, пусть не сложный, но продуманный. Нужен был день, когда родителей не будет дома, и какой-нибудь предлог для уединения, но не в гостиной, а у неё в комнате, где всё будет располагать к близости. Она прикусила губу, представляя, как он сидит на краю её кровати, как она подсаживается ближе, как их плечи соприкасаются… а дальше — он обязательно почувствует то же, что и она.       Нари не видела трещин в своём сценарии. Не видела внутреннего сопротивления в его глазах, которое принимала за робость. Не слышала фальшивых нот в его смехе, когда она слишком настойчиво шутила о «парочках». Для неё всё было ясно как день: она, Ким Нари, впервые по-настоящему влюбилась, и объект её чувств, конечно, ответит ей взаимностью. Оставалось лишь красиво и нежно помочь ему сделать первый шаг.       Девушка всё спланировала с тщательностью полководца, готовящего решающее сражение. День был выбран идеально: обычный вторник, родителей не было дома — отец был на работе, а мама на целый день уехали на благотворительное мероприятие. В доме должна была оставаться только прислуга, занятая своим делами вдали от жилых комнат. И они, наконец, будут одни. Но гостиная была слишком открытым, слишком «общественным» пространством, там он никогда не осмелится. Ей нужна была территория, где правила диктует она. Её комната, уютная, пахнущая духами и пудрой, залитая мягким светом от изящных бра. Туда нужно было его заманить под благовидным предлогом, он должен быть весомым, но не подозрительным. Что-то, с чем она якобы не может справиться одна. Помощь в чём-то тяжёлом, например, подвинуть тумбочку, чтобы достать укатившийся за неё предмет. Он, очень заботливый и воспитанный, конечно, не откажет.       Всё шло, как по нотам: они приехали из школы, перекусили лёгкими сэндвичами, которые Нари с наигранной небрежностью разложила на кухонном острове. Воздух в доме был непривычно тихим, пустым, словно затаившим дыхание. Окджу уехала на оптовый рынок за свежими продуктами — обычно это была долгая и кропотливая история. Союн, по словам Нари, где-то в подсобке занималась глажкой — монотонный, занимающий всё внимание труд. Молодые люди расположились в гостиной. Чонгук, как всегда, взялся за учебник — он словно чувствовал непривычную пустоту дома. Они не знали, что Тэхён был дома. У него в тот день отменились две важные встречи — уведомления пришли одно за другим от секретаря. Третью Тэхён отменил сам: не видел смысла ехать в офис ради неё одной. Решил в кое-то веки устроить себе внеплановый выходной. Заработался в последнее время, имеет же он право расслабиться, а точнее, просто отключить мозги. Для этого он отправился в компактный тренажёрный зал в глубине первого этажа, где теперь методично вышагивал по беговой дорожке, разогреваясь перед силовой тренировкой. Громкая, агрессивная электронная музыка в его наушниках полностью заглушала все звуки снаружи.       Нари, посидев с Чонгуком минут десять, поднялась, чтобы «переодеться в что-то удобное», но в комнате она не стала переодеваться. Она лишь быстро проверила отражение в зеркале: глаза блестели, щёки горели лёгким румянцем. Она освежила дыхание мятным спреем, немного волнуясь, расстегнула верхнюю пуговицу нарядной шёлковой блузки, обнажив ямочку у основания горла. Поправила волосы, слегка прикусила губы, чтобы они казались более полными, алыми, и нанесла клубничный блестящий бальзам. Потом, глубоко вдохнув, взяла свой смартфон и, присев, аккуратно закинула его в узкую щель между высокой тумбочкой и стеной. Сердце её колотилось, но не от страха, а от азарта. Всё готово, ловушка поставлена, теперь нужно заманить в неё парня.       Нари спустилась в гостиную, и её лицо было искажено досадой и лёгким смущением. Она вошла, слегка разводя руками, с милой, виноватой гримасой.       — Чонгук-а, ты не представляешь, какая я растяпа, — заговорила она, голос её звучал чуть выше обычного, с оттенком наигранного отчаяния. — Я только что в комнате… уронила телефон. И он провалился за эту дурацкую тумбочку у стены. А она жутко тяжёлая, я её даже сдвинуть не могу. До вечера ещё так долго, а я без телефона… просто как без рук. Ты же не откажешься помочь? Немного отодвинуть её. Я сама потом достану.       Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых плескалась беспомощность и надежда. Всё было рассчитано: и лёгкий намёк на её слабость, и обращение к его силе, и практическая безвыходность ситуации. И главное — приглашение в её святая святых, в её комнату.       Чонгук оторвался от книги. Его первым чувством было облегчение: просьба звучала простой, бытовой, не несущей эмоциональной угрозы. Помочь подвинуть мебель — это он мог. Это было в рамках его компетенции, в рамках безопасной дистанции. Но тут же, следом, нахлынула волна тревоги. Подняться в её спальню? Одному? Когда дома, кажется, никого нет? Он почувствовал, как подмышки стали влажными, а в груди зашевелился холодный, цепкий червь сомнения. Это было за гранью всех мыслимых приличий. Он чётко помнил негромкий, но не допускающий возражений разговор с её отцом ещё в самом начале их «дружбы». Господин Ким тогда чётко дал понять о границах и уважении, его слова висели над Чонгуком дамокловым мечом. Спальня дочери точно не входила в понятие приличий и границ.       Он попытался отказаться, голос его звучал хрипло и неубедительно:       — Может, позвать кого-то? Окджу? Или… подождать, пока брат вернётся?       Но Нари уже настаивала, делая большие, обиженные глаза:       — Да что в этом такого? Мы же быстренько! Ты же не хочешь, чтобы я до вечера без телефона сидела? Это же несправедливо!       Давление её воли, привыкшей к немедленному подчинению, было непреодолимым. Он сдался, чувствуя себя не рыцарем, идущим на помощь, а марионеткой, которую дёргают за невидимые нити.       — Конечно… я помогу, — сказал он, медленно вставая, ноги казались ватными.       Он последовал за ней по лестнице, и его взгляд упирался в её пятки в белых носках, в плавный изгиб икр. Воздух на втором этаже был другим — теплее, гуще, пропахшим цветочными ароматами и дорогим бельём. Она открыла дверь в свою комнату и пропустила его вперёд, жестом хозяйки.       Его первое впечатление от её комнаты было ошеломляющим. Это была не комната, а материализованная мечта из журналов, которые он листал в дешёвых парикмахерских. Всё было выдержано в оттенках белого, персикового и пудрово-розового. Огромная кровать с горой декоративных подушек и балдахином из струящейся органзы. Туалетный столик, уставленный маленькими флаконами, от которых исходил сложный, цветочный аромат. Полки, ломящиеся от милых безделушек — фарфоровых статуэток, мягких игрушек в кружевных платьицах, рамочек со снимками, где Нари сияла в окружении таких же безупречных, словно с картинки, друзей. На стене — огромный постер с какой-то к-поп группой, рядом — собственная, явно профессиональная, фотосессия Нари в бальном платье. Воздух был тёплым, сладким и удушающе-девичьим. Чонгуку стало неловко до физического спазма в горле. Он стоял посреди этого розового царства, чувствуя себя грубым, чужеродным телом, грязными ботинками на идеально ворсистом ковре.       Тумбочка, к его удивлению, оказалась вовсе не такой тяжёлой. Массивная на вид, она сдвинулась с места без особых усилий, издав лёгкий скрип по паркету. Внутри него шевельнулось недоумение: почему она сама не могла это сделать? Но мысли были прерваны движением Нари. Она нагнулась за телефоном, и её движение было нарочито плавным, почти балетным. Короткая школьная юбка задралась, обнажив стройные бёдра в тонких, почти прозрачных колготках. Изгиб её спины, тонкая талия, округлость — всё это предстало перед ним как откровенно соблазнительная картина. Чонгук резко покраснел, будто его ударили по лицу, и отвернулся, уставившись в узор на обоях, чувствуя, как по щекам разливается унизительный, предательский жар.       — Ой! — вскрикнула Нари, и в её голосе была лёгкая, наигранная паника. Покачиваясь, будто теряя равновесие, она стала подниматься. Чонгук, повинуясь инстинкту, повернулся и автоматически подхватил её под локоть. И вот они оказались в той самой точке, которую, как он понимал, Нари и замышляла. Очень близко, грудь к груди. Его руки всё ещё обхватывали её тонкие руки. Её лицо было в сантиметрах от его, глаза в глаза.       И вот он — момент, тот самый, из дорам. Должен был прозвенеть нежный колокольчик, заиграть томная музыка, мир замереть в сладком ожидании. Но в ушах у Чонгука стояла лишь оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая бешеным стуком его собственного сердца — не от вожделения, а от паники. Нари застенчиво улыбалась, не отстраняясь. Её пальцы, лежавшие на его плечах, медленно, как ползущие по коже паучки, поползли вверх, к его шее, слегка сжимая её. Она чуть приблизила лицо, и её взгляд скользнул с его глаз на губы и обратно. Ясный, недвусмысленный сигнал, зелёный свет.       Чонгук, заглушая внутренний крик протеста, принял решение. Наверное, так и надо. Наверное, все так делают. Нет никаких звоночков. Нужно просто взять и сделать. Смело, как говорил Хосок. Чонгук наклонился, и Нари ответила движением навстречу. Он зажмурился в последний момент, как учили, чтобы не столкнуться носами, и их губы соприкоснулись.       Первое ощущение: они мягкие, тёплые, влажные, пахнут искусственной клубникой от бальзама для губ. Он двигал своими губами так, как представлял, как видел в кино — беззвучно, осторожно. Она отвечала, её движения были более уверенные, настойчивые.       Анализ ощущений, который пронёсся в его голове с леденящей ясностью: ничего. Пустота. Полная, абсолютная пустота. Как будто я прикоснулся губами к собственному запястью. Тепло, мягко — и больше ничего. Почему сердце, которое только что колотилось, теперь замерло и упало куда-то в пятки? Где бабочки? Где этот трепет, о котором все пишут и говорят?       Его тело не реагировало, оно было деревянным, механическим, выполняющим заученную без души программу. Он продолжал движение губ, чувствуя, как внутри него нарастает не волна страсти, а волна чистой паники. В голове роились мысли, острые, как битое стекло: «Со мной что-то не так. Я сломанный. Неправильный. Ведь все… они же… я должен чувствовать что-то другое».       Это было неловко, ужасно скованно, технически не противно и даже в целом приятно. Прикосновение было мягким, тёплым. Но в этом не было ни капли того, ни единой искры, которая бы перекинулась из точки соприкосновения вглубь, в живот, в пах, в самые потаённые уголки сознания. Не было возбуждения, не было того сладкого сжатия внизу живота, о котором так уверенно говорил Хосок. Было просто… приятно. Как приятно, когда мама в детстве целовала его в лоб перед сном. Тепло, безопасно и абсолютно лишено всякого эротического заряда.       Нари же прикрыла глаза. На её лице застыло выражение сосредоточенного блаженства, лёгкой дрожи подёргивающихся ресниц. Она явно наслаждалась своим первым поцелуем с тем, кого выбрала. Она погрузилась в свою дораму с головой.       Поцелуй длился, может, минуту, а может, всего несколько секунд, которые растянулись для Чонгука в вечность. Но этого времени с лихвой хватило, чтобы в нём созрело и оформилось чёткое, неопровержимое знание: этот поцелуй вовсе не ключ. Он не открывает ничего внутри него, он лишь захлопывает последнюю дверь надежды на то, что с ним всё в порядке, что он сможет хотеть так, как положено.       Паника, копившаяся всё это время, перелилась через край, и он не выдержал. Резко, на грани грубости, Чонгук оттолкнул Нари, разорвав контакт. Он отшатнулся назад, наткнувшись спиной на край кровати. Его лицо было искажено от ужаса перед самим собой. Он был расстроен, обескуражен, уничтожен этим открытием, и скрыть это было невозможно.       — Я… мне нужно… — он пробормотал, не в силах выдумать оправдание. Единственное желание было — бежать. Сбежать из этой розовой комнаты, сбежать от её понимающего взгляда, сбежать от самого себя, от этого неработающего, предательского тела. Импотент. Я импотент. В семнадцать лет. Драматизм подросткового мышления нарисовал ему самый страшный из возможных диагнозов.       Но Нари не дала ему уйти сразу. В её глазах мелькнула обида, боль от резкого отторжения, но потом в них включилась какая-то не по годам взрослая мудрость. Она быстро шагнула вперёд и уверенно схватила его за руку.       — Чонгук-а, стой, подожди, — её голос звучал спокойно, ласково, хотя в нём и слышалась лёгкая дрожь. — Всё в порядке, ничего страшного.       Он пытался вырвать руку, но она держала.       — Наверное, мы просто… поторопились, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, пытаясь достучаться сквозь его панику. — Всё нормально, ведь. Мы же дружим, нам и так хорошо вместе, правда? Не нужно ничего… другого. Давай просто… забудем этот глупый случай. Как будто ничего не было… и останемся друзьями. Хорошо?       Она говорила добрые, разумные слова. Слова утешения, которые должны были спасти ситуацию, сохранить лицо им обоим. Но для Чонгука они прозвучали как приговор. «Забудем. Как будто ничего не было». Да, именно так, для него этот поцелуй и был ничем, пустым местом. И этот факт был в тысячу раз страшнее, чем если бы он оказался просто неумелым или неловким. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются предательские, горячие слёзы стыда и отчаяния.       Он кивал, соглашаясь на дружбу, на забвение, на эту удобную для всех ложь, под тяжестью которой ему теперь предстояло быть, понимая, что проблема — не в поцелуе, не во времени, а в нём самом. В самой глубине его существа, которая молчала, когда должна была петь. Но внутри всё кричало от стыда и унижения, которое было направлено исключительно на самого себя. Ему нужно было уйти сейчас же. Пока розовые стены этой комнаты не сомкнулись и не поглотили его.       Нари, увидев его застывшее, побелевшее лицо и глаза, полные невыплаканных слёз, благоразумно решила не мешать. Она отпустила его руку и лишь тихо сказала:       — Я… я потом спущусь. Хорошо?       Он не ответил, развернулся и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью. В коридоре его охватила паника. Ему казалось, что Нари вот-вот пойдёт за ним, будет утешать, пытаться вернуть — и это было невыносимо. Он почти бежал по длинному, залитому мягким светом коридору второго этажа, не видя ничего перед собой, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Мысли крутились, как бешеные осы: со мной что-то не так, я не смог, я не справился, я не правильный…       Молодой человек не смотрел по сторонам, и потому чуть было не врезался в преграду, внезапно возникшую на пути. Он отшатнулся, потеряв равновесие, и перед ним стоял Тэхён, только что поднявшийся по лестнице из тренажёрного зала. Мужчина шёл, весь ещё находясь в плену физического напряжения после интенсивной силовой тренировки. Он не слышал звуков в гостиной, когда выходил из зала, и совсем не ожидал столкнуться с кем-либо в верхнем коридоре. Особенно с Чонгуком. Особенно таким — с глазами, полными дикого испуга, с лицом, на котором застыла гримаса не то испуга, не то отчаяния.       Они замерли друг напротив друга. Тэхён, в чёрных спортивных шортах и простой серой майке, которая из-за обильного пота превратилась в почти вторую кожу. Ткань прилипла к торсу, откровенно обрисовывая каждый напряжённый мускул: мощный рельеф пресса, выпуклость грудных мышц, широкие плечи. Майка была тёмной от пота на груди и спине. Оголённые руки были напряжены от тренировки, по бицепсам и предплечьям рельефно проступали синеватые вены. Он дышал ещё часто и глубоко, от него исходило плотное, насыщенное тепло, как от раскалённой печи, и мускусный запах разгорячённого мужского тела, смесь пота, соли, едва уловимой отдушки дезодоранта. Волосы его, мокрые, были сбиты на лоб, и капли пота скатывались по виску, по сильной линии скулы, под подбородок.       Вся эта картина физической мощи, природной, почти агрессивной притягательности обрушилась на Чонгука в тот самый миг, когда его собственная мужественность была им самим поставлена под сомнение и растоптана. Он замер, остолбенев, его взгляд, скользнувший сначала на лицо Тэхёна, непроизвольно пополз вниз по мокрой ткани, обтягивающей грудные мышцы, к которым непреодолимо захотелось прикоснуться, по выступающим венам на мощных предплечьях, по влажным волоскам на ногах ниже шорт.       И случилось то, чего не произошло в розовой комнате, чего он тщетно ждал от прикосновения к мягким, клубничным губам Нари. Внутри него что-то рванулось, перевернулось и вспыхнуло ослепительным, поглощающим пламенем. Волна возбуждения, плотного жара, ударила ему в пах. Кровь прилила туда с такой молниеносной силой, что у него потемнело в глазах. Он почувствовал, как под тонкой тканью школьных брюк происходит непроизвольное, стремительное и абсолютно неуправляемое изменение. Член напрягся и встал, болезненно упираясь в ткань, создавая отчётливый, неприличный бугор.       Ужас, который охватил его в этот момент, был в тысячу раз сильнее паники от неудачного поцелуя. Это был страх перед разоблачением, перед тем, что его тайна, его самое постыдное и неправильное желание, вырвется наружу вот так, наглядно, перед самым объектом этого желания. Он почувствовал, как горит всё его лицо, шея, уши. Его тело предало его окончательно и бесповоротно.       Тэхён, видя его остекленевший взгляд и трясущиеся губы, понял, что парень явно не в себе. Он видел, откуда тот бежал — скорее всего, из комнаты Нари. И сейчас стоял перед ним с видом загнанного зверька.       — Чонгук-и? — спросил Тэхён, его голос был хрипловатым от недавнего напряжения. — Что случилось? Ты в порядке?       Но Чонгук не слышал, он осознавал только, что взгляд Тэхёна, внимательный и изучающий, может в любую секунду опуститься ниже. Нужно было немедленно бежать.       — Мне… мне нужно… домой… — выдавил он бессвязно, резко отворачиваясь в сторону, стараясь прикрыть свою паховую область руками, отвернуться. — Извините… простите…       Он попытался проскочить мимо, но Тэхён, обеспокоенный его состоянием, инстинктивно протянул руку, чтобы остановить его, мягко взяв за плечо. Его ладонь была большой, горячей и влажной от пота, и это прикосновение через тонкую ткань рубашки обожгло Чонгука, как раскалённое железо. Возбуждение внутри него, и без того неконтролируемое, вспыхнуло с новой, мучительной силой.       — Постой, что произошло? Ты бледный как… — начал Тэхён.       Но Чонгук не дал договорить. Грубо, с силой, которой от него нельзя было ожидать, он вырвался из его хватки. Отчаянный страх быть разоблачённым придал ему сил. Он бросился к лестнице и побежал вниз, не оглядываясь, спотыкаясь на ступенях.       Тэхён остался стоять в коридоре, опустив руку. Его взгляд, острый и наблюдательный, конечно же, всё заметил. Заметил дикий испуг в глазах и неестественную скованность в нижней части тела, когда парень отворачивался. Заметил тот самый отчётливый, смущающий силуэт в обтягивающих школьных брюках в момент, когда Чонгук вырывался. Мысли сложились в логичную, простую и… раздражающую картину. Парень выбежал от Нари взволнованный, возбуждённый. Видимо, у них там что-то произошло, что-то, что вывело его из равновесия и привело к чисто физиологической реакции. Мысль об этом вызвала у Тэхёна необъяснимо привкус во рту, резкое сжатие где-то под рёбрами, но он тут же подавил это чувство, списав его на естественное неодобрение и беспокойство за сестру. Он вздохнул, решив не преследовать его и не усугублять неловкость. «Пусть успокоится», — подумал он. Но поговорить с Нари будет необходимо. Он повернулся и направился к себе в комнату, по пути снимая с себя мокрую майку, чувствуя, как капли пота стекают по спине.       Тэхён сделал несколько шагов в сторону своей комнаты, но ноги будто сами развернулись. Мысль о том, чтобы оставить всё как есть, внезапно показалась слабостью, ведь это была его сестра, его ответственность. Логичное беспокойство пересилило мимолётное нежелание сталкиваться с её смущёнными объяснениями.       Он подошёл к комнате сестры и постучал в дверь дважды, чётко, но негромко.       — Нари? Всё в порядке?       За дверью на секунду воцарилась тишина, за которой, как ему показалось, слышался торопливый шорох.       — Да, всё хорошо, — прозвучал её голос, чуть приглушённый деревянной преградой.       Тэхён уже собрался было отойти, удовлетворённый коротким ответом, но дверь приоткрылась. Нари выглянула в щель, лицо её было слегка раскрасневшимся, но взгляд был спокоен, даже устал.       — Правда, хорошо, — повторила она, уже глядя ему в глаза, и слабо улыбнулась. — Просто… обсудили кое-что с Чонгук-и, ничего страшного.       Он пристально посмотрел на неё, ища в её глазах следы паники или лжи, но увидел лишь обычную усталость и лёгкое смущение. Злость и то странное, едкое чувство под рёбрами наконец отпустили, уступив место облегчению. Хотя полной ясности не было, самое худшее, что рисовало его воображение, видимо, не случилось.       — Ладно, — кивнул он, чувствуя, как напряжение окончательно спадает с плеч. — Если что — я у себя.       Повернувшись, он наконец-то направился в свою комнату, уже не замечая, как высыхающий пот холодит кожу на спине. Главное — с ней всё в порядке. Остальное… не его дело. Хотя этот навязчивый образ в обтягивающих брюках, мелькнувший в коридоре, ещё долго будет всплывать перед глазами, вызывая лёгкое раздражение, которое он тут же отметал.       Позже, уже после прохладного душа, который смыл с Тэхёна следы тренировки и часть внутреннего напряжения, раздался звонок. Харин. Её голос в трубке звучал ровно, привычно.       — Я завтра возвращаюсь, утренним рейсом.       — Хорошо, — ответил Тэхён, глядя в тёмное окно своей комнаты в родительском доме. — Я тогда поеду домой после работы.       Он положил трубку. Мысль о приезде жены, о возвращении в свою тихую и чистую квартиру не вызвала в нём ничего. Ни радости, ни раздражения, ни тоски. Это было как получение уведомления о необходимости вернуться на рабочее место после короткого, неофициального отпуска. Чувство было плоским, серым, он словно возвращался из какого-то другого измерения — тёплого, живого, наполненного запахами готовящейся еды, смехом сестры и тревожным, тёмным магнитным притяжением чужого взгляда — обратно к отлаженной, предсказуемой и безжизненной рутине под названием «его жизнь». И эта перспектива казалась ему сейчас невыносимо скучной и пустой.       Чонгук же, ворвавшись в гостиную, где царила тишина, схватил свой рюкзак. Он не думал ни о чём, кроме побега. Он набрал матери сообщение дрожащими пальцами: «Мама, я срочно уехал домой. Я встречу тебя на нашей остановке. Всё хорошо». Он не мог ждать её, не мог оставаться в этом доме ни секунды. Чонгук вылетел за дверь, не зашнуровывая толком кроссовки, и пулей помчался по дороге к автобусной остановке, пытаясь бегом заглушить стук сердца и жгучий, всепроникающий стыд, который теперь смешался с чем-то ещё — с отголоском того дикого, запретного всплеска, который вызвал в нём не она, а ОН.       Дорога домой в автобусе прошла в оглушительной, внутренней тишине. Чонгук уткнулся лбом в прохладное стекло, наблюдая, как городской пейзаж расплывается в слезах, которых он не позволил себе пролить. Внутри него бушевал огонь, но он сжал всё в тугой, раскалённый шар и запер где-то за грудной клеткой, подальше от сознания. Приехав в их маленькую квартиру, он с почти механической точностью выполнил привычные действия. Снял обувь, повесил пиджак, умыл лицо ледяной водой. Потом сел за стол и, сжав зубы до боли в скулах, открыл учебник. Он не читал, а вбивал информацию в себя, как гвозди, силой воли заставляя мозг цепляться за формулы, даты, правила. Это был единственный способ не думать. Слова расплывались перед глазами, но он упрямо водил по ним взглядом, повторяя про себя, пока в голове не оставалось ничего, кроме монотонного гула интеллектуального напряжения. Учёба стала бетонной стеной, которую Чонгук возводил между собой и случившимся.       Потом он пошёл встречать маму на остановку. Темнота уже опустилась на город, пахло влажным асфальтом и далёким дымком. Он стоял, засунув руки в карманы, и чувствовал, как тот раскалённый шар внутри потихоньку начинает прожигать свою «тюрьму». Мама вышла из автобуса, усталая, с сумкой. Её лицо озарилось улыбкой при виде своего ребёнка, но тут же сморщилось от беспокойства.       — Сынок, что случилось? Почему так рано уехал, не дождался меня? Сообщение твоё напугало меня немного.       Он взял у неё сумку, избегая прямого взгляда.       — Голова разболелась немного, может, перезанимался. Решил, что лучше дома отлежусь. Уже всё хорошо, мам, не волнуйся.       Ложь вышла неубедительной. Он ненавидел себя за неё, но правда была невозможна. Они шли молча, и он чувствовал, как её тихий, неуверенный взгляд скользит по его профилю. Женщина не стала допытываться, лишь вздохнула — тот самый усталый, понимающий вздох, который означал: «Жизнь трудна, но мы справимся».       Ужин прошёл в тишине, нарушаемой лишь стуком приборов. Чонгук ковырялся в еде, чувствуя, как комок непрожёванного риса встаёт поперёк горла. Потом быстро помыл посуду и, пробормотав «я спать», скрылся в своей комнате, будто преступник, бегущий с места преступления.       И вот, когда дверь закрылась, когда осталась только тьма, прорезаемая полоской света из-под шторы, и тишина, нарушаемая лишь далёким гулом магистрали, — стены рухнули. Сила воли иссякла, запреты были сметены. Мысли, дикие и неупорядоченные, хлынули на него, сбивая с ног, затапливая сознание. Он лёг на спину, уставившись в потолок, и начал прокручивать день. Поцелуй. Мягкость губ Нари. Пустота внутри. А потом… коридор... столкновение… ОН.       В памяти всплывали не мысли, а ощущения. Сначала — холодная пустота от прикосновения к девушке, будто он поцеловал фарфоровую куклу. А потом — обжигающая волна, ударившая в пах при виде НЕГО. Запах пота и тела, блеск влажной кожи на напряжённых мышцах, синева вен на предплечьях, горячая, влажная ладонь на его плече.       Чонгук проводил мысленно параллель, и она прочертила в его сознании яркую, нестираемую линию. Там — ничего. Здесь — абсолютный и такой естественный отклик тела, который он не вызывал, не просил, не контролировал. В кромешной тьме его комнаты это знание, которое, возможно, дремало где-то в самых глубинах, поднялось на поверхность с леденящей, неопровержимой ясностью. Не как догадка, а как факт, диагноз.       Мне нравятся… мужчины.       Мысль была такой чудовищной, такой невозможной, что он даже не смог её до конца сформулировать в голове, но тело уже знало правду. Оно отозвалось на неё новой, предательской волной жара внизу живота, просто при воспоминании. Он сглотнул, а в горле стоял комок слёз и стыда.       Нет. Вернее, один мужчина. Ким Тэхён.       Он прошептал это в тишину. Шёпот прозвучал громче крика, отозвавшись в ушах оглушительным звоном. «Ким Тэхён». Имя, произнесённое вслух в этом контексте, обладало магической, разрушительной силой. Оно делало абстрактное «нравится» — конкретным, грязным и реальным.       И тогда Чонгука накрыла сначала острая, удушающая паника. Он сел на кровати, схватившись за голову, дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя. Нет, нет, нет, нет. Это просто стресс, адреналин от провала с Нари, от стыда, от страха быть пойманным. Тело среагировало на сильное переживание, как и любое другое. Это пройдёт, завтра он проснётся, и всё будет как прежде. Он будет смотреть на девушек и чувствовать то же, что чувствуют все парни. Он просто… перевозбудился, переволновался, всё перемешалось.       Но где-то внутри, холодным голосом, звучало: «Ты лжёшь сам себе».       Паника схлынула, сменившись ледяным гневом. Он не двинулся с кровати, будто прикованный. Всё напряжение, вся ярость сжались в один комок под рёбрами. Пальцы впились в собственные бёдра, сквозь ткань штанов, до боли, до синяков. Челюсть свело так сильно, что заныли виски, а в ушах зазвенело. Он сжался, будто пытаясь сломать собственный позвоночник, свернуться в ничто.       Дыхание превратилось в серию коротких, свистящих через стиснутые зубы выдохов. В горле стоял комок крика, который он давил, давил внутрь, пока не стало тошно. Он ударил себя кулаком по бедру: один раз, другой, наказывая себя за извращение. Схватился за собственную руку, ногти впились в кожу запястья, пытаясь не разодрать, а просто задавить, пережать эту токсичную пульсацию. Он ненавидел это тело-предателя. Ненавидел эту тягу, жившую в нём, как паразит под кожей. Он закусил губу до крови, чтобы физическая боль, солёная и резкая, заглушила боль внутреннюю, и сглотнул рычащий стон. Его била внутренняя дрожь, ураган под спокойной поверхностью, а снаружи была лишь мёртвая, звенящая тишина, разбиваемая прерывистым хрипом его дыхания.       Вскоре силы оставили его. Он сполз по краю кровати на пол, обхватив голову руками. Колени были прижаты к груди в позе эмбриона, защищающегося от мира. Боль в теле была тупой, далёкой. Настоящая боль была внутри, разрывая его на части.       Тихий, сдавленный всхлип вырвался из его горла, потом ещё один. Он плакал. Беззвучно, чтобы не услышала мама, трясясь всем телом, заливаясь слезами отчаяния. Он чувствовал себя грязным, неправильным, сломанным изделием, которое надо выбросить, чтобы никто не увидел. Он думал о матери, о её усталых, но таких добрых глазах. Что она подумает, если узнает? Он думал о Хосоке, о его простом, весёлом мире, о Нари, о её родителях, о Тэхёне.       Тэхён. Имя обожгло, как раскалённая игла. Гнев сменился новым витком холодного осознания. Даже если… даже если это правда. Даже если он… такой. Это не имеет никакого значения, потому что это чувство бесперспективно, абсурдно, опасно.       Тэхён никогда не ответит ему. По множеству причин, которые выстроились в его голове железным частоколом. У него есть жизнь, жена, статус. Чонгук видел ту пустоту в его глазах, когда тот говорил о Харин, но это не меняло факта. Он принадлежит другому миру, миру взрослых обязательств. Тэхён — воплощение уверенной, традиционной мужественности. Сильный, успешный, хозяин своей жизни. Такой человек не может быть… как он. Он, наверное, даже не представляет, что такое возможно. Он посмотрит на Чонгука с брезгливым недоумением, с холодным отвращением. Или, что ещё страшнее, — громко рассмеётся. Сочтёт эту детскую, убогую страсть забавным казусом, недоразумением, которое нужно быстро и жёстко пресечь. Разница в возрасте была не просто цифрой. Это была пропасть в опыте, в статусе, в силе. Тэхён для него — почти что фигура отца, авторитет, недосягаемая вершина. Такие вещи не случаются, не должны.       И самое главное — Чонгук никогда, ни при каких условиях, не сможет об этом сказать, ни признаться, ни намекнуть. Это знание должно умереть в нём самом. Оно было его личной тюрьмой, его клеймом, его проклятием. Он сидел на холодном полу, прислонившись к краю кровати, и слёзы медленно высыхали на щеках, оставляя стянутые, солёные дорожки. Внутри воцарилась пустота, чёрная, бездонная.       Паника выгорела, гнев выдохся, осталось только тяжёлое, давящее знание о себе и о полной невозможности своего чувства. Чонгук, скорее всего, гей, и он хотел мужчину. Конкретного мужчину, который для него навсегда останется недосягаемым солнцем, обжигающим при одном только взгляде. И теперь ему предстояло жить с этим, дышать с этим, просыпаться и засыпать с этим. И делать вид, что ничего не происходит, что он такой же, как все.       Ночь того же дня обрушилась на Чонгука тяжёлой, влажной темнотой. После бессмысленных часов, проведённых в тяжких размышлениях, он заставил себя пойти в ванную. Вода в их старом бойлере была едва тёплой, но он включил её на полную, надеясь, что шум и физическое ощущение смогут смыть хоть часть внутренней грязи.       Струи били по коже, оставляя красные пятна. Он стоял, упираясь ладонями в кафельную стену, и пытался ни о чём не думать. Но тело, преданное и непокорное, напоминало о себе. Возбуждение, тупое и навязчивое, скопилось внизу живота — отзвук дневного шока, не находивший выхода. Он знал, что единственный способ хоть ненадолго заглушить этот назойливый гул — это дать ему то, что оно требовало.       Сжав зубы, он закрыл глаза. В темноте под веками обычно всплывали смутные, заимствованные из случайно увиденных картинок образы. Женское тело, расплывчатое, безликое, но сегодня механизм дал сбой. Как только он прикоснулся к себе, перед внутренним взором, без его ведома, без малейшего усилия, возникло другое. Не расплывчатый силуэт, а чёткая, яркая картина. Тэхён в коридоре. Мокрая майка, прилипшая к груди и животу, очерчивающая каждый мускул. Капли пота, скатывающиеся по шее. Напряжённые вены на сгибе локтя. Взгляд, тяжёлый и внимательный. Запах мускусный, мужской, словно проник сквозь время и пространство прямо сюда, в душ.       Чонгук попытался отогнать образ, вытеснить его чем-то другим, но было уже поздно. Тело, получив свою приманку, взбунтовалось. Фантазия, дикая и неконтролируемая, развернулась с пугающей скоростью. Не просто статичная картинка, а ощущения. Воображаемый жар от того тела. Шероховатость кожи под его ладонями. Сила мышц, податливых и напряжённых одновременно. Низкий голос где-то совсем рядом.       Он водил рукой быстро, яростно, почти с ненавистью, стараясь покончить с этим как можно скорее, но тело изменило правила. Оргазм нахлынул не как обычно — волной, нарастающей откуда-то из глубины. Он взорвался внутри внезапно, сокрушительно, вырвав с корнем из груди хриплый, задыхающийся звук. И в самый пик, в момент полной потери контроля, его губы, предательски, сами собой прошептали невыносимое, священное и теперь будто испачканное имя: — Тэхён…       Он стоял, прислонившись лбом к холодному кафелю, судорожно ловя ртом воздух. Вода лилась на него, но не смывала чувства. Сейчас, после вспышки, наступила настоящая тьма. Он чувствовал себя опустошённым и осквернённым вдвойне: своим желанием и тем, что отдал ему дань. Впервые в его фантазиях был не абстрактный образ, а конкретный человек, мужчина. И этот факт лежал на нём несмываемым клеймом. Он прошептал снова, уже не в экстазе, а признаваясь самому себе в самом страшном: Тэхён… Имя звучало как приговор.

****

            На следующий день в доме Кимов царила сдержанная, немного сумрачная атмосфера. Тэхён спустился к завтраку с дорожной сумкой, уже собранной и стоявшей у двери. За кофе он спокойно сообщил новость:       — Я сегодня возвращаюсь домой. Харин приезжает. В выходные, как обычно, приедем на ужин.       Госпожа Минджу на мгновение замерла с блюдцем в руке. В её глазах мелькнула искренняя грусть, быстро прикрытая улыбкой.       — Конечно, сынок. Мы всегда рады видеть вас обоих. Просто… мы уже привыкли, что ты здесь.       — Мне тоже было хорошо, мама, — сказал мужчина, и в его голосе прозвучала редкая, нежная искренность, но она была окрашена неизбежностью. Он взрослый человек, у него своя жизнь, своя семья, пусть и призрачная. Его место было не здесь, в родительском гнезде, а там, в квартире, которую он делил с женщиной, давно ставшей только другом и почти что формальностью.       Нари молча ковыряла палочками в тарелке. Она чувствовала, как что-то ценное и родное уходит, но не могла сформулировать что именно. Уход брата делал дом снова просто домом, а не местом, где возможны маленькие чудеса вроде общих вечеров втроём.       

***

             Для Чонгука начались дни механического существования. Он объявил войну своим мыслям, своим чувствам, самому себе. Он выработал стратегию выживания, основанную на тотальной занятости. Каждая минута должна была быть заполнена, чтобы не оставалось ни щели, куда могло бы прорваться «это».       Он погрузился в учёбу с фанатизмом затворника. Сидел в школьной библиотеке после занятий до самого закрытия, когда библиотекарь начинал нетерпеливо похлопывать книгой по столу. Дома, после ужина, не шёл в свою комнату, а садился за стол на кухне, где мама могла его видеть, и снова открывал учебники. Любая свободная минута, путь на автобусе, перемена — были потенциальной опасностью. Чтобы заглушить внутренний шум, он начал мысленно решать сложные задачи, повторять стихи, вспоминать исторические даты. Его мозг работал на износ, как перегретый мотор.       Он стал реже встречаться с Нари и перестал ездить к ней домой. Сначала отказывался под благовидными предлогами, врал, выдумывал причины, потом просто говорил, что занят. Он видел, как её лицо сначала выражало недоумение, потом лёгкую обиду, а потом и грусть. Она тоже чувствовала неловкость после того дня, но её чувства были проще: растерянность, смущение, желание вернуть всё как было. Но она решила, что нужно дать им время, остудить эмоции, забыть и не настаивала. Его же отдаление было глухой, непреодолимой стеной.       Однажды после уроков она перехватила его у шкафчиков.       — Чонгук-а. Ты больше не хочешь со мной общаться? — спросила она прямо, без предисловий, глядя ему в глаза. В её взгляде была уязвимость, которую она редко позволяла себе показывать.       У него сжалось всё внутри, он видел боль в её глазах и ненавидел себя ещё сильнее. Он лгал, глядя куда-то мимо её плеча, голос его звучал плоским, безжизненным:       — Нет, всё хорошо. Просто учёба, экзамены скоро, работа… Я очень устаю.       Она молча кивнула, не веря, но принимая эту данность. Они ведь договорились «остаться друзьями». Для Чонгука эти слова стали глотком воздуха — формальным разрешением отступить, снять с себя непосильное бремя её ожиданий. Для Нари же это было горьким разочарованием, крахом её романтической дорамы, которую она так тщательно выстраивала в своём воображении.       Работа в магазинчике мистера Ли по воскресениям стала ещё одним убежищем. Там он мог молчать, быть сосредоточенным на простых, понятных действиях: расставить банки, вытереть пыль, помыть пол, разобрать коробки. Мистер Ли, ворчливый, но не слепой, иногда косился на него, видя необычную даже для Чонгука замкнутость. Юнги как-то раз ткнул его в бок локтем:       — Эй, пацан, ты как на похоронах? Улыбнись хоть раз, а то покупатели пугаются.       Чонгук пытался улыбнуться, но получалась жалкая гримаса.       Ещё одной отдушиной стало общение с Хосоком. Вернее, не столько общение, сколько погружение в его энергетическое поле. Он стал чаще бывать с ним после учёбы, заходить к нему домой, где всегда было уютно, пахло едой из доставки и звучала громкая музыка. Хосок был как человеческий портативный обогреватель — генерировал столько беззаботного тепла и шума, что на какое-то время можно было забыть о холоде внутри себя. В его компании, среди его непритязательных друзей, Чонгук мог на время притвориться обычным подростком, у которого нет никаких страшных тайн.       И была ещё одна, маленькая, понятная вещь в этом рушащемся мире. Встречая маму с работы у автобуса, он с облегчением замечал изменения, ведь лекарства, что она принимала, действовали. Цвет лица был здоровее, не было той болезненной синевы под глазами. Она почти не жаловалась на головокружения, говорила, что давление в норме. Она по-прежнему уставала, но это была усталость от труда, а не от болезни. Эта перемена давала ему слабую, но реальную надежду. Пусть он сам сломан и неправилен, пусть его внутренний мир — это помойка стыда и запретных желаний, но хотя бы она, мама, будет в порядке. Это знание не делало его счастливее, но давало силы продолжать просыпаться по утрам.       Борьба, которую Чонгук объявил самому себе, оказалась самой бесплодной и изматывающей войной в его жизни. Он пытался выжечь память о Тэхёне калёным железом отвлечённых мыслей, но тот жил в нём не как воспоминание, а как навязчивый, автономный ритм собственного тела. Его буквально тянуло магнитом в тот район, к тому дому.       Образ мужчины преследовал его. Не только в пошлых снах, от которых он просыпался в липком поту и со стыдом, въедавшимся в кости. Он жил в фантазиях, всплывающих в самые неподходящие моменты: на скучном уроке, в очереди в магазине, при звуке низкого мужского голоса по телевизору. Его рука, будто одержимая, тянулась к карандашу. Альбомы, некогда заполненные пейзажами и абстрактными набросками, теперь превращались в тайное хранилище одной-единственной модели. Тэхён задумчивый у окна. Тэхён читающий, с тенью от длинных ресниц на скулах. Тэхён смеющийся, с морщинками у глаз. Чонгук вырисовывает контур сильных плеч, линию челюсти, изгиб губ с болезненной, почти фотографической точностью. Однажды, в приступе отчаяния и какого-то извращённого желания обладать хоть чем-то запретным, он попытался нарисовать его обнажённым — со спины, только намёк на силуэт. Но едва контур тела стал проступать на бумаге, его охватила такая волна стыда, что он смял лист, разорвал его на мелкие клочки и спустил в унитаз, чувствуя себя не художником, а вуайеристом, подглядывающим в замочную скважину.       Отчаявшись разобраться самостоятельно, что с ним происходит, он однажды ночью, когда мама уже спала, заперся в ванной и на телефоне, с трудом ловя сигнал Wi-Fi от соседей, начал искать. В поисковой строке он набрал слово, от которого сжималось горло: «Гомосексуальность». Так началось его ночное путешествие по двум абсолютным полюсам человеческого понимания: холодному разуму и пылающей ненависти.       Первыми открылись страницы, похожие на учебники. Сухой, бесстрастный язык, где его внутренний ураган описывался как историко-медицинский факт. Он читал о том, что гомосексуальность когда-то считалась психическим расстройством, «перверсией», и врачи пытались её «лечить». Но затем текст, как стрелка компаса, уверенно поворачивался к современности. Он узнал, что в 1973 году Американская психиатрическая ассоциация исключила гомосексуальность из списка заболеваний. А в мае 1990 года Всемирная организация здравоохранения сделала то же самое в Международной классификации болезней. Современная психиатрия рассматривает её как вариант нормы. Психическим расстройством признаётся не ориентация, а лишь связанный с ней сильный дистресс, часто вызванный как раз давлением общества.       Эти слова действовали на него как ледяной компресс на воспалённую рану. Здесь не было осуждения, не было эмоций — только констатация. «Значит, это не демон, — думал он, — это просто… состояние. Имеющее название признанное». На миг ему показалось, что он может выдохнуть. Сухой медицинский язык создавал иллюзию дистанции, будто речь шла не о нём, а о каком-то абстрактном феномене.       Забравшись глубже, в личные блоги и закрытые форумы, обрывки которых всё же находил алгоритм, он столкнулся с чем-то иным. Здесь говорили не учёные, а живые люди. Они описывали свою жизнь — не статистикой, а болью и надеждой. Они говорили о страхе и одиночестве, о том, как бояться собственных родителей, как ловить на себе косые взгляды и слышать «шутки», от которых кровь стынет в жилах. О чувстве, что ты вечный чужой даже в собственной семье.       Он узнал новый термин — «внутренняя гомофобия». Это было точное название для того, что разрывало его на части: ненависть, направленная на самого себя. Чувство вины, стыд, отрицание, агрессия, обращённая внутрь. Статьи объясняли, что это не его личная «испорченность», а результат усвоения яда извне. Текст холодно констатировал, что такое состояние ведёт к тревоге, депрессии, снижению самооценки и мыслям о самоубийстве. Люди без поддержки семьи в три-четыре раза чаще страдают психическими расстройствами. Здесь же были и советы: дышать, устанавливать границы, искать «своих», обращаться к психологу. Он читал истории каминг-аутов, истории борьбы и медленного принятия себя.       Его охватило странное, щемящее чувство, что он не был один. Его боль, его страх, его стыд — всё это уже было прожито, описано, названо кем-то другим. В этих исповедальных текстах была горечь, но и отголосок надежды. Это были голоса из такой же темноты, в которой сидел он. Они не давали ответа на главный вопрос «что делать?», но давали ему страшное право сказать самому себе: «Ты не сумасшедший, и ты не один».       А потом он провалился в ад. Алгоритм, словно садист, подсовывал ему ссылки на обсуждения, форумы, новостные комментарии. И там его встретило то, чего он бессознательно боялся больше всего. Чаще всего попадалась на глаза псевдомедицинская риторика: «Это болезнь, которую нужно лечить». «Результат распущенности или плохого воспитания». «Следствие совращения». Его внутренний ужас обрёл здесь голос, но не тихий, как его собственный, а громкий, агрессивный, уверенный. Были тут и призывы к насилию. Сухие строки социологических опросов кричали ему с экрана: 22% считают, что таких, как он, нужно «лечить». 16% — «изолировать от общества». А 5% — «физически уничтожать». Пять процентов. Каждая цифра была как пуля.       Он буквально тонул в океане оскорблений. Его заклеймили всеми словами, которые он боялся даже подумать: «извращенцы», «педофилы» (хотя это совершенно разные понятия), «угроза для детей». Его чувства, его нежность, его мучительное обожание Тэхёна здесь называли «пропагандой», «распущенностью», «мерзостью». Самое страшное было в количестве лайков, в одобрительных репликах под такими постами. Ненависть была не маргинальным мнением, а общим настроением, разделяемой правдой. Ему казалось, что весь внешний мир, весь этот большой Сеул, в котором он пытался найти своё место, на самом деле единодушно считает его неполноценным, больным, достойным лишь изоляции или исчезновения.       Телефон выпал из его дрожащих рук. Раньше ненависть была абстрактной, разлитой в воздухе его воспитания, в недомолвках общества. Теперь она материализовалась в конкретных словах, цифрах, предложениях. Всё, что он боялся о себе подумать, здесь уже думали за него тысячи незнакомых людей. И выражали это не с сомнением, а с леденящей лёгкостью и уверенностью палача. Он почувствовал физическую тошноту, его затрясло, как в лихорадке. Он был не просто «другим» — он был мишенью.       Чонгук выключил телефон, будто обжёгшись. Сидя на холодном полу ванны, он понимал, что нашёл не ответ, а поле битвы внутри себя. С одной стороны — безликая, но принимающая норма науки и тихие голоса таких же, как он. С другой — рёв толпы, требующей его искоренения. И ему, семнадцатилетнему парню, предстояло теперь жить на этой линии разлома, где его самая сокровенная правда считалась одними медицинским фактом, а другими — преступлением против природы и общества. Экран погас, оставив его в абсолютной, звонкой темноте, которая была теперь наполнена не просто страхом, а знанием цены его тайны.       После этого его рисунки преобразились в его глазах. Они больше не были попыткой запечатлеть красоту или выразить восхищение. Теперь они казались ему уликами. Порнографией, созданной его собственной рукой. Доказательством его «извращения», материальным следом греха. Он брал в руки альбом, и ему хотелось разорвать все эти портреты, сжечь их, но он не мог. Его рука не поднималась уничтожить эти черты, это было всё, что у него осталось. И этот разрыв между желанием уничтожить доказательства и невозможностью расстаться с единственным сокровищем сводил его с ума.       К концу этого мучительного месяца, измотанный бессонницей, внутренней цензурой и постоянным страхом, Чонгук наконец опустил руки. Борьба была проиграна, в нём не осталось сил отрицать очевидное. Все пазлы, все странности его жизни сложились в одну ясную, неопровержимую картину.       Теперь всё вставало на свои места. Лёгкое недоумение, когда Хосок с восторгом описывал девушек. Полное отсутствие того «зудящего» интереса, о котором так много говорили одноклассники. Его собственная девственность, которая раньше казалась следствием скромности или занятости, теперь обрела иное объяснение. Его никогда не тянуло к девушкам. И к мужчинам — тоже нет. Вернее, так он думал, пока не встретил ЕГО. И теперь этот «колокольчик», который должен был прозвенеть при поцелуе с Нари, оглушительно гудел в его ушах каждый раз, когда он просто вспоминал о Тэхёне. Только это был не радостный перезвон, а тяжёлый, медленный, похоронный бой,  отзвук любви, заведомо обречённой.       Проходили дни, недели. Попытки загнать чувства вглубь, задавить их усталостью, лишь закаляли их, как сталь в огне. Они не проходили. Они крепчали, обрастая новыми деталями, новыми воспоминаниями о мимолётных взглядах, жестах, интонациях.       В один из вечеров в конце апреля, стоя у окна своей бедной комнаты и глядя на далёкие, ярко освещённые окна домов в том богатом районе, где жили Ким, он испытал не панику и не ненависть к себе. Пришла странная покорность. Он смотрел на этот недосягаемый мир и понимал: это не болезнь, которую можно вылечить, не порок, от которого можно очиститься. Это часть его. Такая же неотъемлемая, как цвет глаз или отпечатки пальцев. Он такой и всё.        Он сел на кровать, обхватил колени руками и прошептал в пустоту, впервые без дрожи в голосе, без слёз, только с бесконечной, выветривающей душу усталостью:       — Я скорее всего гей. И я влюблён в Ким Тэхёна.       Слова, произнесённые вслух, потеряли часть своего ужаса. Они просто висели в воздухе грустные, окончательные, как диагноз неизлечимой болезни. Теперь можно было перечислить симптомы, стадию, прогноз.       Он мысленно, методично, как бухгалтер, подвёл итоги этой безнадёжной любви. Тэхён старше. На целую жизнь, на опыт, которые Чонгуку никогда не догнать. Тэхён — мужчина. А значит, сам объект желания по определению не может его разделить, он уверен в этом, в его мире такие вещи не возможны. Тэхён — брат его подруги. Двойное предательство: доверия Нари и гостеприимства семьи. Тэхён — его социальный антипод. Пропасть между их мирами была шире любой физической дистанции. Тэхён — женат. Это был самый толстый, наглухо заваренный шлюз. У него есть законная жизнь, обязательства, статус, который не совместим с… с этим.       Эта любовь была обречена с момента своего зарождения. Она была как редкая, неизученная болезнь — без симптомов, видимых окружающим, но медленно пожирающая изнутри, и лекарства от неё не существовало. И парень принял решение, не героическое, не светлое. Это была капитуляция перед лицом невозможного. Он будет носить эту тайну в себе до самого конца. Запечатает её в самом дальнем, самом тёмном углу своей души, замурует и будет жить с этим грузом. Лучше быть одиноким и несчастным в тишине, чем рискнуть и увидеть в тех глазах тёмных и прекрасных отвращение, холод, насмешку. Страх быть отвергнутым ИМ был сильнее страха перед вечным одиночеством.