План Б: перезимую у тебя.

Солнечный свет, отражённый от снега за окном, заливал спальню слепящим белым светом. Оскар проснулся первым, его сознание медленно выплывало из глубин сна. Первое, что он почувствовал, — это тепло. Тепло тела, прижатого к его спине, тяжёлой руки, лежащей на его талии, и ровное дыхание в его волосах. Было непривычно. Он замер, боясь пошевелиться и разрушить этот хрупкий мир. Память о вчерашнем вечере нахлынула на него волной — не смущением или сожалением, а приятной негой. Он повернул голову, насколько это позволяло их положение. Ландо спал, его лицо было умиротворённым, без привычной улыбки и гримас. В свете утра он выглядел моложе, уязвимее. Оскар невольно улыбнулся, наблюдая, как солнечный луч играет на его ресницах. Вчера никто не задернул шторы, они были слишком поглощены друг другом, чтобы обратить внимание на эти детали. Но сегодня вчерашняя оплошность играет на руку Оскару, он находит весьма романтичным то, как уютно и ангельски выглядит Ландо в свете декабрьского солнца. Медленно, осторожно, он прикоснулся к руке, обнимавшей его, и переплел свои пальцы с пальцами Ландо. Сегодня Рождество, мир, полный обязательств и шума, уже проснулся и гремел поздравлениями. Но здесь, в этой постели, никто не спешил присоединяться к всеобщему безумию. Они не успели обсудить их планы на праздничный день, но Оскар уже придумывал несколько уловок, чтобы уговорить Ландо остаться дома и отказаться от шумного празднования. Конечно, он понимал, что они не смогут вечно прятаться в загородном доме Норриса, но сейчас он был чертовски не готов сталкиваться с толпами людей. А ещё больше ему не хотелось делить внимание Ландо с посторонними. Вроде, никогда до этого, Оскар не был замечен в особой жадности, но Ландо пробуждал в нем первобытные собственнические замашки. Ландо зашевелился, его нос уткнулся в шею Оскара, и он издал довольный, сонный звук. Пальцы его руки, сплетённые с пальцами Оскара, слегка сжались. — Утро… — прохрипел он, голос сонный и хриплый. — С Рождеством, Оск. Он не открыл глаза, а просто притянул Оскара ещё ближе, как будто инстинктивно желая слиться с ним. — Только не говори, что у тебя есть планы куда-то идти, — пробормотал он в его кожу. — Потому что у меня один план: этот диван, этот плед и ты. Возможно, в другом порядке. Оскар тихо захихикал, удивляясь, что их желания настолько совпадали. — С Рождеством, Лани. Что скажешь, если я приготовлю нам подобие праздничного ужина? — Оскар теснее прижал к себе напарника, обвивая его руками и ногами, как коала. — Ты приготовишь? — Ландо, наконец, открыл один глаз, и в нём вспыхнула смесь надежды и восхищения. — Оскар, ты только что предложил мне рай на земле, я бы продал душу за твою еду. Тогда план меняется: ты готовишь, а я… буду твоим ассистентом. То есть буду красиво сидеть и мешать. А потом мы вместе посмотрим что-то праздничное на Нетфликсе. Он повернулся, чтобы полностью обнять Оскара, прижимаясь всем телом. — Ммм, душу, да? Что ж, тогда я хочу твою душу и несколько поцелуев для мотивации. А нет варианта, где ты не мешаешь? — Он был совершенно очарован этой прилипчивой стороной Ландо, но все-таки рассчитывал, что он сможет справиться на кухне сам. Ландо притворно надулся, но глаза его смеялись. — Мешать — это моя священная обязанность как твоего напарника! — заявил он, но тут же смягчился, проведя пальцем по челюсти Оскара. — Ладно, ладно. Бери на душу и… сколько там поцелуев?.. Я обещаю вести себя прилично. Сидеть на кухонном столе. Молчать. Смотреть. И восхищаться. Возможно, еще воровать еду. Он приподнялся на локте, и его взгляд стал нежным. —Это лучше любого подарка, понимаешь? Проснуться вот так с тобой. Оскар повержено стонет. Но он полностью согласен сейчас с Ландо. Все подарки и праздники мира он готов променять на то, чтобы каждое его утро начиналось с этим человеком. — Если ты не перестанешь быть таким милым, клянусь, что съем тебя вместо завтрака, — голос, лишенный всякой угрозы, был скорее игривым, когда Оскар с притворной хмуростью повернул свое лицо к Ландо. — Какой кровожадный, — Ландо засмеялся, громко и беззаботно, явно ничуть не обеспокоенный угрозой. Он ловко перекатился, оказавшись сверху, и прижал Оскара к матрасу. — Ну что ж, Пиастри, попробуй. Но предупреждаю, я не из дешёвых завтраков. Я — изысканное блюдо. И ты только что заказал полный день дегустации. Он поцеловал его, сминая губы быстрым и сладким поцелуем. — А теперь веди меня на кухню, шеф. Поцелуй для мотивации ты получил. — Не так быстро, — глаза Оскара темнеют, наливаясь желанием, а голос становится более хриплым и вкрадчивым, когда он тянет Ландо на себя. Их губы встречаются в осторожном поцелуе, но он быстро перерастает в жадное и страстное движение губ и языков. Оскар не даёт поцелую затянуться и отстраняется, облизывая губы. — Теперь мы можем идти, я просто хотел распробовать блюдо, которое мне предлагают. Ландо остался лежать на нём, тяжело дыша, его губы покраснели от поцелуя, а глаза сияют тёмным огнём. — Чёрт, — выдыхает он, слегка потрясённый. — Ты… умеешь торговаться. Он откатывается в сторону и встаёт с кровати, протягивая руку Оскару. — Ладно, ладно. Раз дегустация пройдена, и мой мужчина остался доволен, он может приступать к своим обязанностям. Но предупреждаю, — он подмигивает, — ассистент оставляет за собой право на внезапные… вкусовые проверки. — Ни в чем себе не отказывай, малыш, — Оскар подмигивает ему и поднимается с кровати. На нем только нижнее белье, хоть он и ложился спать в пижаме. Среди ночи ему стало так жарко, что пришлось раздеваться. Спать с Ландо было хоть и приятно, но тот категорически отказывался отодвигаться даже на пару сантиметров, предпочитая обвивать Пиастри всем телом. Ландо стоит и смотрит на него — на его загорелые плечи, на линию бедер, подчеркнутую бельём. В его взгляде нет ни грамма смущения, только открытое восхищение и та самая «вкусовая» оценка. — Знаешь, — говорит он, его голос снова становится низким и немного хриплым, — может, мы просто отложим завтрак? Твой… наряд очень вдохновляет на продолжение дегустации. Оскар смеётся и качает головой. — Я иду в душ, так что никакой дегустации, но ты можешь составить мне компанию, — он словно намеренно потягивается, разминая затекшие после сна мышцы, а потом направляется в ванную комнату, слыша за спиной чужой хриплый стон. — Блять! Это… жестоко, Пиастри! — Ландо кричит ему вслед, но ноги уже несут его за Оскаром, будто на автопилоте. Он настигает его в дверях ванной, прижимаясь к спине и обнимая за талию. — Компанию говоришь? — он шепчет ему в ухо, и в его голосе слышится смесь смеха и обещания. — Договорились. Но предупреждаю, это может немного затянуться. Я буду тебя отвлекать. — Поверь мне, я знаю. Ты отвлекаешь меня на протяжении нескольких лет, Лан. Я только сейчас признаюсь в этом, но мои глаза всегда искали тебя, я тянулся к тебе, словно жаждущий к стакану воды. А сейчас я тем более не могу насытиться, особенно когда ты такой аппетитный и разнеженный встаешь из нашей постели. Слова Оскара, прямые и лишённые обычной сдержанности, заставляют Ландо застыть на месте. Вся его игривость улетучивается, сменяясь удушающим чувством потребности. Он медленно поворачивает Оскара к себе лицом. — Оскар, — его имя звучит как тихая молитва. Он смотрит ему в глаза, и его собственные глаза блестят. — Говори это чаще, пожалуйста. Он притягивает его к себе и целует — в этот раз не страстно, а нежно с толикой благодарности. — Малыш, теперь я повторю это ещё миллион раз, — он смущается внезапно нахлынувшей откровенности, поэтому немного отступает, утягивая Ландо к душевой кабине. Там, где их разум и сердце могут вступать в конфронтацию, их тела до невозможного единодушны. Они совпадают во всех мелочах. И это ощущается как обрести давно потерянный дом. Оскар избавляется от белья и шагает за матовую стеклянную перегородку первым, включая воду. Он делает погорячее, хоть и сам предпочитает более прохладную температуру, но Ландо начнёт ныть, что ему холодно. До этого они не принимали совместный душ, только занимали соседние кабинки, но он наслушался достаточно чужих стенаний. Он может потерпеть, но позаботится о своем теперь уже парне. Ландо, сбросив с себя последние следы сна и одежды, скользит за ним под струи воды. Тёплый пар мгновенно окутывает их, а горячие капли стекают по их телам. Увидев, как Оскар автоматически отрегулировал температуру под него, Ландо замирает, улыбаясь. — Ты запомнил, — он произносит это тихо, как открытие. Его руки находят бока Оскара, и он прижимается к нему лбом, позволяя воде струиться по их спинам. — Никто не заботился обо мне так. Норрис действительно тронут. И в этом простом, бытовом жесте для Ландо заключается больше правды, чем в тысяче громких слов. Его объятия становятся крепче, а поцелуй, который он отпечатывает на плече Оскара, звучит беззвучным «спасибо». Для Оскара это слишком. Слишком интимно, слишком открыто, слишком навыворот. А ведь он не впервые влюбляется, не впервые заботится о своих партнерах. Но именно с Ландо всё приобретает какую-то до этого неизученную глубину. Именно он становится его константой, а не переменной, как были другие. Оскар замирает под водой, чувствуя, как слова Ландо проникают глубже, чем капли. Его собственная голова кружится от осознания масштаба происходящего. Это не мимолётное увлечение, не эксперимент. Это практически сдвиг тектонических плит в его душе. Он молча обнимает Ландо в ответ, крепко прижимая его к себе так, что их сердца, кажется, бьются в унисон под струями воды. Никаких слов не нужно. Его руки, скользящие по мокрой спине Ландо, его губы, прижатые к его мокрым волосам, — всё это говорит само за себя. Они заканчивают приём душа в уютной и ненавязчивой тишине, после чего оба облачаются в праздничные пижамы, заранее приготовленные Ландо. Оскару немного жмёт его комплект, потому что он заметно крупнее по комплекции, но Ландо только хихикает и тайком любуется, как пижама плотно облегает рельефные мышцы его напарника. Завтрак, вернее, уже рождественский поздний ланч, превращается в ленивую, растянутую во времени церемонию. Оскар умудряется приготовить что-то из остатков в холодильнике, а Ландо, верный своему слову, сидит на кухонном столе, болтая ногами, и украдкой, а потом и вовсе открыто, смотрит на него. Они едят в гостиной, на полу, у камина, с тарелками на низком столике и с ёлкой, сияющей в углу. Никаких звонков, никаких сообщений — Ландо ещё с вечера выключил все уведомления. — Знаешь, — говорит Ландо, откладывая вилку и приваливаясь боком к Оскару, — я всегда думал, что идеальное Рождество — это что-то грандиозное. Вечеринки, море людей, алкоголь. А оказалось… — он обводит взглядом комнату, останавливая его на лице Оскара, — что это тишина и ты. Приобнимая его одной рукой, Оскар смущённо прикусывает губу, стараясь сдержать излишне довольную улыбку. Кто бы мог подумать, что он будет вот так таять от слов Ландо. — Мне особо не с чем сравнивать, потому что наше рождество отличается от привычных празднеств, но надеюсь, что это только начало наших новых совместных традиций. Ландо поворачивается к нему, и его лицо озаряется такой тёплой, счастливой улыбкой, что она, кажется, наполняет светом комнату ярче гирлянд. — Начало? — Он переплетает свои пальцы с пальцами Оскара на своём колене. — Оскар, давай каждый год так? Только мы, дурацкие пижамы и твоя невероятная еда. Он делает паузу, и его взгляд становится серьёзным. — Неважно, где мы будем. В Австралии, здесь, или на Луне, если мы туда когда-нибудь попадём. Это будет наша традиция. — Подожди, а подарки? Я хотел подарить свой подарок тебе после возвращения из Австралии, но прихватил его с собой. Он в чемодане, — Оскар неохотно выпутывается из объятий и спешит в свою комнату, чтобы выудить из багажа небольшой сверток в подарочной упаковке с оранжевым бантом — в цвете их команды. Ему пришлось повозиться, чтобы получить эту вещь. Он сумел достать редкую и дорогую фотокамеру Leica 107. Ретро-модель, выпущенная в 1923 году, всего в мире их двадцать штук. На данный момент ей было более ста лет, но она все ещё исправно работала. Он очень надеялся, что Ландо оценит его старания. Ландо сидит, затаив дыхание, наблюдая, как Оскар возвращается со свёртком. Его рот расплывается в дурацкой ухмылке, когда он видит оранжевый бант, но когда он разворачивает бумагу и видит подарок внутри… он замирает. Он молча смотрит на камеру, его пальцы осторожно скользят по старой коже футляра. Он открывает его, и его взгляд, полный благоговения, останавливается на металлическом корпусе, на винтажных надписях. — Оси… — его голос срывается. Он поднимает на Оскара глаза, и в них стоят слёзы. — Это же легенда. Как ты… зачем? Он качает головой, не в силах найти слова. Это не просто дорогой подарок. Это кусочек истории, искусства. Это значит, что Оскар знает его. Знает его любовь к аналоговой фотографии, к старым вещам с душой. Знает его глубже, чем Ландо мог предположить. — Спасибо, — он наконец выдыхает, прижимая камеру к груди, а потом тянется к Оскару, обнимая его так крепко, как будто боится, что тот исчезнет. — Это самый лучший подарок в моей жизни. — Я заметил, что тебе нравится фотография. Подумал, что ты заслуживаешь чего-то такого же эксклюзивного и впечатляющего, как ты сам. Ландо фыркает сквозь выступившие слёзы, прижимаясь лбом к плечу Оскара. — Заткнись, — говорит он, но в его голосе нет ничего, кроме нежности. — Ты сейчас заставишь меня расплакаться как младенца, и я испорчу наш идеальный день. Он отстраняется, всё ещё сжимая в руках камеру, и смотрит на Оскара с такой откровенной любовью, что у того перехватывает дыхание. — Мне нужно срочно придумать, чем тебя отблагодарить. Но, у меня ничего нет. Я не готовил подарок. — Он замолкает, его лицо вдруг озаряется идеей. — Подожди тут. Ландо вскакивает и бежит наверх. Через пару минут он возвращается с маленькой, потрёпанной записной книжкой в кожаном переплёте. — Это, — он нервно перебирает страницы, — мои зарисовки. Трассы, лица, моменты с гонок. — Он находит нужную страницу и протягивает книжку Оскару. На ней был карандашный набросок Оскара за рулём болида, сделанный явно по памяти. Черты были схвачены удивительно точно, в каждой линии чувствовалось не просто наблюдение, а преданное восхищение. — Я начал её вести давно. И… большинство страниц в ней теперь — ты. Это всё, что у меня есть. Сказать, что Оскар пребывает в шоке, это, наверное, было бы сильным преуменьшением. Черт, он знал, что Ландо неплохо рисует, ведь он любит сам участвовать в дизайн-разработках своих шлемов, но это совсем другое… Все его тело пронзает щемящая нежность. Такой восторг он испытывал разве что за рулём своего болида или на подиуме. — Это всё я? — Он неверяще пролистывает страницы, отмечая, что некоторые из них пропитаны машинным маслом, другие имеют отпечатки кофе, что свидетельствует о том, что Ландо действительно занимался этим повсюду, украдкой. Он кропотливо раз за разом изображал его в разных ситуациях. И если не это свидетельство любви, то Оскар ничего не знает о настоящих чувствах. — Да, — просто говорит Ландо, его уши ярко-красные. Он смотрит на свои руки. — Я не мог перестать. Каждый раз, когда ты был рядом, или даже когда ты был далеко, моя рука тянулась к блокноту. Это было как наваждение. Он робко, почти боязливо, касается пальцем одного из рисунков, где Оскар смеётся, откинув голову назад. — Это было всё, что я мог позволить себе тогда. Рисовать тебя. А теперь у меня есть ты. По-настоящему. — Вот это — действительно лучший подарок, который я когда-либо мог получить, — он бережно, почти любовно проводит пальцами по грифельным наброскам. — Ты такой талантливый, я не перестаю тобой восхищаться, Лан. Ландо смотрит на него, и его лицо медленно расплывается в самой искренней, самой беззащитной улыбке, которую Оскар когда-либо видел. Это не та улыбка, что он показывает камерам или фанатам. Это улыбка, которая принадлежит только им двоим. — Остановись, а то у меня раздуется огромное эго, а ты это ненавидишь, — он бормочет, но тут же тянется и целует Оскара — быстро и сладко, выражая поцелуем то, что словами пока сказать слишком страшно. — А теперь, — он отстраняется, и в его глазах снова появляется знакомый озорной огонёк, — у меня есть идея получше. — Какая? — Пиастри аккуратно откладывает блокнот на столик, чтобы ненароком не испортить его. — Мы должны её опробовать, — Ландо говорит, взяв в руки свою новую камеру. Он подносит её к глазу, наводя объектив на Оскара. — Нашу первую совместную фотографию. Настоящую. Не для инсты, только для нас. Он смотрит на него через объектив, и его лицо становится сосредоточенным, почти благоговейным. — Улыбнись ради меня. И из всех возможных вариантов Оскар делает то, что кажется ему правильнее всего, когда Ландо поворачивает камеру к ним объективом — он его целует. Мягко, интимно и так сладко, передавая все свои чувства и благодарность, что распирает его изнутри. Щелчок затвора звучит тихо, но уверенно в тишине комнаты. Ландо опускает камеру, его пальцы слегка дрожат. Он смотрит на Оскара, и его глаза сияют влажным блеском. — Идеально, — шепчет он, его голос полон благоговения. — Это будет наша самая большая тайна. И самое большое сокровище. — Когда ты проявишь плёнку, я хочу получить дубликат фотографии, — с тёплой улыбкой Оскар обнимает своего парня. — Обещаю, — Ландо прижимает камеру к груди, как драгоценность, а другой рукой обнимает Оскара в ответ. — Ты получишь первый отпечаток. А я сохраню негатив. На всякий случай, если понадобится напечатать тысячу копий. Он замолкает, и его лицо становится серьёзным, даже немного торжественным. — Оси, спасибо. За этот день. За всё. — Спасибо, что ты приютил меня, — «в своём сердце» — остаётся невысказанным, но в этом не необходимости. Ландо прижимается к Оскару, и в его объятиях — обещание. Впредь оставаться вместе всегда. Снег продолжает падать за окном, огни гирлянд мерцают, и рождественская музыка тихо играет на заднем плане. Но здесь, в этом доме, тишина между ними говорит громче любой симфонии. И оба знают — это только начало их самой большой, самой важной гонки. Гонки за общее будущее.