Хз

Три недели. Ровно двадцать один день с тех пор, как я впервые переступила порог её номера. За это время я превратилась из дрожащего комочка нервов в... во что? В завсегдатая пятизвёздочного ада? В высокооплачиваемую ученицу-наложницу?

Мой быт изменился до неузнаваемости. Доширак уступил место нормальной еде, в шкафу висело новое, дорогое бельё, купленное по её едкому замечанию. Оно было чёрным, кружевным и до неприличия комфортным. Я поймала себя на том, что ношу его не только на «сеансы», а просто так, под джинсами. Как тайный знак, напоминание о той силе и той слабости, что теперь правили моей жизнью. Ира перестала задавать вопросы. Она лишь поднимала бровь, когда я возвращалась поздно, пахнущая чужими дорогими духами и с пустым, отрешенным взглядом. —Ты всё ещё жива, — констатировала она вчера. — И у тебя есть деньги на мою пиццу. Значит, всё в порядке. Но ничего не было в порядке. Потому что правила игры снова изменились. В тот вечер в номере пахло не виски, а дорогим чаем. Валерия сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и изучала меня так, будто я была отчётом о квартальных убытках. —Двадцать пять тысяч, — начала она без предисловий. — Но сегодня — экзамен. Не по психологии. По тебе. Мой желудок сжался в знакомом спазме. —Что это значит? —Это значит, что я устала быть твоим платным психоаналитиком и немым свидетелем твоих метаний. Сессия закрыта. Деньги есть. А теперь — раздевайся. Полностью. И ляг на кровать. В её голосе была новая нота — холодная, отточенная сталь. Я повиновалась, движениями автомата. Чёрное кружево упало на пол. Я легла на прохладную шёлковую простыню, чувствуя, как бешено стучит сердце. Я ждала её прикосновений, её унизительных комментариев, её лекции. Но она не двигалась с места. —Закрой глаза. Я послушалась. —Теперь трогай себя. Я замерла. —Что? —Ты прекрасно слышала. Я покупаю не просто твоё тело. Я покупаю твоё послушание. И твое удовольствие. Начинай. Это было в тысячу раз унизительнее, чем всё предыдущее. Мои пальцы дрожали, касаясь кожи. Я делала это неуклюже, механически, с горящими от стыда щеками. — Не так, — её голос прозвучал прямо над ухом. Я вздрогнула, не открывая глаз. — Ты делаешь это как робот. Ты действительно настолько отчуждена от собственного тела? Или просто боишься признаться себе, что тебе это может нравиться? Её рука легла поверх моей, холодная и уверенная. —Позволь, — прошептала она, и её пальцы начали водить моей рукой. Медленно, настойчиво, находя те точки, о которых я сама будто забыла. — Вот здесь... Чувствуешь? А здесь... Тебе же приятно? Я пыталась бороться, сопротивляться этому навязываемому наслаждению, но моё тело предавало меня. Под её руководством, под её тихим, властным шёпотом, волны удовольствия начали разливаться по телу, тёплые и предательские. Стыд смешивался с физиологией, создавая гремучую, опьяняющую смесь. — Видишь? — её губы коснулись моего уха. — Ты не просто продаёшься за деньги. Ты продаёшься за возможность чувствовать. И это делает тебя моей в тысячу раз сильнее. Она отпустила мою руку, но инерция осталась. Я уже не могла остановиться, двигаясь в такт её командам, то тихим, то резким. Она наблюдала. Дышала мне в лицо. Комментировала. — Да, вот так... Глубже. Не стесняйся, я всё вижу. Ты прекрасна в этот момент. В момент полной капитуляции. Когда я наконец достигла пика, сдавленного криком в подушку, в теле не осталось ничего — ни сил, ни мыслей, только дрожь и всепоглощающая пустота. Я лежала, не в силах пошевелиться. Валерия отошла к столу, налила вина. —Ну что, — сказала она, возвращаясь и глядя на меня с тем же холодным любопытством. — Понравился экзамен? Я не нашлась что ответить. Слёзы, глупые и беспомощные, выступили на глазах и покатились по вискам. Она нахмурилась. —Не надо истерик. Это скучно. —Я... ненавижу тебя, — выдохнула я, и голос мой дрожал. —Знаю, — она отхлебнула вина. — Но это лишь половина правды. Вторую половину ты только что продемонстрировала с полной самоотдачей. Она положила на тумбочку пачку денег. —Тридцать. С учётом премии за... искренность. Теперь одевайся и уходи. У меня завтра раннее совещание. Я молча собралась, не глядя на неё. Руки всё ещё дрожали. В лифте я поймала своё отражение — заплаканное лицо, размазанная тушь, но в глазах был уже не просто испуг, а какая-то новая, сложная смесь опустошённости и странного, болезненного прозрения. Я не купила сигареты. Я пошла домой пешком, чувствуя, как ночной воздух охлаждает разгорячённую кожу. Дома Ира спала. Я села на свою кровать, включила настольную лампу и достала конспект по клинической психологии. Текст о пограничных расстройствах личности вдруг приобрёл пугающую, личную ясность. Я открыла телефон. Написала ей. Всего два слова. «Я поняла». Ответ пришёл лишь под утро, когда я уже начала дремать над книгой. «Опасаюсь,что нет. Но ты на правильном пути. Следующая встреча — сорок. Готовься. Будет больнее.» Я выключила телефон, положила голову на стол и закрыла глаза. Она была права. Я не всё поняла. Но я поняла главное — точка невозврата осталась далеко позади. И единственный путь, который у меня теперь был, вёл вперёд. Глубже в её игру. Глубже в себя. И самое страшное было в том, что часть меня — та самая, что откликнулась на её прикосновения, — ждала этого с нетерпением.