Хз

Резкий, настойчивый звонок будильника на телефоне Валерии разрезал утреннюю тишину, как нож. Она привычно потянулась к тумбочке, чтобы выключить его, но её рука встретила лишь пустое пространство. Чёрт. Она приподнялась на локте, и её взгляд упал на её собственный телефон, мирно лежавший на столе у окна. Рядом с конвертом. А на тумбочке гудел и вибрировал чей-то дешёвый смартфон с потрескавшимся стеклом. Евин. Валерия резко развернулась. Девушка спала, прижавшись к её спине, её дыхание было ровным и глубоким. Лицо в рассветных лучах казалось детским, беззащитным. Звонок не умолкал. Он будил не только их, он будил весь её расписанный по минутам день. Совещание в восемь тридцать. Важное. С японскими инвесторами. Те самые, которые терпеть не могут опозданий. Одна мысль о том, чтобы потрясти Еву и заставить её выключить этот адский прибор, вызвала у Валерии волну раздражения. Слишком много усилий. Слишком много контакта. Сжав зубы, она резко дёрнулась и нажала на экран потного, липкого телефона. Звонок прекратился. В наступившей тишине она услышала, как Ева что-то пробормотала во сне и прижалась к ней сильнее. Валерия замерла, глядя на спящую девушку. На её плече проступила свежая отметина от её же собственных зубов. Воспоминания о вчерашнем вечере нахлынули — ярость, борьба, унизительная капитуляция Евы и... эта странная, немая близость перед сном. Она посмотрела на часы. Семь сорок пять. До совещания сорок пять минут. Дорога в офис занимала минимум двадцать, плюс ей нужно было принять душ, одеться, просмотреть бумаги... Мысль врезалась в сознание с кристальной ясностью: она не успевает. Впервые за последние десять лет Валерия Викторовна проспала. Из-за дешёвого телефона какой-то студентки. Из-за девушки, которую она сама же и притащила в свой номер. Ирония ситуации была настолько горькой, что она чуть не рассмеялась. Вместо этого она резко сорвалась с кровати. — Вставай, — её голос прозвучал хрипло и резко. — Немедленно. И забери свой дерьмовый телефон. Ева открыла глаза, мгновенно проснувшись от тона. Она уставилась на Валерию, потом на свой телефон на тумбочке, и осознание ситуации медленно проступило на её лице. — Я... простите, я не... — Заткнись и одевайся, — Валерия, не глядя на неё, уже набирала номер секретаря. — Алёна, отмени мое восьмитридцаточное. Перенеси на... на десять. Да, я знаю. Скажи им, что... неотложные обстоятельства. Да, именно так. Она бросила телефон на кровать и направилась в ванную, хлопнув дверью. Ева сидела на краю кровати, вся сжавшись. Чувство вины и страха сковало её сильнее любых наручников. Она слышала, как за стеной включился душ. Она посмотрела на конверт с деньгами. Цена её ночи внезапно показалась смехотворно низкой. Когда Валерия вышла из ванной, уже почти одетая в чистую, идеально отглаженную блузку и юбку, её взгляд был ледяным. — Ты стоишь мне денег, на которые могла бы прожить год, — произнесла она, застёгивая серьгу. — Запомни это. Теперь убирайся. И чтобы я больше никогда не видела этот ебучий телефон в своём номере. Ева, не говоря ни слова, схватила свою разорванную одежду, сунула в карман конверт и, почти не дыша, выскользнула из номера. Валерия осталась одна. Она подошла к окну и увидела, как Ева выбегает из подъезда отеля на улицу, прижимая к груди клочья своей одежды. Уличный ветер трепал её растрёпанные волосы. И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, Валерия почувствовала не просто раздражение. Что-то другое. Что-то похожее на... досадливое беспокойство. Эта дура могла простудиться. Или её могли остановить в таком виде. Она резко отвернулась от окна. Бред. Какая разница? Но чувство не уходило. Оно сидело где-то глубоко внутри, холодным, неприятным комком. Она проспала работу. Впервые. Из-за кого-то. И этот «кто-то» теперь бродил по улице в рваной одежде. Она посмотрела на часы. До перенесённого совещания оставалось полчаса. Время, которое она всегда использовала для тотального контроля. Сегодня же она потратила его на то, чтобы стоять у окна и думать о мокрой курице, которую сама же и выгнала на мороз. Валерия медленно провела рукой по лицу. Игра усложнилась. И теперь ставки были выше, чем просто деньги или унижение. В игру вступило нечто куда более опасное и непредсказуемое. Чувство. Одно-единственное, назойливое, неудобное чувство. И она понятия не имела, что с ним делать.