Хз

Язык Евы работал механически, вылизывая влагу, стекавшую по внутренней стороне её бёдер. Унижение стало привычным, почти комфортным. Как наркотик. Она сосредоточилась на ритме, на звуке тяжёлого дыхания Валерии, на том, как её собственное тело предательски отвечало на каждое движение. — Достаточно, — на этот раз голос Валерии прозвучал не так резко. Скорее... устало. Она отстранилась, и Ева опустилась на пол, опираясь на локти, грудь тяжело вздымалась. Валерия встала с кровати и, не глядя на неё, направилась в ванную. Сквозь приоткрытую дверь донёсся звук воды. Ева осталась сидеть на полу, прижимая к груди дрожащие руки. Конверт с деньгами лежал на столе, словно приговор. Когда Валерия вышла, завернувшись в белоснежный банный халат, её волосы были влажными. Она прошла мимо Евы, подошла к мини-бару и налила себе виски. — Встань, — сказала она, не оборачиваясь. — Иди умойся. От тебя пахнет... мной. Ева, на слабых ногах, поднялась и побрела в ванную. Горячая вода смыла с неё пот, слюни и следы их схватки. Она смотрела на своё отражение в зеркале — заплаканные глаза, разгорячённая кожа. Проигравшая. Но живая. Вернувшись в комнату, она застала Валерию у окна. Та стояла, прижимая ладонь к холодному стеклу, и смотрела на ночной город. В её позе не было ни триумфа, ни злобы. Только глубокая, всепоглощающая усталость. — Ложись, — тихо произнесла Валерия, всё ещё глядя в окно. Ева замерла у края кровати. — Я сказала, ложись, — повторила Валерия, наконец обернувшись. В её глазах не было приказа, лишь пустота. — Сегодня ночевать будешь здесь. У меня нет сил выкидывать тебя на улицу в таком виде. Это не было проявлением заботы. Это была констатация факта. Ева молча легла на край огромной кровати, стараясь занимать как можно меньше места. Она слышала, как Валерия отставила бокал, погасила основной свет, оставив лишь приглушённую подсветку у изголовья. Кровать прогнулась под другим весом. Валерия легла на спину, на почтительном расстоянии, уставившись в потолок. Тишина в номере была оглушительной. — Ты ненавидишь меня? — неожиданно спросила Ева, и её собственный голос прозвучал хрипло и несмело. Валерия медленно повернула голову на подушке. В полумраке её черты казались менее резкими. — Ненависть — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — ответила она ровным тоном. — Это требует слишком много энергии. Ты... ты — факт. Как налоговая отчётность или плохая погода. С тобой нужно просто справляться. Она перевернулась на бок, спиной к Еве, и потянула одеяло. — Спи. Завтра тебе нужно будет уйти до того, как принесут завтрак. И... — она сделала паузу, — не делай больше таких идиотских вещей, как сегодня в клубе. Это утомительно. Ева лежала, глядя в потолок, слушая, как дыхание Валерии становится ровным и глубоким. Неожиданно для самой себя она почувствовала не ревность или злость, а что-то похожее на... понимание. Они были двумя сторонами одной медали. Одна — на вершине, другая — внизу. Но обе — в ловушке. Она медленно, боясь разбудить её, повернулась и прижалась лбом к её спине, ощущая через тонкую ткань халата тепло тела. Валерия не шевельнулась, не отстранилась. Так они и заснули — победительница и побеждённая, мучительница и жертва. Не как любовники, не как враги. Как два одиноких корабля в тёмном море, на мгновение причалившие друг к другу, чтобы переждать бурю. И в этой хрупкой, немой договорённости было больше близости, чем во всех их яростных схватках. А за окном горел город, и ночь медленно уступала место рассвету.