Хз

Холодный бетонный пол впивался в обнажённые колени Евы. Цепи на запястьях и талии отяжелели, казалось, вдавливая её в землю. Воздух в подвале был спёртым, пахло пылью, металлом и страхом. Валерия медленно расхаживала перед ней, её острые каблуки отчётливо стучали по цементу, каждый звук — как удар молотка по наковальне её терзаемых нервов. Она остановилась, и взгляд её, тяжёлый и оценивающий, скользнул по прикованной фигурке. — Жалкое зрелище, — прошипела она, и в голосе слышалось ледяное презрение. — Думала, станешь вольной птицей? Тебе место здесь. На цепи. У моих ног. Она сделала шаг вперёд. Острый носок её туфли упёрся в подбородок Евы, грубо заставляя её поднять голову. Слёзы унижения и бессильной ярости выступили на глазах Евы, но она сжала зубы, не издав ни звука. — Целуй, — приказ прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что по телу Евы пробежала судорога. Она не двинулась с места. Неповиновение было единственным, что у неё оставалось. Последним клочком её растоптанного достоинства. В глазах Валерии вспыхнул знакомый опасный огонёк. Она надавила каблуком сильнее, впиваясь им в мягкие ткани под челюстью. Боль, острая и унизительная, заставила Еву вздрогнуть. — Я сказала, целуй мой ботинок, тварь. Ева молчала, глотая слёзы. Тогда Валерия отняла ногу и с размаху ударила её по лицу. Звон в ушах. Вкус крови на губах. Прежде чем она успела опомниться, последовал удар в корпус, заставивший её согнуться и захрипеть. Третий удар, в живот, вырвал из её горла сдавленный стон. Она рухнула на бок, цепи звякнули, волочась по полу. Она лежала, пытаясь отдышаться, чувствуя, как по её бёдрам и животу растекается липкая влага — её собственная кровь, смешанная с пылью. — Ох, как неудобно, — с feigned досадой произнесла Валерия. — Эта грязная тряпка только мешает. Одним резким, жестоким движением она вцепилась в остатки её одежды — простую хлопковую майку — и рванула. Ткань с треском разошлась, обнажив бледную, покрытую мурашками кожу. Ева инстинктивно попыталась прикрыть грудь скованными руками, но Валерия грубо отшвырнула её конечности. — Руки прочь! — её голос гремел в бетонных стенах. — Я ещё не закончила осмотр своей собственности. Теперь она смотрела на неё как хищница. Глаза Валерии горели тёмным, первобытным огнём похоти и абсолютной власти. Она опустилась на корточки рядом, и её пальцы, холодные и цепкие, впились в тело Евы. Они сжимали её грудь, оставляя багровые следы, щипали и царапали кожу на бёдрах и животе. Каждое прикосновение было обжигающим, унизительным, заставляющим тело содрогаться не от удовольствия, а от боли и отвращения. — Ничего, совсем ничего, — бормотала она, исследуя её, будто кусок мяса. — Просто плоть и кости. И вся эта плоть принадлежит мне. Внезапно её пальцы, смазанные её же слюной и потом Евы, грубо и резко вонзились в неё между ног. Ева взвыла — глухо, по-звериному. Это не было проникновением. Это было насилием. Насилием чистым, без примесей. Пальцы царапали нежную слизистую, причиняя невыносимую, разрывающую боль. А Валерия... Валерия получала от этого удовольствие. Пока одна её рука терзала Еву, другая скользнула под её собственную юбку. Ева, заливаясь слезами, сквозь пелену боли увидела, как пальцы Валерии двигаются в такт с её собственными жестокими толчками. Она ласкала себя, глядя на её страдания. Синхронно. Заметив её взгляд, Валерия усмехнулась. Она вытащила из себя мокрые пальцы и грубо сунула их в рот Еве. — Оближи, сука, — она сдавила ей челюсти, заставляя облизать каждую каплю своей смазки. — Вкуси, каков вкус твоей хозяйки. Того, кому ты принадлежишь. Пальцы протолкнулись глубже, в горло. Ева начала давиться, задыхаться, её тело билось в конвульсиях. Сопротивляться было бесполезно. Она была сломлена. Обессилена. — А я уж думала, ты совсем безнадёжна, — Валерия с удовлетворением вытащила пальцы, оставив Еву откашливаться и хрипеть. Затем, с той же животной грацией, она задрала свою юбку и уселась ей на лицо, зажимая его между своих бёдер. — Ну, давай же, тварь. Сделай это хорошо. Или твоей матери в её захолустье станет очень, очень плохо. Угроза, произнесённая удушающим шёпотом, достигла цели. С рыданием, смешанным с рвотными позывами, Ева высунула язык и коснулась им её. Мягких, нежных, чудовищно не сочетающихся с их хозяйкой губ. Она делала это механически, отключив сознание, стараясь не думать, не чувствовать. Только выполнять приказ. Подвал наполнился тяжёлым дыханием и похабными стонами Валерии. Она двигалась, прижимаясь к её лицу, громко и демонстративно получая удовольствие. Её тело содрогалось в серии мощных оргазмов, каждый из которых она отмечала болезненным сжатием бёдер или дерганьем за волосы Евы. Когда ей, наконец, надоело, она резко поднялась, оставив Еву лежать в луже её же слёз, слюны и её выделений. — Слишком пассивно, — заключила она, снова обходя её вокруг. — Тебя нужно... расшевелить. Она подошла к стене, где висели разные предметы, и сняла с крюка не прут, а длинную, гибкую плётку из чёрной кожи. Со свистом она рассекла воздух и обожгла Еве спину. Ева вскрикнула, пытаясь инстинктивно отползти, но цепи держали её на месте. Второй удар пришёлся по ягодицам, оставляя багровую полосу. Боль была огненной, пронизывающей. Валерия встала сзади, проводя рукой по свежей ране, размазывая кровь. — Неужели ты совсем не возбудилась? — в её голосе прозвучало неподдельное разочарование, переходящее в злость. — После всего? Ты что, мёртвая? Ответом ей был новый удар плёткой. А затем её пальцы, липкие от её же крови, снова впились в её истерзанную плоть между ног. Но на этот раз это было ещё больнее, ещё оскорбительнее. — Нет? Что ж, — её голос стал тише и опаснее. — Тогда я найду способ до тебя достучаться. Она отошла, и Ева услышала лязг металла. Она не видела, что именно взяла Валерия, но инстинктивно сжалась в комок. Холодный, обезжиренный металл коснулся её внутренней поверхности бедра, а затем, без предупреждения, грубо и глубоко вошёл в неё. Это был не прут, а рукоять какого-то инструмента, тяжёлая и ребристая. Боль была настолько чудовищной, что у Евы перехватило дыхание. Она не могла кричать, не могла дышать. Мир померк. Валерия двигала этим импровизированным фаллосом внутри неё с жестокой, методичной ритмичностью, одной рукой продолжая сжимать и щипать её клитор, причиняя дополнительную, пронзительную боль. — Вот так... вот так, моя грязная шлюха, — она тяжело дышала, наблюдая, как тело Евы бьётся в судорогах, не от удовольствия, а от агонии. — Чувствуешь? Чувствуешь, кто в тебе? Кто владеет каждой твоей дырочкой? Каждой чёрточкой твоего тела? Когда она, наконец, извлекла окровавленный металл, Ева безвольно рухнула на пол, не в силах даже стонать. Всё её существо было одним сплошным, пульсирующим шрамом. — Всё, — прошептала она, глядя в потолок мутными глазами. — Убей меня. Пожалуйста, убей. Валерия рассмеялась — низко, горлово, почти по-доброму. — Убить? О, нет, дорогая. Смерть — это слишком легко. Слишком... просто. — Она наклонилась над ней, и её губы почти коснулись её уха. — Ты будешь жить. Будешь жить, пока я не решу иначе. Ты — моё самое ценное приобретение. Мой личный ад, воплощённый в плоти. И я не собираюсь его терять. Она дёрнула за цепь ошейника, заставляя Еву подавиться. — А теперь, раз уж ты отдохнула... мы начинаем сначала. Ты будешь ублажать меня, пока я не решу, что с тебя достаточно. И мы будем делать это снова и снова. Пока ты не поймёшь раз и навсегда, что ты — ничто. А я — всё. И Ева, с разорванной душой и истерзанным телом, с цепями, вросшими в её сущность, повиновалась. Потому что надежды не осталось. Осталась только боль, вечность подвала и холодная, безраздельная власть Валерии.