Хз

Боль была всепоглощающей. Она пульсировала в каждом нервном окончании, затуманивала сознание, превращая Еву в один сплошной, стонущий комок страдания. Она лежала на холодном бетоне, не в силах пошевелиться, чувствуя, как липкая смесь крови, пота, слёз и выделений Валерии медленно застывает на её коже. Шаги приблизились. Острые каблуки остановились рядом с её головой. Валерия смотрела на неё сверху, и на её лице читалось не отвращение, а скорее… удовлетворённость художника, закончившего мрачный шедевр. — Встать, — прозвучал приказ, безразличный и твёрдый. Ева не двинулась. У неё не было сил. Не было воли. Цепь на ошейнике дёрнулась с такой силой, что её голова оторвалась от пола, а в горле перехватило дыхание. — Я сказала, встать. Или ты хочешь, чтобы я притащила сюда твою мать и заставила её отмывать эту грязь? Угроза, как всегда, сработала. Надрываясь, Ева упёрлась дрожащими руками в пол и с нечеловеческим усилием поднялась на колени. Каждое движение отзывалось огнённой болью в рваных мышцах и ссадинах. Валерия, не удостоив её больше взглядом, повернулась и потянула за цепь, как за поводком. — Пошли. Она поволокла её через подвал, не обращая внимания на то, что Ева спотыкается и падает. Холодный бетон сдирал кожу с коленей и бёдер. Наконец они вошли в соседнее помещение — ванную комнату, отделанную, как ни парадоксально, дорогим кафелем и матовым хромом. Контраст с грубым подвалом был ошеломляющим. Валерия подвела её к огромному душевому поддону и, не церемонясь, толкнула внутрь. Ева ударилась спиной о кафельную стену и медленно осела на дно. Включилась вода. Ледяные струи обрушились на неё, заставляя дёргаться и судорожно ловить ртом воздух. Она пыталась закрыться от бьющего в лицо потока, но цепи сковывали движения. — Дерьмо нужно смывать холодной водой, — голос Валерии прозвучал откуда-то сверху. — Горячая запаривает запах. Она взяла с полки жёсткую щётку на длинной ручке, ту, что обычно используют для чистки плитки. Окунув её в какое-то едкое, пахнущее хлоркой моющее средство, она с силой принялась скрести им тело Евы. Щетина впивалась в раны, раздирала ссадины. Ева закричала — хрипло, безумно, но её крик потонул в шуме воды. Валерия работала с методичной жестокостью, выскабливая с неё не только грязь, но и последние следы сопротивления, последние намёки на собственное «я». Она терла её грудь, живот, бёдра, не делая скидок на самые нежные и повреждённые места. Это была не гигиеническая процедура. Это был акт тотального стирания. Когда вода, стекавшая в слив, наконец перестала быть розовой, Валерия отключила душ. Она швырнула в сторону щётку и выдернула Еву из поддона. Та стояла, дрожа от холода и боли, её кожа пылала, покрытая свежими царапинами и красными следами от щётки. Валерия грубо вытерла её большим жёстким полотенцем, движениями скорее похожими на то, как вытирают мокрую собаку после улицы. Потом она взяла с раковины чашку с чем-то жидким и мутным. — Пей, — она поднесла чашку к её губам. Ева инстинктивно отклонилась. Безумие и боль в её глазах сменились животным страхом. Валерия вздохнула с преувеличенным раздражением. — Это питательная смесь. Тебе нужно есть, чтобы у меня были силы тебя мучить. Не заставляй меня вливать это тебе в горло через воронку. Она сжала ей нос, и когда Ева на мгновение открыла рот, чтобы вдохнуть, Валерия влила туда прохладную, безвкусную жидкость. Ева поперхнулась, кашлянула, но большую часть глотка проглотила. Это было унизительно и страшно — быть накормленной как беспомощный младенец, но с жестокостью тюремщика. Затем Валерия, не говоря ни слова, подхватила её на руки. Ева была легка, как перо, её сломленная воля делала тело невесомым. Они вышли из ванной и поднялись по лестнице, обратно в ту самую спальню, где когда-то начиналась их больная игра. Но теперь комната преобразилась. Массивная кровать была лишена всего лишнего. И у изголовья, и у ножек были приварены к полу массивные стальные кольца. Валерия бросила Еву на простыни. Холодный шёлк обжёг её разгорячённую кожу. Прежде чем она успела понять что-либо, Валерия взяла с прикроватной тумбы новые, более короткие и толстые цепи. Одна из них с глухим лязгом защёлкнулась на ошейнике, затем на каждой лодыжке. Второй конец каждой цепи был пристёгнут к стальным кольцам у ножек и изголовья кровати. Ева могла двигать головой и конечностями лишь на несколько сантиметров. Она была растянута, обездвижена, полностью открыта и беззащитна. Как препарат на столе у патологоанатома. Валерия отошла на шаг, скрестив руки на груди, и окинула её взглядом полного удовлетворения. — Вот. Теперь ты на своём месте. — Она погасила основной свет, оставив гореть лишь тусклый ночник, отбрасывающий длинные тени. — Спи. Тебе понадобятся силы. Завтра мы начнём всё сначала. И послезавтра. И всегда. Она повернулась и вышла из комнаты. Щёлкнул замок. Ева осталась одна в полумраке, прикованная к кровати. Холод металла просачивался сквозь кожу в кости. Боль от свежих и старых ран пульсировала в такт бешено колотившемуся сердцу. Она была чиста. Насильно вымыта. Насильно накормлена. И насильно помещена в эту роскошную, ужасающую клетку. Она закрыла глаза, чувствуя, как цепи впиваются в её плоть. Побег был невозможен. Сопротивление — бессмысленно. Оставалось только одно — существовать. Быть этим безмолвным, терпящим боль сосудом для чужой воли. Её мир окончательно сузился до размеров этой кровати, до холода стали и до тихого, обещающего звука шагов за дверью, которые рано или поздно должны были вернуться.