Хз

Ева проснулась от звука щелчка. Цепь на её ошейнике расстегнулась. Она открыла глаза и увидела Валерию. Та стояла у кровати, одетая в безупречный утренний костюм, её лицо было свежим и холодным, как гранит. Ни следа вчерашнего пьяного опустошения. Лишь лёгкая тень усталости вокруг глаз выдавала пережитое. — Вставай, — её голос был ровным, без эмоций. — У тебя пары. Она так же методично, как и приковывала, расстегнула цепи на лодыжках. Металл холодно звякнул, отваливаясь от кожи, оставляя красные, вдавленные следы. Ева села, чувствуя, как тело ноет и протестует против движений. Валерия не стала помогать ей. Она просто наблюдала, как Ева, пошатываясь, поднимается с кровати и бредёт в ванную. Процедура была отработана до автоматизма: быстрый, безразличный душ, чистка зубов под её присмотром. Затем Валерия протянула ей сложенную одежду — простые джинсы и свитер, ничего от того «дорогого хлама», что она покупала раньше. — Одевайся. Покормила она её так же молча — поставила тарелку с овсянкой на стол и отступила, скрестив руки, ожидая, пока Ева всё съест. Ни слова. Ни намёка на вчерашнюю ночь. Это молчание было гуще и тяжелее любых упрёков. Когда Ева закончила, Валерия подошла, взяла её за руку выше локтя — не больно, но твёрдо — и повела к лифту, затем к машине. Алексей, как всегда, ждал. Дорога до университета прошла в абсолютной тишине. Ева смотрела в окно, чувствуя, как странно быть на свободе после дней заточения. Свободе, которая была такой же иллюзорной, как и её цепи. Машина остановилась у главного корпуса. Валерия повернулась к ней. Их взгляды встретились. — После пар Алексей заберёт тебя, — сказала она. И затем, неожиданно, её пальцы коснулись подбородка Евы, мягко, почти нежно, заставив её слегка приподнять голову. — Не делай ничего глупого. И прежде чем Ева успела отреагировать, Валерия наклонилась и коснулась её губ своими. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй власти. Он был быстрым, сухим и до странности… отстранённым. Как печать. Как молчаливое напоминание о том, кто она и кому принадлежит. Затем она отстранилась, её лицо снова стало непроницаемым. — Вали. Ева вышла из машины, чувствуя, как горят её губы. Этот поцелуй сбил её с толку больше, чем все унижения. Он нёс в себе какую-то обманчивую, опасную нежность. Она прошла в университет, как автомат. Голова гудела от противоречивых чувств: ненависть, страх, недоумение и та самая запретная жалость. Она не заметила, как оказалась в столовой. — Ев! Ты где пропадала? Я чуть не подала в розыск! Ира сидела за столом, размахивая вилкой с котлетой. Ева медленно опустилась на стул напротив, глядя на подругу пустым взглядом. — Ир… — её голос сорвался. Она закрыла глаза, собираясь с духом. Потом выдохнула всё одним духом, тихим, прерывистым шёпотом, чтобы не слышали за соседними столиками. — Она… она приковала меня цепями. В подвале. Держала там. Мучила. Потом… потом пришла пьяная, плакала, говорила, что устала… А сегодня отпустила. Отвезла сюда. И… и поцеловала. Она выпалила это, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции. Слёзы выступили на глазах, но она сглотнула их. Ира перестала жевать. Её глаза стали круглыми, как блюдца. — Ты… что? — она прошептала, отодвигая тарелку. — Цепями? В подвале? Боже, Ев… Это же… это уже не игра. Это преступление. — Она угрожала мамой, — тихо добавила Ева, сжимая кулаки на коленях. — Сказала, что если я сбегу, она уничтожит её. Я не могу, Ир. Я не могу рисковать. — Но так нельзя! — Ира схватила её за руку. — Это ненормально! Она больная! Ей нужна помощь, а тебе… тебе нужно в полицию! — Ты думаешь, полиция что-то сделает против неё? — горько усмехнулась Ева. — У неё везде связи. Она купила деканат за один вечер. Она всё предусмотрела. Она посмотрела на свои запястья, где ещё виднелись красные полосы от цепей. — А этот поцелуй… — её голос дрогнул. — Он был таким… странным. Не злым. Не властным. Как будто она… не знаю. Как будто прощалась. Или пыталась что-то доказать. Себе. Или мне. Ира смотрела на неё с растущим ужасом и состраданием. — Слушай, — она наклонилась ближе. — Я не знаю, что это было. Но ты не должна возвращаться. Мы что-нибудь придумаем. Съедем куда-нибудь. Спишемся с твоей мамой, предупредим её… — Нет! — Ева резко выдернула руку. — Нельзя её втягивать. Ты не понимаешь, на что она способна. Я… я должна вернуться. Она поднялась из-за стола, её лицо было бледным, но решительным. — Я должна вернуться. Потому что если я не вернусь… она действительно придёт за моей мамой. А я… — она замолчала, глядя в пространство. — Я должна понять, что этот поцелуй значит. Потому что если в ней и правда есть что-то человеческое… может быть, это мой единственный шанс. Не сбежать. А… переиграть её. Слова Алисы снова всплыли в её памяти: «Она не меняется». Но то, что произошло сегодня утром, противоречило этому. И этот клочок неопределённости, эта опасная, крошечная надежда была теперь единственным, что заставляло её делать следующий шаг. Шаг обратно в ад. Но на этот раз — с открытыми глазами.