Хз

Дни и ночи слились в однородную массу времени, отмеряемую лишь сменой света из узкого окна и редкими визитами Валерии. Она появлялась, чтобы накормить Еву безвкусной смесью, провести быстрый, грубый осмотр или просто постоять и посмотреть на неё — с холодным, аналитическим взглядом, будто проверяя сохранность ценного, но абсолютно бесправного имущества. Цепи не отстёгивались ни на секунду. Однажды ночью Еву разбудил грохот из прихожей — упавшая ваза, невнятное бормотание, неуверенные, спотыкающиеся шаги. Дверь в спальню с силой распахнулась, ударившись о стену. В проёме, пошатываясь, стояла Валерия. Её безупречный костюм был помят, галстук болтался на шее, а в глазах, обычно таких холодных и собранных, бушевала алкогольная мгла, сквозь которую пробивалась какая-то дикая, неконтролируемая эмоция. От неё пахло дорогим виски и сигаретным дымом. — Ты… ты не спишь, — её голос был хриплым, слова заплетались. Она подошла к кровати, шатаясь, и упёрлась руками в матрас по обе стороны от головы Евы, нависнув над ней. — Хорошо. Потому что я… я с тобой поговорю. Ева замерла, глядя на неё снизу вверх. Пьяная Валерия была ещё страшнее, чем трезвая. В её поведении исчезла расчётливая холодность, осталась лишь голая, непредсказуемая ярость… или что-то ещё. — Все они… идиоты, — она прошипела, и брызги слюны попали Еве в лицо. — Все эти… улыбающиеся ублюдки на приёме. Думают, я не вижу? Думают, я не знаю, что они боятся меня? Ненавидят? Хотят моё место? Она резко выпрямилась и с размаху ударила кулаком по стене рядом с изголовьем кровати. Ева вздрогнула. — А ты… — Валерия снова наклонилась, её лицо было совсем близко. Глаза блестели лихорадочным блеском. — Ты чего хочешь, а? Денег? Опять денег? Или… или тебя просто трахнуть надо, чтобы ты заткнулась? Ева молчала, сжимая зубы. Разговаривать с ней в таком состоянии было всё равно что играть с взведённым курком. — Говори! — Валерия рявкнула и схватила её за лицо, сжимая пальцами челюсть. — Я сказала, говори! Ты же всегда такая дерзкая! Где твои дерзости? Где твоё «нет»? Она трясла её, цепи звенели. Потом вдруг отпустила и отшатнулась, смотря на Еву с внезапным, пьяным недоумением. — Почему ты не боишься меня? По-настоящему? Они… они все боятся. А ты… в тебе есть что-то… — она провела рукой по своему лицу, смазывая тушь. — Ты смотришь на меня… будто видишь. Видишь всё это… этот цирк. Этот бесконечный, ебучий цирк. Она опустилась на край кровати, спиной к Еве, и её плечи содрогнулись. Сначала Ева подумала, что это смех, но потом услышала тихий, надрывный звук. Пьяные, уставшие всхлипы. — Я так устала, — прошептала она в пространство, и её голос внезапно стал детским, потерянным. — Просто… так устала. Всегда быть сильной. Всегда быть железной леди. Никому нельзя показать… нельзя… Она обернулась, и её заплаканное, размалёванное лицо было искажено гримасой боли и гнева. — А ты… ты видишь! Ты видишь, какая я на самом деле! И я ненавижу тебя за это! Ненавижу! Она снова набросилась на Еву, но на этот раз не с ударами, а с отчаянными, жадными прикосновениями. Её руки скользили по её телу, не причиняя боли, а словно пытаясь найти в нём опору, подтверждение своего существования. — Ты не должна этого видеть, — она бормотала, прижимаясь мокрым от слёз лицом к её шее. Её дыхание, с перегаром, было горячим и быстрым. — Ты не должна… Ты просто вещь… моя вещь… Она пыталась целовать её, но её губы были неуклюжими, движения — размашистыми и неловкими. Это была не страсть, а отчаянная попытка соединиться, слиться с кем-то, чтобы не утонуть в собственном одиночестве. — Скажи что-нибудь, — она упёрлась лбом в её плечо, и её голос стал тихим, умоляющим. — Просто… скажи что-нибудь. Любое слово. Ева лежала неподвижно, чувствуя на своей коже её слёзы, её отчаяние. В этот момент Валерия не была всемогущей мучительницей. Она была сломленной, одинокой женщиной, тонущей в море собственного величия и ненависти к себе. И это зрелище было почти так же ужасно, как её жестокость. Но Ева молчала. Она не могла дать ей того, чего та хотела. Не могла стать её исповедницей, её утешением. Это стало бы самой страшной капитуляцией. Почувствовав её молчание, Валерия замерла. Затем медленно поднялась. Слёзы на её лице высохли, сменившись знакомой ледяной маской. Алкогольное опьянение ещё было в ней, но теперь оно проявлялось в холодной, сосредоточенной ярости. — Молчишь? — её голос проскрежетал в тишине. — Правильно. Вещи не разговаривают. Она развернулась и, больше не спотыкаясь, твёрдыми шагами вышла из комнаты. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Ева осталась одна в темноте, прикованная, с влажным пятном от чужих слёз на плече. И поняла, что только что увидела самое уязвимое место Валерии. Ту самую трещину в её гранитной броне. И этот вид был страшнее любых цепей и пыток. Потому что он рождал не ненависть, а что-то другое. Что-то опасное и запретное, что могло сломать её окончательно. Не болью, а жалостью.