Оставьте свой отзыв о спасении в приложении "Облако Гусу"

Их вынужденное сожительство быстро перестало быть вынужденным. Вскоре оно уже было теплым и желанным. Лань Ванцзи всегда просыпался в пять утра. Безупречно, без будильника. Теперь его утро начиналось не с тишины, а с созерцания. Вэй Усянь спал в гостиной, сбив простыни в комок, зарывшись лицом в подушку и издавая тихие, довольные вздохи. Мужчина мог стоять в дверях лишний час, просто глядя на него. Он видел, как первые лучи солнца касаются щеки спящего, и думал, что это самое прекрасное зрелище, которое он видел в своей жизни. А Вэй Усянь, просыпаясь, уже не заставал пустую квартиру. Он слышал тихие шаги, запах свежесваренного кофе и видел Лань Чжаня, уже одетого в идеально отглаженную рубашку, но с одной-единственной непослушной прядью волос, выбившейся на лоб. И Вэй Усяню до смешного хотелось её поправить. Ванцзи питался по принципу «полезно, сбалансированно, без излишеств». Вэй Усянь же считал, что острая лапша — это отдельная пищевая группа. —Это не еда, — как-то утром констатировал Лань Ванцзи, глядя на пачку «Доширака» в руках Вэй Усяня. —Это душá! — парировал тот, обиженно прижимая лапшу к груди. Война была короткой. Вечером Лань Ванцзи, сняв пиджак и закатав рукава дорогой рубашки, стоял на кухне и с сосредоточенным видом под руководством Вэй Усяня лепил пельмени. У него получалось ужасно — тоньше здесь, толще там. Вэй Усянь хохотал, обсыпанный мукой, и пытался его учить, беря чужие руки в свои. А Лань Чжань, с ушами, красными от смущения и сосредоточенности, думал только о том, как тепло от прикосновения Вэй Усяня разливается по его коже. И когда они ели эти кривые, но сделанные вместе пельмени, Вэй Усянь понял, что это самый вкусный ужин за последнюю тысячу лет. Вэй Усянь обнаружил, что безупречный Лань Чжань имеет одну, тщательно скрываемую слабость. Он очень сильно любил животных. Молодой человек застал его за просмотром старого, чёрно-белого фильма о верном псе, и в золотых глазах стояли непролитые слёзы. Вэй Усянь не засмеялся. Он просто принёс мужчине чай, сел рядом и молча досмотрел с ним фильм до конца, изредка поглядывая на его профиль. Позже, когда свет был выключен, он прошептал в темноту: —Все будет хорошо. И почувствовал, как рука Лань Чжаня нашла его в темноте и сжала с такой силой, что кости хрустнули. Никакие слова более не были нужны. Иногда Ванцзи играл на старинном гуцине. Это была его личная медитация. Однажды вечером мужчина сел за инструмент, думая, что Вэй Усянь спит. Он играл что-то тихое, грустное и невероятно красивое. Когда последняя нота затихла, из темноты раздался тихий голос: —Играй ещё. Вэй Усянь сидел, прижавшись коленями к груди, в дверном проёме, и смотрел на него с таким благоговением и тоской, что у игравшего перехватило дыхание. С тех пор музыка стала их ритуалом. Лань Чжань играл, а Вэй Усянь слушал, закрыв глаза, и в эти моменты он чувствовал, как тысячелетняя тяжесть на его душе понемногу тает, уносимая чистым, ясным звуком. По вечерам Лань Ванцзи работал за компьютером, изучая отчёты о демоне. Вэй Усянь, которому было скучно, улёгся на диване у его ног и, не спрашивая, положил голову ему на колени. Лань Ванцзи застыл, а его пальцы замерли над клавиатурой. —Неудобно? — спросил Вэй Усянь, поднимая на него глаза. —...Нет, — тихо ответил Лань Ванцзи. Одной рукой он продолжал печатать, а другую... осторожно, почти невесомо, опустил на волосы Вэй Усяня. Сначала просто касаясь, затем начав медленно, ритмично их поглаживать. Это было так естественно, так правильно. Вэй Усянь зажмурился, прижимаясь к его теплу, и почувствовал, как по его телу разливается странное, щемящее чувство покоя. Хоть мужчина и являлся по сути древним демоном, в этот момент он был просто человеком, который, казалось, нашёл свой дом. А Лань Ванцзи, глядя на экран, уже не видел ни строчки. Весь его мир сузился до этого ощутимого, тёплого веса у него на коленях, до мягких волос под его пальцами и до тихого, ровного дыхания человека, который безоговорочно ему доверился. Заклинатель понял, что готов разрушить любые правила, перечеркнуть любой долг, лишь бы это никогда не заканчивалось. Эти маленькие, непримечательные для постороннего глаза моменты сплетали между ними невидимые, но прочнейшие нити. Они узнавали друг друга без слов — по дыханию во сне, по взгляду, по молчаливому языку прикосновений. И с каждым днём Вэй Усянь понимал, что его желание остаться здесь, в этой иллюзии безопасности и тепла, уже не было тактическим ходом или капризом. Это была потребность души. А Лань Чжань осознавал, что его дом, бывший когда-то красивой, но безжизненной крепостью, наконец-то стал живым. И защищать он теперь хотел не абстрактный порядок, а этого невыносимого, прекрасного человека, который перевернул его мир с ног на голову.