Чуть-чуть

— Ванечка, а ты часом не оборзел? — говорит Эрнст вместо приветствия, как только дверь его кабинета захлопывается за его бесцеремонным посетителем. Настолько бесцеремонным порой, что Эрнст начинает забывать, что в этом кабинете хозяин — он, а не Ургант. Косте сорок шесть: он практически всесилен, у него выше крыши забот, идеальный маникюр, мешки под глазами и кризис среднего возраста. Ване двадцать восемь: он дерзок, у него блядские весёлые глаза, свеженькая помолвка с какой-то замечательной и, видимо, терпеливой женщиной — уже третьей в ваниной жизни — и масса талантов. Ваня Ургант невероятно талантлив. Он одинаково ловко берётся за новую программу и за костин член — точнее, в обратном порядке: сначала за член, а потом за новую программу. Но главное — что не подводит ни там, ни там. Люди любят видеть в эфире эту смазливую мордаху и блестящие глаза, в которые так любит смотреть сам Костя сверху вниз. Костя готов отдать ему столько времени в эфире, сколько вытерпит эфир. Ещё Ваня Ургант умеет талантливо слушать, как всесильный Костя Эрнст изливает ему душу, лёжа головой на его коленях — ему единственному в целом мире, не говоря уж о целом Останкино. Костя иногда думает, что Ваня мог бы его шантажировать чем угодно, и делает всё, чтобы тому было незачем. Ваня послушно ничем и не шантажирует: Костя от этого внутренне доволен, что его усилия по предотвращению работают успешно. — Вань, положи на место, хватит лапать всё подряд, — нарочито раздражённо бросает Константин Львович, глядя, как его любовник — его любимый — его бешеный — его заноза — крутит в руках какую-то очень дорогую (других у Кости в кабинете нет) подарочную финтифлюшку. Костя не помнит, зачем она нужна и кто её подарил — ему просто принципиально одёрнуть Ваню, чтобы игра началась. Урганту можно всё: неповиновение этого сероглазого засранца заводит Костю так, что в диафрагме начинает что-то дрожать, нижнюю челюсть сводит, а в брюках моментально становится тесно. Ване можно всё. Ну, может быть — почти всё. Ваня — единственная слабость у Большого и почти-всесильного. Ваня — искусный игрок и хороший танцор, удобная подушка для слёз и очень, очень талантливый засранец. Всё как Косте и было нужно. Давно было нужно. И больше не нужно ничего. Они никогда не говорили о любви — это так глупо, что никогда бы не пришло им в голову. Костя хочет Ваню всем своим существом и не особо задумывается о том, чего хочет Ваня — ведь Костя даёт ему всё, о чём тот даже помечтать не мог. Косте с ним так хорошо уже целых два года, что кажется, так не бывает. И оказывается, что так не бывает. — Ну… зато не ВСЕХ подряд, в отличие от некоторых, — блестит Ургант в его сторону глазами и всей пятернёй, чтобы оставить как можно больше жирных следов, хватает небольшой хрустальный глобус. У Кости внутри ёкает, но не от подколки — как раз в этом случае он хорошо помнит, чей это подарок. — Ваня, поставь… — начинает Костя, но голос предательски прерывается. — Ого, тяжёлый! — перебивает Ваня. — Ой! — вдруг выпускает он предмет из рук, идеально сыграв испуг от чего-либо внезапно выскользнувшего из хватки. Костя смотрит, как хрустальный шар, как в замедленной съемке, падает на пол, и страны и континенты разлетаются по полу осколками. И вместе с этим точно так же разлетается на осколки что-то внутри. Наступает нехорошая тишина. В ней уже не остаётся места для игры. Понимает ли это Ургант? Эрнст медленно встаёт с кресла и смотрит, как меняется лицо Вани. Наблюдает, как тот смотрит в потемневшие до черноты глаза — Эрнст сам знает, как они у него чернеют — и как принимает, по-видимому, решение, что раз серьёзно косякнул — значит, и извинения потребуются серьёзные. — Константин Львович, простите, я не… — намеренно дрожащим голосом начинает Ваня. Он пытается продолжать игру. Значит, он не понимает. — Заткнись, — глухо рычит Эрнст. — Я готов извиниться прямо здесь, — не реагирует Ваня на запрет, и, усиливая градус извинений, собирается опуститься коленями на осколки. Эрнст ловит его за локоть и выдергивает вверх, не давая этого сделать. — Я не терплю крови, идиот, — шипит он брезгливо. Ванины глаза оказываются очень близко к его. Костя готов и хочет прочесть в них вину. Ему самому сейчас застит глаза гнев, но он полностью готов и жадно хочет прочесть в чужих глазах вину. «Ты ничего мне не сделаешь», — читает он вместо этого в прелестных ваниных глазах — серых, лучистых, наглых. Лицо Эрнста превращается в каменную маску. В глазах Урганта появляется оттенок тревоги, Эрнст ловит его, но ни одна мышца на его лице не дёргается. — Пошли, — глухо говорит он. — Пошли, — тихо соглашается Ваня. Под ногами хрустит битое стекло. — Куда мы идём? — вроде бы беззаботно, но уже гораздо более осторожно спрашивает Ваня в предвесенней темноте позднего вечера. — Проветрить твою башку, — отвечает Эрнст глухо, хмуро и практически бесцветно, крепко, практически грубо держа Ваню за предплечье, а не за ладонь, как обычно. Его охранник следует на почтительном расстоянии от них: Костя, наверно, предпочёл бы провести этот вечер и этот разговор без присутствия третьих лиц, но должность такого не позволяет, а охране он платит достаточно, чтобы они всегда были на его стороне и грамотно выполняли свою работу. Эрнсту очень, очень тошно. Внутри поднимается нехорошая волна, как только он вспоминает, что за шарик разлетелся сейчас в его кабинете ровно накануне первого марта, когда мир уже однажды и так разбился на осколки. Наверное, если бы Влад остался жив, Костя был бы сейчас совсем другим человеком. Возможно даже хорошим человеком. Тем, который умеет прощать и просить прощения. Но мир разбит — теперь даже дважды, и Косте не хочется учиться прощать — ему всем нутром хочется отомстить. Довести до отчаяния — может быть, не до того, которое пережил он сам, но заставить постоять на краю. Проветрить эту дурную заигравшуюся голову, которая настолько уверена в том, что Костя ему «ничего не сделает», что пользуется его слабостью. Костя Эрнст никому не позволит собой пользоваться. Ни в этой жизни, ни в альтернативной реальности, если бы она существовала, ни в страшном сне.