Чуть-чуть

Дорога идёт вдоль железнодорожных путей, откосы — и рельсы под ними внизу — ограждает хилый забор из рабицы. Эрнст одним жестом останавливает охранника: стой тут, смотри в оба, дальше не ходи. Тот кивает и останавливается на месте как вкопанный, расставив ноги на ширину плеч. Двух секций забора не хватает, они выдраны: в этом месте летом по насыпи, сейчас обледенелой, проходит тропинка. Даже если зимой забор с горем пополам чинят, его снова разламывают в том же месте, когда сходит снег. Не зарастёт народная тропа, как сказал классик. Костя проводит Ваню в этот широкий прогал, рывком останавливает, со злобой бросая его руку, и тут же хватает за грудки. В ваниных бесстыжих глазах появляется страх. Косте это нравится и раззадоривает ещё больше. — Ты бесстыжая тварь, — шипит Костя, пытаясь нависать над парнем, но это плохо получается, потому что они почти одного роста, и Костя слегка привстаёт на мыски. — Извиниться, сука, в голову даже не пришло, да? — Я пытался! — неожиданно растерянно выкрикивает Ваня. — Молчать! — рявкает на него Эрнст. — Я сейчас говорю! — Ваня слегка обмякает в его руках. — Извиниться! Как человек! А не как шлюха! — выплёвывает он в сердцах. — Думаешь, научился хорошо сосать, — понижает он голос, — и всё, теперь всё можно? — Эрнст нехорошо прищуривается. — Я тебя пригрел, пристроил, обласкал, а ты пользуешься теперь, да? Пользуешься мной! — гремит он. — Я этого… не позволю, — снова шипит сквозь зубы. — Думаешь, ты уникальный? Думаешь, один у меня такой? — в открытую врёт Эрнст для усиления эффекта. В ваниных глазах мелькает то ли недоумение, то ли ирония — Эрнсту сейчас не до того, чтобы различать оттенки эмоций, он почти дошёл до пика. Поэтому он не задумываясь решает для себя, что это ирония, и распаляется ещё сильнее. — Я. Тебя. Прямо сейчас. Могу скинуть под электричку, — раздельно и очень страшно говорит Эрнст. — Вон она идёт, кстати, повезло, они тут редко ходят, — небрежно кивает он вдаль за спину Вани. — Я сброшу тебя вниз. И мне за это ничего не будет, — ухмыляется он, особо выделив слово «ничего». Ваня замирает, почти не дыша. Кажется, его глаза наконец выражают ту степень ужаса, которой добивался Костя. — То-то же, — заканчивает Эрнст воспитательный процесс, отпускает Урганта и отступает от него на шаг, опустив, наконец, пятки на землю. Видимо, он слишком долго простоял на мысках, а может голова от эмоций идет у него кругом, потому что вдруг эта самая земля, шатнувшись, уходит из-под ног, и Костя понимает, что летит кубарем вниз по склону на рельсы под ту самую электричку, которая уже в паре десятков метров от них. Он помнит рельс, на который налетел животом, остановившись — дальний от насыпи. Всего-то нужно перевалиться через него в пространство между двумя линиями, но кровь хлещет из рассеченного лба, заливает ему глаза, и на этот рывок нет сил. Он пытается посмотреть своей смерти в лицо — она летит прямо на него, скрежеща в бесплодных попытках затормозить — но ничего не видит. Удар почему-то приходит не со стороны электрички, а сбоку — совсем другой, мягкий, спасительный, который выбивает его из железнодорожной колеи и откидывает в сторону. Эрнст, не помня себя и всё ещё ожидая смерти, ложится лицом вниз в то самое пространство между двумя линиями. Мимо со страшным скрежетом и почему-то с хрустом проносится электричка, всё ещё пытаясь затормозить — короткая, всего пять вагонов, поэтому останавливается она, уже проехав то место, где он лежит. Вокруг вскоре раздаются какие-то голоса. Костя поднимает голову, рукавом стирает со лба кровь и наконец оглядывается. Ему что-то говорят (кажется, что ему нельзя вставать) — но он куда-то их посылает (кажется, к чёрту, а может и гораздо дальше) — и, шатаясь, встает в полный рост. Последнее, что он помнит перед тем, как потерять сознание и рухнуть на своего охранника — это Ваня. Ванины глаза, белые от болевого шока и ужаса. Ванины ноги, лежащие на шпалах отдельно от него самого. Большую лужу крови, вытекшую из Вани. И какие-то самодельные жгуты, перетянувшие обрубки почти у самого паха и призванные спасти Ване жизнь. Шрам на костином лбу почти уже выровнялся. Костя всё ещё хмурится недовольно, когда его видит в зеркале, но косметолог сказал, что убрать его можно будет чуть позже. Нужно ещё немножечко потерпеть. Сможете потерпеть? Костя заплатил большие деньги за то, чтобы происшествие на железной дороге попало в прессу без имён. Он своим слишком дорожит. Ваниным, наверно, тоже, но… нет, про него он скорее хочет забыть, чем дорожит. Лучше было бы, если бы забыли. Все. Вообще все. Не было никакого Вани Урганта — значит, и происшествия с ним никакого не было. Костя ни разу не укорил себя за то, что не приехал к нему в больницу. Он оплатил всё анонимно, всё-таки его вина в случившемся была. Но не такая, чтобы лично приходить и навещать. В принципе, жить дальше было можно. Проблема была только в одном: Костя совсем перестал спать. Даже со снотворным удается максимум на 45 минут, он засекал. Возможно, Костя решился бы закончить всё одной очень большой дозой снотворного, но каждый раз, когда он засыпает, он видит тот самый вечер — но не от своего лица, а от ваниного. Со стороны. Вот Ваня пытается поймать его, когда он падает, но не успевает. Вот он катится кубарем вниз по ледяному склону, и Ваня прыгает вниз, вслед за ним, летит, как на салазках, с вытянутыми вперёд ногами, и в последнюю секунду перед тем, как электричка сминает и распиливает его, Эрнста, вдоль напополам — пинает его ногами в бок, спасая ему жизнь. И чуть-чуть не успевает убрать ноги. Чуть-чуть. Чуть-чуть. Чуть-чуть. Это слово звучит в ушах, как стук поездных колёс, и Костя каждый раз просыпается в холодном поту. Он почему-то боится, что если убьёт себя сейчас, то будет видеть этот сон вечно.