Кукла.

От лица Билли Губы ещё долго горели…. То ли от её кожи, то ли от стыда, что прорвался вот так, вне всякого плана. Я отстранилась, стараясь дышать ровно, но внутри всё гудело и пылало. Но Аннабель не закричала и даже не испугалась! Лишь сказала, что я могу, если мне так легче. И от этого стало в тысячу раз хуже! Потому что это было не «да», выстраданное болью и страстное желанием. Это было её разрешение и я никогда бы не стала вжиматься в неё сейчас, не стала бы требовать большего, цеплять пальцами за край этих дурацких розовых трусов. Но даже это осознание не глушило жар внизу живота. Я снова взглянула на неё, уже не скрываясь. Сидела, поджав колени, в луже на кафеле, вся мокрая и тощая, как цыплёнок после ливня. Кожа настолько белая и прозрачная, что синие прожилки на висках и внутренней стороне запястий проступали, как узоры на фарфоре. Глаза огромные, а в них- усталость, от которой влажной тенью дрожали ресницы на щеках. Она вся была розовая: локти, колени, кончик носа, места, где моё полотенце слишком грубо тёрло кожу. От жара в ванной или от напряжения? Не знаю. Но вид этот, этот хрупкий, почти несуществующий цветок, не зажигал во мне желания. Он его леденяще обострял. Она всё ещё сидела в тех самых трусах, которые сейчас стали единственной преградой. И я поняла, что если не сдвинусь с места сейчас, если ещё секунду буду смотреть, как капля скатывается с её ключицы в ложбинку между начинающейся грудью, я сорвусь. Не наброшусь, думаю нет… Но сделаю что-то необратимое. Попрошу, или разрыдаюсь, или просто рухну рядом на колени. -Я выйду. Переодень трусы на сухие, одевайся и идём в спальню. Я развернулась, не дожидаясь ответа, и почти выбежала из ванной, оставив дверь приоткрытой, чтобы не казалось, что я заперла её там одну. Прислонилась лбом к прохладной стене коридора, сжимая виски пальцами. А из-за двери донёсся тихий звук падения мокрой ткани на пол. Она послушалась, ведь она всегда слушалась, когда команда была ясной и не требовала интерпретации чувств. Мне от этого стало ещё больнее. Стыд накатил снова… Как так? Как вообще можно? Она же… она моя Аннабель. Та, что смотрит на мир сквозь стекло собственной головы, та, чьи пальцы выстраивают карандаши в идеальный ряд от тоски. Которая замирает ночью и дышит только если тронешь шею, которая доверяет мне сейчас больше всех на свете. Она была невинна, но не в смысле неведения- она-то как раз всё видела и понимала с пугающей пронзительностью. Она была невинна в самой своей сути, как чистая родниковая вода. В неё можно было смотреться, ею можно было умыться, её можно было пить, чтобы не умереть от жажды, ею можно было потушить пожар в доме из спичек. Но мысль о том, чтобы замутить эту воду, взбаламутить её течение своими грубыми, требовательными руками… Это казалось грехом. Она вернулась быстро. Аннабель стояла в дверном проёме, в чистых, мягких пижамных штанах и моей старой футболке, которая висела на ней, как на вешалке. И впервые… впервые за всё наше странное знакомство на её лице мелькнуло едва уловимое недоумение. Брови не были нахмурены, но внутренние уголки их слегка сдвинулись, создавая крошечную морщинку между ними. Её взгляд, обычно такой прямой и строгий, скользнул по моему лицу и задержался где-то на уровне моего рта. Это было странно. Потому что Аннабель всегда знала. Она читала мою панику, мою тошноту и унижение. Я для неё была раскрытой книгой с крупным шрифтом, а сейчас страница вдруг покрылась какими-то незнакомыми ей буквами. Или она хмурилась не от этого? Может, её смутил мой внезапный уход? Или температура в коридоре? Или сквозняк? -Билли… — её голос прозвучал тихо, но очень чётко, перерезая мои мысли, как скальпелем. —Ты не замечала… ничего странного? На мне, имею в виду. После того как на мне оставили записку… мне страшно. -Ну, я смотрела на твою голову, но… — я замялась, чувствуя, как снова горят щёки. Господи, я же буквально пялилась на неё минуту назад, но видела не страшные метки, а контур ключиц и тень на шее. —В общем… ну… нет, на тебе вряд ли что-то есть. -Можешь проверить ещё раз? —она не отводила взгляд. -Да. Конечно… Пойдём в комнату. Там свет лучше. Она без лишних слов стянула с себя футболку и села на край кровати спиной ко мне. Доверие, которое не спрашивало разрешения, которое просто было. И от этого мои руки дрожали сильнее, когда я коснулась резинки её пижамных штанов и сухого белья. -Подожди, я просто… — пробормотала я, не зная, зачем вообще что-то говорю. Мои пальцы были непослушными, холодными. Я приспустила ткань, обнажив узкую полоску кожи чуть ниже линии талии и замерла. Там, где позвоночник уходил в мягкую впадину, чуть сбоку, располагался ряд крошечных, едва различимых точек. Не веснушки и не сыпь, а идеально ровная линия. —Аннабель, тут какая-то… — голос сорвался. Я провела подушечкой пальца по шероховатой дорожке. -А… не обращай внимания. Это от уколов. Лет пять назад мне делали. -Они по линейке это делали? Что за уколы? -Я не помню. Обезболивающее, вроде. -Что у тебя болело? -Не помню, говорю же. -Ладно. —я медленно подняла взгляд на её хрупкую спину с выступающими лопатками, как крылья ангела. Ни цифр, ни надписей. — На спине больше ничего нет. Она не сразу зашевелилась. Потом медленно повернулась ко мне, уже натянув футболку обратно, но не до конца- она сидела, поджав ноги, и ткань сползла с одного плеча. Её огромные глаза смотрели на меня не с упрёком, а с той же лёгкой паникой. -А спереди? И я снова почувствовала тот самый предательский жар, подступающий к горлу. Спереди? Это означало смотреть ей в лицо, пока мои пальцы будут скользить по её рёбрам, по плоскому животу, по… Я сглотнула, чувствуя, как горит всё лицо. Моё смущение было таким громким и очевидным, что, казалось, должно было кричать в этой вечерней тишине. -Ты можешь… — я с трудом выдавила из себя, ненавидя дрожь в собственном голосе. —Ты можешь посмотреть сама? Да-да… Это было признание в том, что я не справляюсь. Что мой контроль рассыпается при одной мысли о том, чтобы прикоснуться к ней так… беспристрастно. Когда всё во мне кричало о том, что беспристрастности здесь не будет. Я смотрела на неё, ожидая непонимания, разочарования. Мол, я же просила тебя, а ты отказываешься. Но в её глазах не было ни того, ни другого. Она молча кивнула, и затем, не отводя от меня этого пронзительного, изучающего взгляда, она медленно, не скрываясь, задрала футболку. Мой взгляд начал выхватывать из комнаты любые предметы, избегая этой молочной кожи в паре сантиметров. -Прости меня, Аннабель… -Всё нормально. —её голос прозвучал так же ровно, как и всегда, без тени упрёка. —Почему ты расстроилась? -Потому что… я… я не знаю. — выдавила я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от собственной растерянности. Она сидела передо мной, всё так же с задранной футболкой, и её прямой, невинный взгляд буравил меня насквозь. -Я возбуждаю тебя? —и всё-таки есть в ней большой минус: прямолинейность. Она называла вещи своими именами, обнажая самые сильные части моего замешательства. -Нет, не то чтобы… — попыталась я увернуться, но звучало это жалко и фальшиво даже для меня. -Говори честно. —и что мне оставалось? Лгать ей? Той, что только что разрешила мне целовать её где угодно, лишь бы мне стало легче? Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь через боль вернуть себе хоть каплю ясности. -Да.. И я ненавижу себя за это! Потому что это неправильно. Не здесь. Не сейчас. Не с тобой, когда ты… —она просто слушала, её глаза, казалось, впитывали каждое слово, каждую дрожь в моём голосе. -Всё хорошо. Ты просто устала. Это не значит, что ты грязная или плохая. Это твоё тело и оно реагирует на стресс, на близость, на тепло. На заботу. Оно не знает правил, оно просто… есть. —я поняла, что рядом с ней мне не нужно было быть святой, мне нужно было быть человеком. И она, эта странная, фарфоровая девочка, принимала и это. -Я всё равно прошу прощения…— пробормотала я, вытирая горячие слёзы рукавом. -Не нужно, пожалуйста. — она, наконец, опустила футболку и потянулась ко мне. —Не нужно просить прощения. Ещё раз повторяю: ты можешь сделать со мной и с моим телом всё, что захочешь. Я знаю, что ты не переступишь грань. Ты не сможешь. —она знала меня глубже, чем я сама. Видела ту черту, которую я сама себе нарисовала, и была уверена, что я не сумею её стереть, даже если мне дадут в руки ластик. Стало спокойнее. -Спасибо. Но это некрасиво по отношению к тебе! Использовать тебя как… как средство. Пока ты в таком состоянии. -Я вряд ли буду оценивать это по красоте… Ты же знаешь. А тебе может стать легче. Боже, она говорила об интимности как о таблетке от головной боли, и самое ужасное, что в каком-то извращённом смысле она была права. Но я не хотела, чтобы между нами были эти договоры. Я хотела… не знаю, чего я хотела. Чего-то настоящего. Чего-то, что принадлежало бы нам обеим, а не было бы одолжением, терапией или разрядкой. И тогда в голову пришла идея. -Может… может поиграем? —спросила я. -Поиграем? —она медленно моргнула. -В «правду или действие»? Ты когда-нибудь играла? Или… — я сглотнула. — Может, в «было не было»? -Не играла. Ну, давай. —Анна произнесла это с той же интонацией, с какой согласилась бы попробовать новый вкус мороженого. Думаю, из любопытства. И почему-то именно это заставило меня расслабиться. -Хорошо. — я сдвинулась на кровати, устраиваясь поудобнее, стараясь не смотреть на её обнажённое плечо. — Я начинаю. Правда или действие? -Правда. —она сидела неподвижно, её пальцы лежали на коленях, сложенные в аккуратный замок. Я знала, что она выберет правду, это ведь всего лишь информация. С ней она всегда умела обращаться. -Ну ладно… Первая правда… Какая твоя самая странная детская боязнь? Не пауки или высота, что-нибудь интереснее. -Громкий, ритмичный стук. Не громкий звук, а именно стук. Как молоток по наковальне. Или… шаги определённого каблука по паркету. Он входит в резонанс с биением сердца и тогда кажется, что сердце вот-вот разобьётся изнутри, пытаясь подстроиться под этот ритм. Ненавижу полиритмию. Правда или действие, Билли? -Давай правду. — выдохнула я, ещё не зная, на что подписываюсь. Но после её ответа казалось, что моя очередь быть уязвимой- это справедливо. Она не заставила себя ждать, видимо хотела спросить и без игры. -Что случилось, когда сегодня пришли твои родители, а я отключилась? —всё внутри похолодело… Я не хотела возвращаться туда к этим крикам, к хватающим рукам матери, к её панике, к моим тикам, которые вырвались наружу, как сорвавшиеся с цепи звери. К тому чувству, что я снова маленькая, беспомощная и неправильная. Я хотела забыть этот вечер, как страшный сон. -О Боже… —прошептала я, сжимая край одеяла. — Да там… я с ними немного поссорилась. Высказала всё недовольство. Конечно, они ничего не поняли, ну… хотя бы я это сказала вслух. —это была полуправда, удобная для проглатывания. Я сказала, да. Но я ещё и билась в истерике, пока они пытались прижать меня к себе, как сумасшедшую. Я умолчала о самом страшном, но Аннабель не настаивала. —Правда или действие? —спросила я, теперь торопясь сменить тему. -А действие… насколько страшное? — уточнила она, как будто спрашивала о степени болезненности капельницы. Я чуть не рассмеялась сквозь ком в горле. Страшное? Для неё возможно. -Не страшное. — честно сказала я. -Ну, давай действие. —я улыбнулась, почувствовав, как напряжение от прошлого вопроса начинает понемногу таять. Мне захотелось увидеть её не серьёзной, не испуганной… раскованной? Хотя бы отвлёкшейся. -Притворись кошкой. — выпалила я, и тут же закусила губу. Возможно, она посчитала меня дурочкой, и в чём-то она явно была права. Она замерла. Её брови чуть приподнялись в красноречивой реакции удивления. Для неё это что-то новое, это требовало… импровизации? Я уже собиралась сдаться и предложить что-то попроще, как она медленно, очень медленно! , опустилась с кровати на пол, на четвереньки. Её движения были не кошачьими, а скорее роботизированными- она явно пыталась вспомнить, как выглядит кошка, ну или пыталась подавить в себе стеснение, если у неё есть это чувство. Она выгнула спину дугой, но сделала это слишком резко, как будто потягивалась после долгого сидения. Потом остановилась, задумавшись. -Мяу? — произнесла она тихим, ровным, вопросительным тоном. Звук не был похож на мяуканье, он был похож на слово «мяу», произнесённое вслух человек. Неудивительно, но мило. Она такая очаровательная… Она пыталась ради игры, ради меня. Она вышла за пределы своих чётких схем и делала что-то бессмысленное и смешное, потому что я попросила. -Идеально! Самая лучшая кошка. Лапки… у кошек лапки мягкие. Она посмотрела на свои руки, сжатые в кулаки от напряжения. Медленно разжала пальцы, положила ладони на пол. Потом осторожно, как будто боясь сломать, подняла одну лапку и… легонько ткнула ею в мою ногу, торчащую с кровати. Я не выдержала и рассмеялась. Она подняла на меня голову, и на её лице промелькнуло что-то вроде удовлетворения. Видимо, посчитала, что её миссия выполнена. -Всё? -Нет, не всё! —рассмеялась я, ловя её вопросительный взгляд. —Ещё кошки любят, когда их гладят. -Мне кажется, ты меня используешь! — произнесла она с игривой иронией в голосе и потом, не дожидаясь ответа, она сделала это. Медленно, но без прежней скованности, она поднялась с пола, подошла и легко, почти невесомо уронила свою голову мне на колени. Её влажные, шелковистые волосы рассыпались по моим пижамным штанам прохладным, тяжёлым веером. Она лежала неподвижно, но всё её тело, прижатое к моим ногам, излучало странное, настороженное доверие. Я затаила дыхание, как же я старалась не спугнуть! Шутка кончилась. Я медленно подняла руку и коснулась её волос. Они были мягче, чем казалось… Провела ладонью от макушки к затылку, повторяя тот ритм, который она сама, кажется, искала, слегка дотронулась до аккуратных ушек, заправляя за них прядки. Она не заурчала, конечно, это было бы слишком хорошо. -Вот так кошкам и надо… —прошептала я куда-то в её волосы. —Просто быть и чтобы их гладили. —тишина после её смеха и этого смиренного доверия была такой густой и мирной, что я сама испугалась своего вопроса в голове. Он вырвался наружу, как острая пружина, которую я слишком долго сжимала где-то глубоко внутри. Может, от этой внезапной, простой близости? Не знаю.. Может, от желания наконец узнать все её тайны, раз уж она позволяет мне подходить всё ближе и ближе. —Аннабель, прости за вопрос… — начала я, голос прозвучал виновато в тишине комнаты. Мои пальцы замерли в её волосах. —Но не могу не спросить…но ты можешь не отвечать. Ты девственница?—я тут же мысленно выругала себя. -Да. Одно простое слово. И от этой простоты, от этой абсолютной незамутнённости во мне снова что-то задрожало. Передо мной лежало создание такой хрупкой, почти неземной чистоты, что сама мысль о чьём-то грубом вторжении, о том, чтобы сломать эту невинность, вызывала не желание, а ужас. Как если бы тебе в руки положили редчайшую, идеальную статуэтку и сказали: Вот, можешь разбить, если хочешь. И ты бы отшатнулся, охваченный не страстью, а священным трепетом и желанием защитить. Но вместе с трепетом пришло и другое чувство- осознание её невероятного одиночества. Она прожила девятнадцать лет в мире, который резал её по живому звуками, запахами, прикосновениями, но при этом так и не коснулся её в том самом, базовом, человеческом смысле. Никто не подошёл достаточно близко, чтобы не испугать, никто не оказался достаточно тихим, чтобы её услышать. Она была девственна не по выбору, а по умолчанию, потому что её мир был настолько враждебен к простой физической близости, что сама возможность казалась немыслимой. Мои пальцы снова зашевелились в её волосах, теперь движение стало почти неосознанным. -Ничего страшного. — тихо сказала я, хотя она и не спрашивала, страшно это или нет. Мне нужно было это сказать вслух. — Это… не имеет значения. Просто… я рада, что спросила. -Теперь твоя очередь. — сказала она ровным голосом, возвращая нас к игре. Её логика была безупречна: задал вопрос- получи ответ. Ход переходит к следующему игроку. — Билли, Правда или действие? -Ну, давай тоже действие тогда. — выдохнула я, всё ещё пытаясь переварить простоту её ответа. В отличие от Аннабель, действие мне казалось безопаснее. Можно спрятаться за движением, за глупостью, за чем угодно, лишь бы не выворачивать душу снова. -Поцелуй меня. -Что? —сорвалось у меня, голос прозвучал глупо и потерянно. Она подняла голову с моих колен и села, повернувшись ко мне лицом. -Поцелуй меня в губы. — повторила она, как будто разъясняя непонятливому ребёнку условия задачи про яблоки и арбузы. — Это твоё задание. -Ты серьёзно? — прошептала я, чувствуя, как сердце начинает колотиться с бешенной силой. -Я похожа на того, кто стал бы шутить? —нет…Она всегда была предельно серьёзна. Каждое её слово, каждый жест были взвешены и обдуманы. И если она сказала это, она это имела в виду. -Аннабель, не нужно этого делать… Я знаю, что ты хочешь мне помочь, но… это не помощь. Ты не должна… —она перебила меня, не повышая тона, но её слова перерезали мои оправдания. -Я хочу, чтобы ты меня поцеловала. И всё. Всё внутри перевернулось, затрещало по швам. Это была не жалость, не долг, не терапия, не попытка облегчить мою боль. Это было её желание. Столь же чистое, ясное и невинное, как она сама. Не запятнанное социальными условностями, не запутанное игрой в «понравиться» или «соблазнить». Просто факт: она хотела этого. И она сказала это вслух, потому что для неё желание было таким же естественным и логичным, как потребность в тишине или в порядке на полке. Весь мой стыд, вся моя осторожность- разлетелись в прах перед этой простой, ослепительной истиной. Она хотела и она доверяла мне настолько, что просила об этом прямо! Я смотрела на её бледное лицо с полуоткрытыми губами, которые она, кажется, даже не думала прикусить от волнения. И что мне опять оставалось? Отказать? Унизить её своей гиперопекой, своим страхом, своим взрослым, грязным пониманием мира?Нет уж.. Я медленно, будто в тумане, подняла руку. Мои пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись её щеки. Кожа под ними была прохладной, гладкой, как лепесток. Она не отстранилась, не потянулась навстречу, она просто позволила. И тогда я медленно наклонилась, давая ей время отшатнуться, если она передумает. Но она не передумала. Её глаза были широко открыты, в них не было страха. И наши губы встретились. Это не был страстный, голодный поцелуй. Это было лишь тихое прикосновение. Её губы были мягче, чем я представляла, и совершенно неподвижными под моими. Она не целовала в ответ, она принимала поцелуй, позволяла ему случиться. Я оторвалась, едва коснувшись её, дыхание спёрло в груди. -Интересно… Твои губы теплее, чем я предполагала. —спокойно сказала Аннабель. -А ты… ты чувствуешь сейчас что-то? — спросила я, голос мой прозвучал тише шепота, хрипло от нахлынувших эмоций. -Мои губы теперь тоже тёплые. —я чуть не задохнулась. Нет, не это. Я имела в виду не сенсорные ощущения, не температуру кожи. Я пыталась дотянуться до того тёмного, тёплого, невыразимого места внутри, где рождаются чувства. -Нет, имею в виду… не телом, а душой… или не знаю, как сказать… сердцем? — я сделала жест, прижимая ладонь к собственной груди, словно это могло прояснить мою сумбурную мысль. -Ты же сама знаешь. — сказала она просто. -Но я хочу услышать это также чётко, как и твоё желание. — настаивала я, и в голосе моём прозвучала почти мольба. -Я чувствую, что мне понравилось, Билли. —понравилось… От неё это звучало как величайшее признание. —И я чувствую, что я хотела бы когда-то это повторить. —намерение на будущее? Не мгновенный импульс, а осознанное желание продолжить, углубить опыт. — И ещё я чувствую, что я доверяю тебе. —доверие… То, что она и так демонстрировала всем своим поведением, но теперь называла словом, придавая ему вес. — Чувствую, что моё сердце бьётся чаще… —она положила свою крохотную ладонь поверх моей, всё ещё прижатой к моей груди, как будто проверяя собственный пульс через мою кожу. — …и кажется, здесь стало жарче. —моё сердце, будто услышав её, ответило бешеным стуком прямо под её рукой. -И мне тоже стало жарче… — прошептала я, накрывая её руку своей. —И моё сердце… оно, кажется, пытается выпрыгнуть и отдаться тебе насовсем. -Отдаться мне насовсем? Не говори так сложно. Она поймала меня на слове… Для неё «отдаться насовсем» было, наверное, такой же бессмысленной абстракцией как и мои песни. Слишком многословно, слишком запутанно, слишком… неопределённо. И я испугалась сказать то единственное, простое, что вертелось у меня на языке, подгоняемое бешеным стуком сердца. Я люблю тебя. Три слова, которые казались огромными, тяжёлыми, как валун. Я боялась, что она отшатнется от их напора, от их обязательности, которые я сама же в них вкладывала. -Имею в виду, что я… мне… — я запиналась, чувствуя, как горят уши. — Мне тоже очень понравилось… —это было слабо, жалко, но хоть что-то. Правда, ну или хотя бы её часть. — И хотела спросить, могу я называть тебя не только по имени? -О чём ты? — спросила она, как будто я предложила что-то невообразимо странное. Ну да, для неё, наверное, это и было странно. Имена существуют для идентификации. Зачем их менять? Забавно. -Ну, например… —я сглотнула, чувствуя себя немного неловко и глупо. — «Милая», «Котёнок». Или что-то такое. -Да, можешь. Только не «кукла» и «куколка». Прошу. — она рассмеялась. -Ладно, ладно! — прошептала я, проводя пальцами по её виску. — Никаких кукол. Обещаю. Только… моя милая. Мой котёнок. -А «моя любимая»? -В смысле? — выдавила я, хотя прекрасно поняла. Просто мозг отказывался обрабатывать. -Я не любимая? Я думала, мы поцеловались из-за того, что ты меня любишь. -Да… я… — я сглотнула, чувствуя, как жар разливается от шеи к ушам. — Ну… я просто думала, ты не… -Не пойму? — она перебила. — Мне сложно даются скрытые смыслы. Но ты вроде и не скрывала. А я думала, что мои взгляды, моя дрожь, моя неловкость- это моя личная, постыдная тайна. А для неё всё это время это было… текстом, причём крупным шрифтом. Она видела всё, видела моё желание, считывала его как чистый сигнал.. Почему я вообще была уверена, что она не знает? А она ждала ответа. Сидела, обхватив колени, и смотрела на меня с тем же безжалостным ожиданием, с каким я ждала объяснений про анализы или расписание. Ей нужен был точный, однозначный ответ. И я поняла, что не могу дать ей ничего другого, кроме правды. -Я люблю тебя. — прошептала я в темноту, и слова прозвучали так громко и неловко, что мне захотелось провалиться сквозь кровать. Но она лишь улыбнулась и легла на подушку. Пора спать. -Тогда, будем ложиться? -Хорошо, Аннабель. Спокойной ночи, моя милая и любимая девочка. -Спокойной ночи, котёнок.