Кукла.

Я сжалась внутри, готовясь к удару, к новому цифровому шифру в этом безумном отсчёте. Медленно, будто преодолевая физическое сопротивление, я потянулась и взяла бумажку. Пальцы слегка дрожали. Но то, что я увидела, было не цифрой. Это было хуже, гораздо хуже… Почерк был грубым, неровным, царапающим бумагу- полная противоположность каллиграфическим строчкам Карен. Слова лезли друг на друга, некоторые буквы были выдавлены с такой силой, что бумага порвалась.

«Билли, прости. Я не знаю когда ты это прочтёшь, но я ухожу от тебя. Мне противно быть рядом с тобой, ты перестала заниматься спортом, будто начала сходить с ума. Думаю, нам не по пути. Вещи забрал, свой ключ оставил в сейфе, обещаю больше никогда не видеться. Если захочешь восстановить связи, то не получится. У меня уже есть другая. Джесси Р. «

Я прочла, потом прочла ещё раз. Слово за словом они впивались в сознание, не оставляя места для сомнений. Вот почему его вещей не было, вот почему в её глазах была такая паника, когда она поняла это. Она не знала, она ведь на самом деле не знала… Она приехала сюда, в этот показной, пустой дом, и нашла не уехавшего парня, а вот это. Жестокий, трусливый приговор, оставленный на раковине, как мусор. Каждая фраза была ножом. И они лежали здесь, на виду, всё это время, пока она была заперта, пока её «лечили» от «нервов», пока она пыталась стать «поспокойнее» для него! Я стояла, сжимая злополучный листок в руке так, что края бумаги впились в ладонь. Что делать? Отдать ей? Сейчас, когда она и так едва держится? Спрятать? Но это её правда. Её ужасная, унизительная, но единственно верная правда. Всю ли правду мы должны знать? Всю ли правду должна знать она? Она узнает, но без подробностей.. Я услышала её шаги за дверью. -Аннабель? Всё хорошо? —её голос прозвучал напряжённо. -Да, я сейчас. Я вынула мокрую от пота ладони бумажку. Унизительные строчки всё ещё кричали с неё, я подошла к раковине, включила холодную воду слабым напором, чтобы не шуметь. Потом, используя ноготь большого пальца я начала тереть, сминать, стирать, давить в бумагу, водить по чернилам шариковой ручки с такой силой, что бумага начала скатываться в мокрую кашицу. Я не испытывала ни вины, ни сомнений, что мне и в целом чужды. Это была не ложь… Я не хотела, чтобы она отравилась этим ядом. Когда от послания осталось лишь сине-чёрное бесформенное пятно на мокром, полуразорванном клочке, я скатала его в мокрый, липкий комок. Задержала на секунду над унитазом, последний раз взглянула на это ничто, которое минуту назад обладало силой ранить. Потом разжала пальцы. Комок упал в воду с тихим плеском. Я смыла унитаз и вышла из ванной. Билли всё так же стояла у двери в спальню, обняв себя за плечи. -Всё хорошо. — повторила я. — Просто устала. И… вода холодная. Не могла умыться. —это была полуправда. Вода была холодной. И я была уставшей. И это звучало достаточно убедительно, чтобы отвлечь её от главного. Она вздохнула, и её плечи немного опустились. -Пойдём? —предложила она. —Проверим кухню. Вдруг чудо, и там есть хоть чай. -Давай. — кивнула я, следуя за ней по коридору. Мы нашли чай. Дешёвые пакетики в дальнем шкафчике на идеальной, бездушной кухне. Заварили в больших кружках и унесли их обратно в её комнату. Мы сидели на краю кровати, тихо потягивая почти безвкусную горячую жидкость, и в этой тишине, нарушаемой только её покашливанием, была передышка. Минута, где не нужно было ни от кого защищаться, ни о чём догадываться. Но даже эту минуту взорвали. Дверь в спальню с грохотом распахнулась, не сдержанная даже щеколдой. Ворвался вихрь. Первыми были родители. Мать- хрупкая, с идеальной причёской, но с морщинистым лицом, искажённым таким искренним, неконтролируемым горем и радостью, что оно казалось чужим на её, казалось, безупречных чертах. Отец- высокий, с седеющими висками, с глазами, полными той же влажной, панической любви. -Малышка! Боже, доченька, как ты выглядишь! —голос матери сорвался на визг. Она вцепилась в Билли, зарылась лицом в её волосы, целуя виски, лоб, щёки мокрыми, торопливыми поцелуями. — Мы так боялись! Нас не пускали, говорили, нельзя! Ты простужена? У тебя нос красный! Вся исхудала!! Кто эта девочка!? Отец обхватил их обеих своими большими руками, прижимая к груди, и его мощное тело слегка тряслось. Билли исчезла в центре этого вихря объятий, плача, вопросов и причитаний. Она замерла, её тело сначала напряглось, потом обмякло, и по её лицу, прижатому к отцовскому плечу, потекли быстрые слёзы. Но, думаю, не от радости, от перегруза? Её глаза, мокрые и потерянные, на секунду встретились с моими через плечо отца. В них был немой крик о помощи. И всё во мне сжалось, отвердело и отодвинулось- сработала защита. Слишком много людей, слишком громко, слишком хаотично, слишком много взглядов, запахов, прикосновений, которые были не для меня, но заполонили всё пространство. Я бесшумно поднялась с кровати и отступила в самый дальний угол комнаты, туда, где стена встречалась с гардеробом. Там было тесно, там были границы. Я прислонилась спиной к прохладной стене, сложила руки за спиной, вжав ладони в штукатурку. Взгляд мой упал на пол, на стык паркетной доски и плинтуса. Идеально ровная линия. На ней можно было сконцентрироваться и я уставилась на неё, отсекая периферическое зрение, стараясь заглушить гам голосов, превратив его в далёкий, неразборчивый гул. Краем глаза я заметила, как в дверь, чуть отстав от родителей, протиснулся Финнеас. Он выглядел более собранным, но напряжение читалось в каждом его движении. Его взгляд быстро оценил ситуацию: родители, душащие Билли, и я, прижавшаяся к стене. Он на секунду задержался, посмотрел на меня. Я поймала этот взгляд и, не поднимая головы, коротко, едва заметно кивнула. Он кивнул в ответ, понимающе, и затем его внимание полностью переключилось на сестру. Он мягко, но настойчиво втиснулся между родителями и Билли, положив руку отцу на плечо. -Пап, мам, дайте ей дышать. — его голос прозвучал спокойно, но с неоспоримым авторитетом. — Она только приехала. Она устала. Видите, она вся дрожит. Родители немного ослабили хватку, но не отступили. Мать тут же начала ощупывать лоб Билли, приговаривая о температуре. А её лицо оставалось моей единственной точкой отсчёта в этом во всём. Единственным знакомым, узнаваемым объектом, на котором я могла сфокусироваться, пока всё остальное расплывалось в угрожающем шуме. Её голубые глаза с какими-то золотистыми вкраплениями у зрачка, чуть припухшие от простуды и слёз… Я знала их форму, знала, как они сужаются, когда она пытается пошутить, и расширяются от страха. В них был покой, даже нет…Нет, не покой- постоянство. Но вдруг.. Сначала это была едва уловимая гримаса- подёргивание уголка рта, не в улыбке, а в странном, неконтролируемом движении. Потом её глаза… они дёрнулись, очень резко, неестественно. Зрачки, которые только что смотрели на мать с усталым раздражением, вдруг сделали быстрый, скачкообразный круг и вернулись на место. Что это? Мой мозг, отчаянно ищущий логику, застыл. Это не было эмоцией. Это было… я не знаю. И затем это пошло по нарастающей. Голова Билли дёрнулась в сторону, резко, будто её дёрнули за невидимую нитку. Глаза закатились вверх, обнажив белки, и так же резко вернулись. Раз, другой, всё чаще и чаще. Её плечо вздёрнулось к уху, из её горла вырвался не сдавленный стон, а короткий, отрывистый звук. Родители запаниковали по-настоящему. -О, Боже, опять! Малышка, нет, успокойся! —мать взвизгнула и бросилась к ней, не обнимать, а схватить. Она обхватила ладонями лицо Билли, пытаясь физически удержать его неподвижным, прижать к своей груди. — Всё хорошо, дыши, просто дыши, солнышко, мама здесь! Но её прикосновение, кажется, стало последней каплей. Билли, чьё лицо исказилось уже не просто тиком, а настоящей яростью и унижением, рванулась, пытаясь вырваться. Её дёргания стали сильнее, отчаяннее. Звуки из её горла участились, теперь это были серии этих странных, щёлкающих звуков, которые резали воздух, как ножницы. -Отстань! Мама! — наконец вырвалось у неё сквозь спазмы. — Отстань от меня! Но мать не отпускала, лишь прижимала сильнее, причитая. Шум заполнил всё. Крики матери, увещевания отца, пытающегося разнять их, эти жуткие, неконтролируемые звуки из горла Билли, её прерывистое, свистящее дыхание… Мои руки, всё ещё сжатые за спиной, рванулись вперёд и впились в уши, ладони прижались так плотно, что боль от давления смешалась с приглушённым, но всё ещё невыносимым гулом, доносящимся сквозь кости черепа. Слишком много. Слишком громко. Слишком ярко. Слиш Ком много. Я отключилась и наконец настало ничего. Возвращение было не резким. Сначала появилось ощущение: лёгкое, ритмичное поглаживание по спине, чуть ниже лопаток. Касание было тёплым, знакомым, и оно прочертило первую линию в безразмерной пустоте, в которой я пребывала. Потом вернулся звук: сначала тихий, успокаивающий гул, похожий на отдалённый шум прибоя. Потом из этого гула стали проступать голоса Билли и Финна. - …видишь? И она проснулась… Слова долетели обрывками, но их смысл просочился сквозь остатки защитного оцепенения, это она про меня. Комната погрузилась в мягкий полумрак. Яркий верхний свет был выключен, горела только настольная лампа на тумбочке, отбрасывая тёплый, узкий круг, в котором мы и находились. Хаоса не было, как не было и громких голосов, не было метаний. Рядом со мной, склонившись, стояла Билли. Её лицо было близко. Глаза заплаканные, с красными прожилками на белках, с синевой под ними, но они были спокойными. Она что-то тихо говорила Финнеасу, который стоял чуть поодаль, прислонившись к дверному косяку, и слегка улыбалась. Её взгляд скользнул ко мне, и улыбка стала чуть явственнее. -Вот. — прошептала она, уже явно обращаясь ко мне. —Ты вернулась. Я медленно отвела руки от ушей. Они были онемевшими, но послушными. Родителей не было. Финнеас смотрел на нас обеих. На моё, вероятно, всё ещё слегка остекленевшее лицо, на её спокойное. В его глазах не было ни осуждения, ни страха, ни даже той гиперзаботливой паники, что была у родителей. -Билли… Что с тобой было? — спросила я тихо, когда её дыхание окончательно выровнялось, а комната окончательно погрузилась в безопасный полумрак. — Почему ты… — я не знала, как это назвать. Судороги? Приступ? Она вздохнула, будто давно ждала этого вопроса, но боялась его. -Это тики. — сказала она просто, глядя куда-то мимо меня, на узор света от лампы на стене. — У меня синдром Туретта. Они были и в клинике. Вероятно, ты не замечала, или не обращала внимания. Когда они идут по одному, то это выглядит как небольшой спазм. Но когда это приступ… — она сделала паузу, подбирая слова. — То из меня будто кого-то изгоняют. -Почему ты плачешь? — спросила я, глядя на высохшие, но всё ещё заметные следы слёз на её щеках. -Уже не плачу. — она быстро провела тыльной стороной ладони по лицу, стирая невидимые следы. -Ты поняла, о чём я. Что здесь случилось? Где родители? — настаивала я мягко. Она замолчала. Её лицо стало каменным, но только на секунду. Я увидела, как у неё чуть защипало в носу, тот самый предательский признак, который появляется перед тем, как сдержанность даёт трещину. Она сглотнула, и её веки дрогнули, но она удержалась. Слёзы не потекли. -Это сейчас не важно, я потом тебе расскажу.. С родителями всё нормально, уехали. — произнесла она ровным, почти безжизненным голосом. Ложь прозрачная, как стекло. Она не хотела говорить. Значит, не нужно было спрашивать. Давить- значило бы уподобиться её матери, которая душила её своей заботой. Я приняла её отказ как факт. Видимо, дело было в родителях. В том, что они увидели, в том, что сказали, в той пропасти, которая стала ещё шире после этой сцены. Но изменился не только её настрой- изменился Финнеас. Я украдкой взглянула на него. Он всё так же стоял у двери, но теперь не просто наблюдал. Она наверняка ему что-то рассказала, пока я была в своём небытии, они обменивались словами. Объясняла ли она ему про мои отключки? Про сенсорные перегрузки? Возможно. Именно поэтому в его взгляде не было ни паники, ни подозрения. Был только этот спокойный, усталый интерес и готовность просто быть рядом. Но спустя какое-то время, когда все обрели что-то наподобие спокойствия- Финнеас уехал к себе, оставив нас вдвоём. -Подожди…А как твои родители вообще узнали, что ты приехала? — спросила я. -Мои охранники, идиоты. — выдохнула она, садясь рядом. — Сразу им позвонили. Я же их не предупреждала, что приеду. Они увидели тебя в камерах, меня… ну и дальше завертелось, всех на уши подняли. Я подняла кружку, чтобы сделать глоток холодного чая. И тогда я это почувствовала… Сначала это была просто лёгкая дрожь в кончиках пальцев, едва уловимое биение о фарфор. Потом дрожь поднялась выше, к запястьям. Не просто дрожь, ладно. Это было мне знакомое, глубокое, ноющее напряжение в мышцах предплечий, как будто в них вцепились стальные клещи и начали медленно сжиматься. Больно, очень. Руки тряслись всё сильнее. Чай в кружке заходил ходуном, угрожая расплескаться. Я поставила её обратно на тумбочку, едва не уронив. Мои пальцы теперь с трудом сгибались, а на тыльной стороне ладоней чётко проступили контуры сухожилий, напряжённых до предела. Я знала, что это- отклик тела на стресс, на перегруз, на любую бурю эмоций, которые не находили выхода иначе. С детства так… Обычно это приходило перед занятиями на рояле, когда страх не соответствовать ожиданиям отца сковывал всё тело. Или после, когда измученные часы повторений выжимали из мышц последние силы, оставляя после себя только эту ноющую, предательскую дрожь. В последний год, когда играть стало невыносимо, а страх и отчаяние копились внутри, не находя выхода, это обострилось. Руки начали болеть и трястись не только от усталости, а просто так. От тишины, от взгляда на клавиши, от воспоминаний. Собственно, именно это- эта невозможность контролировать собственные, драгоценные, музыкальные руки- и стало последней каплей, что привела меня в клинику. Я сидела, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь силой воли остановить дрожь, но это только усиливало боль. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам ползут горячие слёзы бессилия. Я не заметила, как Билли пододвинулась ближе. Она не стала меня обнимать, не схватила за руки. Она просто тихо взяла мою правую руку, ту, что тряслась сильнее, и положила её себе на колено. Её ладонь была тёплой и сухой. Она не пыталась удержать мою руку неподвижной, просто накрыла её сверху, создав лёгкое, согревающее давление. И стала медленно, ритмично водить большим пальцем, прямо над вздувшимися, болезненными сухожилиями. Тишина, только что бывшая утешительной, вдруг снова стала давить изнутри. В голове, освободившейся от непосредственной угрозы, снова заработали шестерёнки, нащупывая привычный порядок, расписание. Ритуалы! Они были не просто утешением- они были каркасом, на котором держался мой мир. -Билли, скажи…— сказала я. — Какой сегодня день недели? -Четверг. — ответила она. — А что случилось? Четверг, Боже… В мозгу щёлкнуло. Четверг. Значит, сегодня день мытья головы. Это было прописано чётко, неукоснительно. Не среда, не пятница, а четверг, а сейчас уже вечер, время почти вышло. И если не сделать сейчас- весь порядок рухнет. Наступит катастрофа. -Блин… — вырвалось у меня, и это было не ругательство, а стон от осознания нависшей над миром угрозы. —Мне надо помыть голову. -Помоешь завтра. — сказала она мягко, успокаивающе. — Завтра уже будем у тебя дома. Там и помоешь. -Нет. — я покачала головой. — Мне нужно сегодня. -Почему? —в её голосе появилась усталость. Она не понимала. Почему? Потому что иначе всё развалится. Потому что правило есть правило. Потому что если отступить от него один раз, можно отступить всегда, и тогда не останется ничего твёрдого, ничего предсказуемого. Но как это объяснить? Слова казались слишком тяжёлыми, слишком сложными. -Потому что нужно соблюдать расписание! — выпалила я, и голос сорвался, став почти детским. -Но у тебя болят руки. — настаивала она, всё ещё мягко, но уже с оттенком беспомощности. — Ничего страшного не случится, если перенесёшь на день. -Нет! — это было уже почти криком. Отчаяние, смешанное с яростью на собственную немощь и на её непонимание, подкатило к горлу. — Пожалуйста, можешь помочь? Мне нужно только по расписанию! -Помочь? — переспросила она тихо. — Хорошо, я поняла. Как тебе помочь? Помыть голову целиком? -Пожалуйста… -Я согласна. — сказала она твёрдо, принимая решение. — Скажи, как. Но тут случилось то, чего я боялась больше всего. Стресс, накопившийся за день, чужие люди, крики, боль в руках, борьба за расписание- достиг пика. Мозг, перегруженный сверх всякой меры, начал отключать ненужные функции и первой ушла речь. Не способность издавать звуки, а способность складывать их в слова, в предложения, в связные мысли. Я открыла рот, чтобы объяснить, но из горла вырвался только бессвязный поток звуков, обрывков слов, мычания. Я пыталась собрать их в кучу, но они расползались, как ртуть. «Вода… там… синий… не тот… два раза… не горячо…пальцы»- всё это превращалось в несвязный, жалкий бред. Я видела, как её лицо отражает сначала растерянность, потом обеспокоенность, и от этого только хуже. Я не могла сказать! Я не могла объяснить! И от этого бессилия внутри всё сжималось…. -Прости… — смогла выдавить я одно-единственное, членораздельное слово, и в нём был весь ужас от того, что я не могу контролировать даже собственный язык. -Всё хорошо. — её голос прозвучал очень спокойно, как тогда, когда она вела меня с завязанными глазами. — Просто скажи, как я могу помочь. -Помоги… Помоги… помоги… —я видела, как её собственное лицо побледнело от тревоги. Она видела мои жалкие попытки, моё отключение речи, и для неё это, наверное, выглядело ещё страшнее, чем тики. Уверена, она думает, что я сошла с ума. -Аннабель, что такое? —она осторожно приблизила ладонь, но не касалась меня. —Всё нормально, я здесь. Ты перенервничала? Не бойся, ты со мной. Не волнуйся. — продолжала она, её голос был как одеяло, которым пытаются укрыть больного ребенка. — Давай немного посидим. И потом я тебе помогу. Обязательно. Всё будет по расписанию. Я обещаю. Мы вернулись в ту же огромную, но теперь уже не пугающую ванную. Я молчала. Слова казались стеклянными шариками, которые, стоит выпустить, разобьются и снова превратятся в тот бессвязный, унизительный бред. Я боялась. Поэтому просто кивала или качала головой в ответ на её тихие, осторожные вопросы: Такой температуры?, Не слишком сильно? Билли набрала воду в ванну. Не полную, не для плавания в этом мраморе, а ровно столько, чтобы я могла сесть, и вода доходила бы чуть выше пупка. Я разделась до трусов, хлопковых, с маленькими розовыми бантиками по бокам. Она, наклоняясь, чтобы проверить температуру воды, мельком глянула и усмехнулась. Я сделала вид, что не заметила, но краешком сознания отметила: её улыбка не была насмешкой. Она была… тёплой. Как будто эти дурацкие бантики были чем-то милым. Допустим. Она помогла мне сесть в воду. Руки её были уверенными, но нежными. Вода оказалась идеальной температуры- не обжигающей, не прохладной, а той самой, что снимает мышечное напряжение, окутывая кожу равномерным, успокаивающим теплом. Она взяла душ на гибком шланге, отрегулировала напор до мягкой струи и начала поливать мне голову. Вода текла по волосам, по шее, по плечам. Закрыв глаза, я отдалась ощущениям. Мой мозг, жаждущий порядка даже в вихре чувств, начал подсчитывать. Она коснулась моей шеи, чтобы отодвинуть мокрые волосы. Один раз. Потом, нанося шампунь, её пальцы снова скользнули по коже у линии роста волос. Два, три. Всего её пальцы или ладонь коснулись моей шеи семнадцать раз. Я не знала, зачем считаю. Может, чтобы превратить эту интимность, эту непривычную уязвимость, в ряд понятных цифр? Она намыливала мои волосы медленно, массажируя кожу головы не сильными, а точными движениями. Шесть раз за время мытья её рука провела по моей спине между лопаток: то чтобы смыть пену, то просто, кажется, для уверенности, что я ещё здесь, не растворилась в воде. Четыре раза её мокрый палец, случайно или намеренно, провёл по краю моей ушной раковины, вызывая странный, щекочущий спазм где-то глубоко внутри. Два раза она аккуратно, почти невесомо, убрала пряди мокрых волос с моего лба, которые падали мне на глаза. Я не видела, куда она смотрела, не поднимала взгляд. Моё внимание было приковано к двум вещам: к тонкой, непрерывной струе воды из крана, которая рисовала гипнотические узоры на поверхности ванны, и к собственным конечностям, видным сквозь прозрачную воду. Мои руки лежали на коленях, под водой, и больше не дрожали. Боль ушла, сменившись приятной, тягучей тяжестью. Да и вообще мы не разговаривали. Тишину нарушал только плеск воды, шум душа и её ровное, спокойное дыхание где-то у меня за спиной. Потом она принесла большое, пушистое полотенце, пахнущее свежестью. Она начала сама промакивать мои волосы. Медленно, тщательно, полотенцем впитывая влагу с прядей, которые тут же снова падали мне на плечи тяжёлыми, тёмными штрихами. Потом полотенце опустилось ниже, на плечи. Она слегка, без нажима, начала растирать кожу, разгоняя мурашки и остатки озноба. Тепло от трения и от её ладоней сквозь толстый махровый слой разливалось приятной волной. Я сидела, неподвижная, отдавшись этому уходу, моё сознание, ещё минуту назад зацикленное на подсчёте касаний, теперь просто плыло в потоке ощущений. Но.. Среди тёплого трения полотенца, среди запаха чистоты и её шампуня, я почувствовала нечто иное. Чужие губы. Они коснулись моего плеча, чуть выше ключицы, там, где полотенце на мгновение отодвинулось. Касание было таким же быстрым, как вспышка, и таким же невесомым, как падение лепестка. Искромётным. Случайным? Нет, слишком целенаправленным, но и не требовательным. Я не дёрнулась, не запаниковала, даже не повернулась. Просто замерла, чувствуя, как точка, где коснулись её губы, начинает тихо гореть, излучая волны странного тепла по всей коже. -Прости меня… — её голос прозвучал прямо у моего уха, сдавленный, полный ужаса и стыда. — Я… я не знаю… прости… Она отстранилась. Я почувствовала, как её руки, всё ещё держащие полотенце, слегка дрогнули. Она боялась что нарушила что-то. Испортила хрупкое равновесие, которое только что установилось между нами. Я медленно повернула к ней голову, но не всем телом. Достаточно, чтобы видеть её профиль краем глаза. Она смотрела в пол, её ресницы отбрасывали тени на щёки, порозовевшие не от температуры, а от смущения. Мой мозг, обычно разрывающийся между логикой и сенсорным перегрузом, в этот раз работал с кристальной ясностью. Она не хотела меня напугать или воспользоваться моментом. Она сама испугалась порыва, который вырвался наружу. Этот поцелуй, если это можно было так назвать, был не про желание, а про… потребность в утешении. -Билли… Если тебе легче от этого…— сказала я тихо, глядя на то, как вода капает с моих волос на кафель. — То можешь целовать меня где угодно. Я не сказала, что мне это приятно, и не сказала, что хочу. Я сказала то, что было правдой для меня в этот момент: её облегчение, её спокойствие были важнее любых моих не до конца понятных ощущений от прикосновения чужих губ. Она резко подняла на меня глаза. -Ты… ты хочешь этого? —прошептала она, и каждый звук давался ей с трудом. -Я хочу, чтобы тебе стало легче.