Ломая искривлённые кости

      На самом деле Шэнь Цинцю никогда не желал для Цингэ смерти. Этот злобный зверь никогда не был почтителен, был поспешен и почти жесток в своей слепоте. Но разве это худший человек в жизни? Глупо было идти в те пещеры с ним вместе, глупо было, так глупо... Тогда, в разгар медитации, стены пещер Линси задрожали от сильных ударов, а воздух пронзил надтреснутый, расщепленный от напряжения связок вопль боли. И Шэнь Цинцю был обязан, вынужден узнать, что там происходит. Его встретил обезумевший, со вздутыми венами и покрасневшими белками глаз Лю Цингэ, который швырял Чэнлуань печатями во все стороны, верещал в потолок и царапал собственное лицо с такой яростью, словно у него под кожей был главный враг его жизни. А потом бессмысленные, крошечные от гнева зрачки сошлись прямо на Цинцю и тогда шанса выжить им обоим одновременно почти не осталось. Мечи сошлись и Сюя звенел от напряжения, пока неровный свет искажения ци изрыгался из клинка соперничьего оружия, Цингэ изломанной куклой бросился вперёд, переставляя неверные ноги и рыча, до того себя не помня, что всю технику будто позабыл. Что оставалось сделать тогда? Может, если бы был сейчас тут кто угодно другой, без кривизны совершенствования, без нестойкости собственных меридиан, без затаённого страха, то отклонение удалось бы выправить, причесать и утихомирить. Только Цзю это было сделать не под силу. А потому, когда Лю Цингэ вбил его в пол, душа руками как крестьянин и капая на лицо кровяными слюнями, то Цзю в ответ просто позволил своему ужасу направить поток энергии. Прямо к нестабильному сейчас ядру, фатально, отклоняя всё напрочь в теле нависшем так сильно, что у Цингэ волосы на голове прядями мгновенно поседели и сосуды в глазах полопались припухшими гематомами. И Чэнлуань упал, царапнув пол да тускло помигивая. Тогда же, когда упал его владелец.       Это было убийство. Неосторожное, грязное, незапланированное и болезненное. Труп на полу пенил изо рта пузырями, последний остаточный воздух испуская из лёгких и больше не было в нём ни заклинательской грации, ни красоты, ни силы. Лишь искаженные болью и гневом животного черты лица застыли навечно в отвратительном выражении. А Шэнь Цинцю отупело сидел над ним, держась за собственную шею подрагивающими пальцами и ощущая, что вот вот и за ним придёт отклонение, если он не успокоится сию секунду. Видеть Цингэ таким, холодным и мёртвым, не было радостно. Он не так представлял себе свой триумф над этим балагуром. Труп уносили траурно, молча, лишь обвиняющие взгляды, полные холодного приговора скользили по нарочито прямой фигуре Цзю. Он не мог позволить себе слабость сейчас. Не мог сломаться из-за того, что не было его ошибкой или виной. Как он мог предотвратить неизбежное, в чём его вина, если шиди не сумел совладать с собственной ци?       В маленьком храме при вершине Цюндин он тоже стоял прямо, много позже. В одиночестве возжигал благовония, оглядываясь, словно вор, чтобы не терпеть тихое презрение за лицемерную жалость к мертвецу от своих братьев по оружию. Убил, своими руками убил, по слабости, по злобе, по неосмотрительности. А как иначе? Лечь надо было с ним в одну могилу? Но вдруг, вдруг, чёрт возьми, получилось бы его вытянуть, стабилизировать? Даже не попытался. Заистерил, как девочка под тушей извращенца, с тем же удушливым сучьим страхом, какой всегда в нём поднимался от самой мысли быть снова когда-либо в своей жизни прижатым и беспомощным под мужским телом. И никто, ни один человек не презирал Шэнь Цинцю за это так сильно, как он сам. Он скажет всем, что иначе было нельзя, но будет десятилетиями выдумывать, как же ещё было можно. А табличка с именем не ответит, не ответят и небожители, до которых Лю Цингэ не дошёл по своему пути заклинателя. Сколько ещё не дойдёт? Скольким придётся умереть?       Юэ Цинъюань видел его таким иногда. Не каждый раз. Но всегда ловил взглядом в своих собственных мутных "если". А если бы тогда умер не Лю Цингэ, а Сяо Цзю? Тогда никакого главы школы больше не было бы. Остался бы мстительный ублюдок, которому больше нет дела до игр в праведника и святошу. Если бы Цингэ не умер от искажения, если бы он забрал у Юэ Ци брата, то он умер бы тогда от его руки. На месте, как безродный преступник, без суда и без единого вопроса. А если бы боль не утихла? А она бы не утихла, никогда. Юэ Цинъюань сжимает столешницу с треском, прежде чем лицо благопристойное на место возвращает. Тогда он бы вырезал всю эту школу до основания, со всеми лордами, мастерами и сопливыми учениками. Из ненависти, из злобы, из мести месту, которое украло единственное дорогое. И не смог бы остановиться, бушевал бы хуже демона. Сяо Цзю не только себя спас прикончив за свою жизнь Лю Цингэ. Никто даже не представлял, насколько для мира совершенствования важно, чтобы это дешёвое сокровище из поддельного нефрита оставалось в логове дракона, владеющего чудовищным Суаньсу. Это не Шэнь Цинцю монстр, готовый утопить собственных подчинённых в крови, как только они перестанут быть красивой декорацией для терпимой жизни. Это не он забыл о справедливости до конца своих дней.       И Юэ Цинъюань осознавал, кем является. Прекрасно ощущал эту чёрную смолу, ставшую ядром и сутью личности. Разве не он клялся защищать эту школу от всех посягательств, взращивать учеников, беречь мир смертных? Не он ли надевал гуань главы? Это было его долгом и обязанностью, который он заранее, сознательно, с умыслом нарушил в мыслях как только принял на словах. Разве не мерзость и не грязь? И ни одной душе живой в голову не пришло задуматься хоть раз о том, отчего непогрешимый глава Юэ ни слезинки не пролил над своим шиди Лю. Они смотрели на убийцу, на подлую гадюку, не стоившую жизни лорда Байчжань, но посмевшую укусить в ответ. Мечтали, чтобы грянул суд, чтобы настало наказание, но не знали, что если бы решились требовать об этом, то встретили бы только небрежение и пустоту от своего Чжаньмэнь шисюна. Сколь долго могли бы они настаивать, прежде чем обнажится Суаньсу? Если бы начали, стал ли бы он вовсе ждать хоть сколько то? Неужели он действительно настолько недостойное животное, что ни на секунду своих подопечных не способен признать как людей, равных, порядочных, достойных? И сколько бы не пытался он убедить себя, что они стоят столько же, не мог. Сколько бы не понукал себя цитируя клятвы, знал, что всё равно за Сяо Цзю продаст всех и каждого в секте, как забойную скотину. Худший глава из всех возможных, сидящий тут лишь из-за мощи голодного меча. Чего же он сам стоит? И отчего гордый клинок отказался покориться так, как прочие покорялись, отчего стребовал неподъёмную плату? Неужели знал, в чьи руки его увлекло волею судеб и воспротивился, когда осознал своим металлическим сердцем всю мерзость нового владельца?       С такой мощью сотворить можно безумное зло и свершить любое из задуманных дел, и пусть молятся люди, чтобы было это дело праведным. Праведность в уме человека предельно проста. Праведный заклинатель, например, должен кромсать демонов, и неважно, чем каждый отдельный живёт и от чего мыслит. Кровь их уже была страшной виной. Разве стали бы небожители изгонять в Бездну тех, кто достоин оставаться на небесах или в мире людей, которые на небеса стремились? Не могли подобные отбросы породить ничего лучше себя, это было столпом человечества, знанием, которое берегло от суккубов и жалости к демоническим детям, если появлялась такая нужда. Есть ли смысл становиться хоть кем-то иным, если всё, что тебе позволят взять это смерть и дикость? Тяньлан-цзюнь интересовался этим вопросом. Отчего же он должен непременно следовать по пути своих павших предков, отчего нельзя наконец примириться, встать снова под благосклонный взгляд богов и небожителей? Он всегда был силён сверх всякой меры и верил, что именно ему под силу одержать верх в подобной цели. Именно он тот, кто смог бы исчерпать многовековой гнев меж людьми и демонами, мудрый, в чём-то походящий даже на праведного. Но среди людей никого подобного не оказалось. Нельзя подойти к тому, кто делает два шага назад каждый раз, когда ты шагаешь вперёд. И нельзя не счесть насильный рывок нападением, когда ты отходишь. То, что он имел с Су Сиянь стало этим рывком для всего мира заклинателей. И он всё никак не мог смириться с тем, что его предали там, где он верил безоговорочно, как домашнее животное, что его оставили на растерзание бесконечному весу скал и такому же бесконечному одиночеству мыслей. Цзюньшан жалел, что гора Байлу не смилостивилась и не раздавила ему своим каменным телом пустую башку.       Бдение Чжучжи Лана, так или иначе, не кончалось, и в том перед ним была огромная вина Тянлана. Обрёк глупое создание тратить жизнь на невозможные надежды спасти и дождаться, позволил на себя положиться и не смог выдержать того, что выдержать был просто обязан. Как он мог проиграть человеческому мальчишке, вчерашнему ребёнку? Это было великим позором, таким, от которого не отмыться, ни один демон больше не назовёт его императором, если он не пройдётся по ним заново жестоким геноцидящим штормом.       Подчинение Царства Демонов это действительно нетривиальная задача. Она требует колоссальной, совершенной родословной, умения и конечно, оружия. Исключительного оружия, которое будет неподвластно всем остальным. Такое оружие было у человека из Цанцюн и такое же было сейчас в руке Ло Бинхэ. Жестокий, говорящий и предельно разумный клинок, знающий, что сказать неокрепшему на разум зверенышу. – Ты же жаждешь его...       Уже не мальчишка, но молодой мужчина смотрел в черную гладь лезвия как заворожённый. Клинок показывал сладкую возможность. Шэнь Цинцю, единственный, кто действительно сделал что-то для него как для демона, хотя мог бы и зарезать на месте. Дал возможность пережить конференцию, за высокую цену, но не отнял её насовсем из прихоти, а позволил судьбе решить, умереть ли сегодня демоническому отродью. И этим спас. Через жестокость, через такие муки, которые не изгладятся из разума, через оплавленные начисто в кислоте конечности, через некроз, через кишки монстра, которого пришлось царапать изнутри, цепляясь за едкие слизистые зубами и когтями. Чего это стоило? – Я желаю.       Голос охрипший, не говоривший в этом месте ни слова уже три года. Только вопли и рык, а когда дошло, что на шум сбегаются хищники, даже и того не исторгал рот Бинхэ. Погоня за выживанием вызверила ум окончательно, отточила демоническую ци, оттеснила человечность куда-то далеко, к воспоминаниям о смешливой Нин Инъин и о матери. Голод расцвёл в нём свежим, алым цветом. Двое с выдающимися клинками теперь жаждали одного человека, который не жаждал и не ждал никого из них. Но соизволит ли хоть один из них спросить, чего он хочет? Шэнь Цзю не был ни благородным драконом, ни сокрушительным зверем. Он был бамбуком, травой, что из своей наглости вознамерилась стать равной деревьям и росла. Пусть рубят, пусть пытаются ограничить занавесив солнце, бамбук возрастёт за ночь ещё выше, чем был. Потому он и не падал от мелких искривлений в ци, оттого и не отступался с пути, глядя на рослые секвойи рядом с собой. Пусть он с самого дна, беспризорный и беспомощный, это ничего не решит, пока он дышит. Продрался сквозь тело господина Цю пытающим стеблем, не пощадил и У Янцзы поняв, что тот стоит на пути реального солнечного света.       Но как бы ни был упрям бамбук, корни секвойи всегда будут сильнее и глубже, а крона развесистей. Что будет, если ему заслонят каждый луч света и отнимут каждую каплю воды? Даже эта упрямая трава с гордыней дерева падёт. – Я отведу тебя... К нему... Забери, возьми, поддайся.       Синьмо нашёптывает словно безумец, и Бинхэ подчиняется. Он рассекает ткань пространва, будто правила мира больше не для него. Он прошёл Бездну, прошёл испытание Учителя. Он теперь хуже любой твари отсюда, сильнее, быстрее, изворотливее и коварнее. И когда он шагает наружу, вдыхая снова свежий воздух человеческого мира, его встречает бамбук, скользко опавший с места разреза, где Синьмо прошёл между измерений. Высокие стебли неохотно обвалились под ноги вышедшему демону. Пик Цинцзин.