Дом напротив

Хогвартс принял Беллатрикс как родную. Вернее, как и подобает наследнице древнего рода, с прохладной вежливостью тенистых коридоров, блеском фамильных серебряных украшений в Общей комнате и безмолвным одобрением, которое она читала в глазах профессора Слизнорта, когда её зелье приобретало идеальный жемчужный оттенок. Слизерин стал её стальной оправой, подчеркивающей и оттачивающей ее природные качества: амбициозность, хитрость, врожденное чувство превосходства. Она быстро освоилась. Учеба давалась ей с пугающей легкостью, заклинания покорялись ее воле с первой-второй попытки, а на дуэлях у нее была репутация безжалостной и стремительной. Она была успешна. Ее уважали, ее боялись. Она обрастала связями, которые так ценились ее семьей. Но за всем этим блеском учебы, за шепотом за спиной, за холодной красотой подземных сводов – жила тихая, ноющая пустота. Та самая, что образовалась в салоне машины в то утро и так и не затянулась. Каждый день, после ужина, у нее перехватывало дыхание, когда школьные совы врывались в Большой зал, кружась в хаотичном вихре перьев и писем. Ее взгляд, скрытый под густыми ресницами, машинально выискивал среди почтовой суеты хоть один намек – конверт не того размера, почерк, который она узнала бы из тысячи. Но его не было. Ни на первой неделе, ни на второй, ни к Хеллоуину, усыпавшему тыквами замок, ни к Рождеству, когда снег укутал черное озеро в белоснежное безмолвие. Обещанные письма так и не пришли. Сначала она придумывала оправдания: почта, магглы, может быть, Гермиона просто ошиблась адресом. Потом в ее душе поселилась горькая обида. А потом – тихая, всепоглощающая грусть, которую не могли развеять ни похвалы преподавателей, ни восхищенные взгляды однокурсников. Эта грусть была ее личным дементором, высасывающим краски из мира. Даже самый прекрасный огненный закат над озером казался ей блеклым по сравнению с памятью о солнце на каштановых волосах. И тогда единственным якорем, единственной точкой опоры в этом году стало ожидание. Она жила от каникул до каникул, но по-настоящему ждала только одного – лета. Она отсчитывала дни, мысленно зачеркивая их в календаре, как узник, считающий дни до освобождения. Она представляла себе их встречу: вот она выйдет из машины, а Гермиона будет стоять на крыльце, и они просто посмотрят друг на друга, и все несказанное, вся боль этого года растает в одном взгляде. И год, такой насыщенный и долгий в своих буднях, в итоге пролетел незаметно, как один выдох. Потому что он был лишь промежутком, паузой, пустым пространством между двумя летами – тем, что осталось в прошлом, и тем, что должно было наступить и все исправить. Чемоданы были собраны с лихорадочной поспешностью. Впереди была дорога к бабушке домой. К ней. Казалось, сама машина не могла угнаться за скоростью ее сердца. Беллатрикс впивалась пальцами в кожаную обивку сиденья, всматриваясь в мелькающие за окном знакомые пейзажи, которые по крупицам складывались в дорогу домой. Настоящего дома. Того, где пахнет травой и пирогами, а не древней магией и амбициями. Когда автомобиль наконец замер у знакомого крыльца, она выпорхнула из него, как ураган, едва дождавшись, когда шофер откроет дверь. Она влетела в объятия бабушки и дедушки, обняла их с такой силой, на какую была способна, ее смех звенел в воздухе – искренний, легкий, первый раз за целый год. В ее ушах стоял гул от собственного счастья, перекрывая их приветственные слова, их умиленные улыбки. — Мне нужно переодеться! — выпалила она, не в силах больше ждать, и взлетела по лестнице в свою комнату. Через пятнадцать минут, уже в простом платье, она стояла в саду. Том самом. Воздух был таким же сладким, солнце – таким же теплым, а ее сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди и в одиночку допрыгнуть до соседнего крыльца. Она не решалась подойти сразу, вместо этого кружа у забора, как мотылек у огня, срывая лепестки с розы и беззвучно репетируя первые слова. "Привет". "Я вернулась". "Я так по тебе скучала". Она так увлеклась, что не заметила, как из дома вышла бабушка. Та подошла тихо, и ее лицо, обычно невозмутимое, было окрашено редкой, тревожной нежностью. — Белла, — мягко позвала она. Беллатрикс обернулась, и на ее лице все еще сияла улыбка, полная нетерпения и надежды. Бабушка ласково положила руку ей на голову, поглаживая темные волосы. Этот жест был таким нежным и полным жалости, что улыбка на лице Беллатрикс начала медленно гаснуть, уступая место нарастающей тревоге. — Дитя мое, — тихо сказала бабушка, и каждое её слово падало, как тяжелая капля. — Она уехала. Еще в начале осени. Учиться за границу. Ее там нет, Белла. Слова повисли в воздухе, не находя пути к пониманию. Беллатрикс просто смотрела, не в силах осознать. "Уехала". "За границу". "Нет". Внутри нее что-то сломалось. Не медленно, а мгновенно, с сокрушительной силой обрушившейся стены. Внутри что-то громыхнуло и рассыпалось в прах. Весь ее мир – тот, что она так тщательно выстраивала в своем воображении весь этот долгий, тоскливый год, тот, что держался на одном-единственном хрупком обещании, рухнул. Он не треснул, не распался на части – он взорвался изнутри, оставив после себя лишь абсолютную, оглушительную пустоту. Звук сада, пение птиц, голос бабушки – все это утонуло в гуле катастрофы, происходившей в её душе. Она не плакала. Она просто стояла, превращаясь в памятник собственному крушению, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а солнце в небе гаснет раз и навсегда. И бабушка не солгала. Дни тянулись, сливаясь в череду одинаковых, безрадостных рассветов и закатов. Беллатрикс просыпалась с одним вопросом на губах и засыпала, так и не получив ответа. Она проводила у забора часы, вглядываясь в глухую, неподвижную гладь окон соседнего дома, но ставни оставались закрытыми, а крыльцо – пустым. Ни на следующий день, ни через неделю, ни когда лето достигло своего зенита и начало клониться к своему концу, знакомый силуэт не появился в саду. Что-то сломалось в Беллатрикс. Не с треском, а с тихим, окончательным щелчком, похожим на звук захлопнувшейся навсегда калитки. Та живая, пылкая девочка, что летела с поезда в предвкушении чуда, исчезла, оставив после себя холодную, молчаливую тень. Она почти не выходила из своей комнаты. Пространство, когда-то наполненное солнечным светом и воспоминаниями, превратилось в келью, в лабораторию по переработке боли. Воздух здесь был густым от запаха старой бумаги и паленой магии. Она отгородилась от мира стенами из книг – древних фолиантов по темнейшим искусствам, трактатов по некромантии и усложненной боевой магии. Страницы шелестели под ее пальцами, и она впитывала знания не с жадностью ученицы, а с холодной, методичной яростью солдата, готовящегося к войне. По ночам комната озарялась вспышками кроваво-красных и ядовито-зеленых огней. Она практиковала заклинания, повторяя их снова и снова, до седьмого пота, до дрожи в руках, до тех пор, пока слова не теряли смысл, превращаясь в чистую силу. Ее палочка стала продолжением ее воли – острой, безжалостной, лишенной сомнений. Она отрабатывала запретные заклятья, те, что заставляли воздух вибрировать от зловещего гула, а предметы – с шипением плавиться. Каждое успешное заклинание было кирпичиком, в стене, которую она возводила между собой и миром, которая позволила ей спрятать свою боль. Она не плакала. Слезы казались ей проявлением слабости, бесполезной тратой энергии. Вместо этого она направляла всю свою тоску, всю ярость от предательства и всю невысказанную нежность в магию. Сила росла в ней, как тропическая лиана – буйная, ядовитая и прекрасная в своем смертоносном совершенстве. Лето подходило к концу, но на этот раз она ждала не чуда, а возвращения в Хогвартс – в место, где ее холодное величие будут понимать и уважать. Где не нужно было ждать писем, которые никогда не придут, и надеяться на встречи, которым не суждено случиться. Лето кончилось, исчерпав свою палитру красок, оставив после себя лишь выгоревшую траву и горьковатый запах увядания. И вот снова наступило первое сентября. Слишком раннее, слишком холодное утро, будто природа вторила ее внутреннему состоянию. Снова чемодан у порога, снова легкий поцелуй в щеку от бабушки, чьи глаза были полны молчаливого понимания и тревоги. Снова та же темная, начищенная до блеска машина, застывшая у тротуара с тем же безразличным шофером за рулем. Дежавю – тяжелое, удушающее накатило на Беллатрикс, пока она шла по знакомой дорожке. Каждый шаг отдавался в памяти эхом прошлогоднего дня, такого же солнечного и такого же безжалостного. Она села на то же кожаное сиденье, и та же ледяная дрожь пробежала по спине. И снова, как заведенная, как будто у нее не было ни воли, ни гордости, она повернула голову и прижалась к стеклу. Ее глаза, в которых уже не было прежнего лихорадочного блеска, а лишь застывшая, озерная гладь тоски, снова принялись выискивать в пейзаже то, чего, она знала, там не было. Они скользили по спящему дому, по пустому крыльцу, по темным окнам. Часть её, та самая, что так и не повзрослела и не смирилась, все еще цеплялась за призрачную надежду. А вдруг? А вдруг это был лишь долгий, дурной сон? А вдруг сейчас дверь распахнется, и она выбежит, запыхавшаяся, как тогда, с криком "Подожди!" Но мир оставался неподвижным и безмолвным. Ничего не изменилось. Ни одна тень не шевельнулась за занавеской, ни один звук не нарушил утренней тишины. Гермиона так и не появилась. На этот раз в груди не было ни острого укола, ни взрыва отчаяния. Лишь тяжелое, окончательное опустошение, как будто последняя свеча в темной комнате медленно догорела и погасла, оставив после себя лишь запах гари и беспросветную тьму. Машина тронулась с места, плавно и бесшумно увозя ее от призраков прошлого. Беллатрикс не плакала. Она просто откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чувствуя, как последняя трещинка в ее сердце затягивается не шрамом, а слоем вечного льда. Надежда умерла. Осталась лишь холодная, ясная решимость идти вперед, не оглядываясь. Впереди была школа, ее слава, ее сила. И больше ничего. Беллатрикс снова уехала в Хогвартс. В последующие пару лет она все еще приезжала на лето к бабушке и дедушке. Эти визиты были похожи на попытку наступить на место давно зажившей ампутации – мозг помнил ощущение, но кусочка тела уже не было. Она проводила дни в своей комнате, за книгами, или в саду, но уже не у забора, а в самом его дальнем конце, спиной к дому Грейнджеров. Она отказывалась произносить имя Гермионы вслух, а в ее присутствии его не упоминали и бабушка с дедушкой. Призрак девочки с веснушками стал невысказанным правилом этого дома, молчаливым памятником тому, что когда-то здесь было и что бесследно исчезло. А потом она перестала приезжать. Объяснение, отправленное с холодно вежливым письмом, было безупречным: "Очень загружена учебой. Готовлюсь к С.О.В. Осваиваю дополнительные курсы". Это была правда, но не вся. Правда заключалась в том, что боль от этого места стала на удивление лишь острее. Каждый уголок сада, каждый скрип половицы напоминал ей не о счастье, а о потере. Обещании, которое оказалось пылью. И она с головой ушла в то, что не могло её предать – в магию. Учеба стала её единственной вселенной. Она погрузилась в нее с фанатичной преданностью. Она изучала не просто учебный план, а выискивала в запретной секции библиотеки самые темные, самые сложные трактаты. Ночные занятия в пустых классах, оттачивание невербальных заклинаний до автоматизма, дуэли, в которых она с холодной жестокостью обезоруживала соперников – все это было кирпичиками в стене, которую она возводила вокруг своего сердца. Она максимально ушла в себя. Её некогда выразительное лицо стало маской высокомерия и холодной насмешки. Сверстники побаивались её, преподаватели – уважали, но держались на расстоянии. Она стала идеальной слизеринкой: блестящей, амбициозной, не связанной сентиментальными привязанностями. Её имя гремело по замку, но слава эта была отстраненной, как свет далекой звезды – яркой, но не дающей тепла. Внутри же оставалась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и свистом заклинаний. Она не позволяла себе думать о прошлом. Не позволяла себе чувствовать. Она просто училась. Становясь с каждым днем все сильнее, опаснее и пустее. Та девочка, что могла остановить время, чтобы полюбоваться веснушками на лице подруги, была похоронена заживо под толстым слоем знаний, силы и льда. Беллатрикс почти похоронила в себе все, что было связано с Гермионой. Это была не одна большая победа, а множество мелких, ежедневных сражений. Она перестала вздрагивать, слыша чей-то смех в коридоре, похожий на тот, что когда-то звенел в саду. Перестала искать в толпе студентов копну непослушных каштановых волос. И, что было самым главным, она почти перестала засыпать с мыслями о ней. По ночам её разум был занят схемами сложнейших заклинаний, компонентами зелий, генеалогическими древами чистокровных семей – всем, что было сложным и достаточно громким, чтобы заглушить тихий шепот прошлого. Она возвела внутри себя крепость, и казалось, ничто не могло поколебать её гранитные стены. Но все изменилось в один, казалось бы, ничем не примечательный день на уроке Зельеварения. Подземный класс был наполнен привычными ароматами – влажным камнем, консервированными жабьими глазами, едким дымком от неудачных экспериментов. Профессор Слизнорт, сияя улыбкой, важно прошествовал между столами. — Сегодня, мои дорогие юные таланты, — возвестил он, и его голос зазвенел о сырые своды, — мы прикоснемся к одному из самых изящных и… коварных творений волшебной химии! Мы будем варить Амортенцию! Любовное зелье! По классу прошел возбужденный шепот. Кто-то хихикал, кто-то переглядывался. Беллатрикс же лишь с легкой усмешкой взяла свой серебряный нож для измельчения корней. Глупости. Детские забавы для тех, кто не мог добиться желаемого силой, умом или обаянием. — Но помните! — продолжал Слизнорт, поднимая пухлый палец. — Его уникальность не только в эффекте, но и в аромате! Амортенция пахнет для каждого по-разному… в зависимости от того, что этот человек больше всего любит или находит неотразимым. Он махнул палочкой, и студенты принялись за работу. Беллатрикс действовала с холодной, отточенной эффективностью. Лепестки жаброцвета, порошок корня имбиря, настойка розового шиповника. Ее движения были точны, ее котел нагревался равномерно. Она наблюдала, как жидкость в нем меняет цвет с бледно-розового на прозрачный. И тогда, когда зелье должно было обрести свой истинный аромат, это случилось. Сначала это было едва уловимо – тонкая струйка в насыщенном воздухе класса. Но затем аромат накрыл ее с головой, обволакивающий и до боли реальный. Он ворвался в её легкие, в её разум, в самое нутро, сокрушая все защитные барьеры одним махом. Это не был запах дорогих духов, не запах власти или магии. Это был запах… лета. Теплой кожи, прогретой солнцем. Спелой земляники с бабушкиной грядки. Свежескошенной травы, по которой они бегали босиком. И чего-то еще, чего-то неуловимого и единственного в своем роде – простого запаха Гермионы. Тот самый запах, что жил в её памяти все эти годы, но который она так яростно пыталась выжечь. Её пальцы разжались, и серебряный нож с глухим лязгом упал на каменный пол. Но она не услышала этого. Она стояла, застывшая, вглядываясь в безобидную рябь своего зелья, в то время как её внутренняя крепость, выстроенная за годы, рушилась в одно мгновение, сметенная призраком, который пах солнцем, травой и потерянным детством. Аромат ударил в ноздри, обжег слизистую, проник глубже – в самую подкорку, в те запечатанные склепы памяти, где пылились заживо погребенные чувства. Тот самый коктейль из летнего зноя, пота на коже после бега и сладкого запаха спелой земляники, что она когда-то вдохнула, прижавшись к её плечу в последнем объятии. Обычно собранную, безупречно контролирующую каждую мышцу, Беллатрикс затрясло. Мелкая, предательская дрожь пробежала по рукам, едва не опрокинув котел с коварным зельем. Она впилась пальцами в край стола, костяшки побелели. Весь урок она провела в оцепенении, механически завершая процесс, не слыша похвалы Слизнорта и восхищенных возгласов одноклассников. Мир сузился до этого запаха, пожиравшего её изнутри. Когда звонок наконец освободил её, она не пошла на обед в Большой зал. Шум, гам, любопытные взгляды – все это было невыносимо. Вместо этого она нашла укромную скамью в дальнем уголке внутреннего двора, затененную плакучей ивой. Она достала яблоко, но не ела его, а лишь катала прохладный гладкий бок в ладони. В другой руке она сжимала кусок угля и старый пергамент. Рука сама выводила линии – изгиб щеки, овал лица, знакомый контур непослушных кудрей. Она не думала, что рисует. Она просто давала руке помнить то, что разум пытался забыть. Тень упала на пергамент. — Опять рисуешь эту девчонку? — раздался насмешливый, но беззлобный голос. Беллатрикс не обернулась. Она узнала легкие, кошачьи шаги сестры. — Отвали, Цисси, — буркнула она, не отрывая взгляда от рисунка. Нарцисса, изящная и холодная, как фарфоровая кукла, обошла скамью и уселась рядом, поправляя складки своего платья. — Может, стоит прекратить сохнуть по ней? — сказала она уже без усмешки, а с редкой для нее ноткой заботы. — Скоро выпускной. Все вокруг находят себе пару, веселятся. А ты… ты все в прошлом. Она ведь даже не написала тебе. Ни разу. Последние слова повисли в воздухе, острые, как лезвие. Беллатрикс с силой провела углем по пергаменту, оставляя жирную, гневную черту. — Я ни по кому не "сохну", — сквозь зубы процедила она. — И мое времяпрепровождение меня вполне устраивает. Но её пальцы, все еще слегка дрожали, и навязчивый, преследующий её аромат амортенции, что, казалось, въелся в кожу и одежду, кричал об обратном. Нарцисса смотрела на нее с пониманием, в котором не было ни капли сочувствия – лишь трезвая констатация факта. Её сестра выбрала себе кумира, который давно превратился в призрака, и теперь этот призрак стоял между ней и реальным миром, пахнущим не прошлым, а властью, возможностями и живыми людьми. — Да что ты так по ней убиваешься? — Нарцисса не сдавалась, и в её голосе зазвучало раздражение, смешанное с неподдельным недоумением. — Простая маггловская девчонка! У нас другой мир, Белла. Мир магии, сила, возможности. А ты всё живешь в прошлом, как будто твой мир застыл на каком-то заборе в пригороде. Эти слова, произнесенные с холодной, безжалостной логичностью, стали последней каплей. Годы подавленной боли, гнева и тоски прорвались наружу сквозь ледяную оболочку. Беллатрикс резко повернулась к сестре, и в её темных глазах пылал такой огонь, что Нарцисса невольно отшатнулась. — Ты ни черта не понимаешь! — её голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, а слова вырывались обжигающими каплями лавы. — Она для меня не просто "девчонка"! Не призрак из прошлого! Она… — Беллатрикс на мгновение задыхалась, подбирая слова, способные выразить невыразимое. — Я никого и никогда не любила. Никто. Ни один человек в этом мире, полном волшебства и чудес, не потревожил мое сердце так, как она. Никто не заставлял его биться так бешено от одного своего вида. Никто не заставлял меня чувствовать себя… живой. Она произнесла это последнее слово с отвращением, будто признаваясь в слабости. Но в её глазах была лишь горькая, обжигающая правда, которую она так долго скрывала ото всех, и в первую очередь – от самой себя. Нарцисса замерла. Все её высокомерие и снисходительность разом испарились, сметенные этой неприкрытой исповедью. Она смотрела на сестру – сильную, опасную, неуязвимую Беллатрикс и впервые по-настоящему увидела глубокую, кровоточащую трещину в её стальной броне. Она увидела не упрямую девочку, тоскующую по подруге, а девушку, израненную единственным в жизни настоящим чувством. Мгновение тягостного молчания повисло между ними. Затем Нарцисса опустила глаза. Она тихо, почти неслышно выдохнула: — Прости. В этом слове не было прежней насмешки. Лишь тихое, смущенное понимание, что она вторглась на территорию чужой боли, масштабов которой даже не предполагала. Она больше не спорила. Она просто сидела рядом, пока Беллатрикс, отвернувшись, снова взялась за уголь, с силой вдавливая его в пергамент, пытаясь выжечь эту боль на бумаге, раз уж не могла избавиться от нее в своем сердце.