Рубины

"Когда всё теряешь, остаётся лишь инстинкт. Но чей он — твой или того, кто живёт в твоей крови?" Боль пришла первой. Не острая, не режущая, а тупая, всеобъемлющая, словно само сознание превратилось в один большой синяк. Она была везде и нигде — в гудении, что стояло в ушах, в тяжести век, в саднящем ощущении на коже. Это была боль не от раны, а от самого факта существования. Сознание возвращалось не плавно, а рывками, жестокими и хаотичными, как удары молнии в ночной шторм. Оно приносило с собой не покой, а какофонию образов, звуков и ощущений, что вспыхивали и гасли за долю секунды. Мерное, низкое гудение, вибрирующее в костях. Она стоит в странном, живом корабле, чьи стены извиваются, словно плоть. Мягкое багровое свечение иллитидских глифов отражается на незнакомых лицах. Воздух густой и пахнет чем-то сладковатым, как гниющие фрукты и озон. Взрыв. Ослепительная вспышка, что заставляет зажмуриться. Визг рвущегося металла, смешанный с гортанными криками. Корабль содрогается, как раненый зверь. Она падает, и на мгновение ее рука касается чего-то теплого и липкого на полу. Женщина в капсуле. Темные волосы, серебряные доспехи. В ее глазах — страх и недоверие. Своя рука — длинные, элегантные пальцы — ложится на мерцающую консоль. Щелчок. Шипение пара. Капсула открывается. Почему? Инстинкт. Необходимость. Или просто каприз? Жар. Адское пламя лижет воздух. Маленькие крылатые твари, бесы, с писком бросаются вперед. Перед глазами вспыхивают молнии, сорвавшиеся с ее пальцев, запах горелой плоти и серы наполняет легкие. Рядом — неистовый крик на чужом языке. Желтокожая воительница-гитьянки с серебряным мечом, ее союзница. На мгновение. На вечность. Корабль кренится. Через дыру в борту видно небо — чужое, огненное, разрываемое на части. Падение. Крики сливаются с ревом ветра. Ощущение полета, от которого замирает сердце, — не восторг, а ужас. И последнее — сокрушительный удар о воду, тьма, и гудение в ушах, сменяющееся абсолютной, поглощающей тишиной. ...Тишина. Она лежала в этой тишине, боясь пошевелиться, боясь вдохнуть. Кошмар закончился, но пробуждение не приносило облегчения. Пробуждение было продолжением кошмара, только теперь он стал медленным, тягучим и холодным. Первым вернулся запах. Резкий, чистый, соленый запах моря, смешанный с чем-то едким — дымом и озоном. Последний казался до боли знакомым, словно это был ее собственный аромат, аромат бури, что затаилась под кожей. Она сделала глубокий, судорожный вдох, и соленый воздух обжег легкие. Живая. Пока что. Затем пришло осязание. Песок под пальцами — влажный, холодный, словно мокрая зола. Он набился в волосы, скрипел на зубах, пропитал одежду. Тело ощущалось чужим, неповоротливым. Она пошевелила пальцами ног, потом рук. Все двигалось, хоть и с тупой, ноющей болью. Она провела языком по губам и почувствовала металлический привкус крови. Своей или чужой? Ответа не было. Она заставила себя открыть глаза. Мир был размытым пятном из серого, синего и красного. Небо — свинцовое, тяжелое, затянутое облаками. Море — темно-синее, беспокойное, лениво облизывающее берег кровавой пеной. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались обломки. Искореженный, невозможный металл, похожий на кости давно умершего левиафана, перемешанный с кусками розоватой, пульсирующей плоти. И трупы. Изувеченные тела иллитидов и людей, выброшенные на берег, как ненужный мусор. С трудом, опираясь на локти, она села. Голова раскалывалась, мир качнулся. Она опустила взгляд на себя, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть один знакомый элемент. Темная, практичная одежда из мягкой кожи и плотной ткани с золотистой вышивкой. На руках — перчатки. У пояса — пустые ножны. Рядом, наполовину зарытый в песок, лежал простой деревянный посох, его навершие слегка потрескивало остаточной магической энергией. Она инстинктивно протянула руку и взяла его. Он лег в ладонь так привычно, словно был продолжением ее руки. Значит, она — маг. Или чародейка. Она подползла к ближайшей большой луже, оставшейся после отлива. Вода была мутной, но в ней отражалось небо и… лицо. Ее лицо. На нее смотрела незнакомка. Эльфийка, судя по острым, изящным ушам. Кожа — бледная, с отчетливым голубовато-фиолетовым, лунным оттенком. Черты лица — тонкие, аристократичные: высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Волосы — цвета воронова крыла, длинные растрепанные. Но глаза… Глаза были самым чужим и самым пугающим элементом. Ярко-зеленые, как лесной мох после дождя, они смотрели на нее с холодным, отстраненным любопытством. На левой скуле отражение показывало два тонких, параллельных шрама, уже давно заживших, белесых. Еще один — совсем свежий, красный, шел от уголка губы вниз. Она осторожно коснулась своего лица. Кожа была холодной. Шрамы ощущались под пальцами как чужеродные нити, вшитые в ее плоть. Кто эта женщина? Как ее зовут? Ответа не было. В голове была лишь гулкая, звенящая пустота, в которой эхом отзывались обрывки чужого кошмара. Паника подступила к горлу — холодная, липкая. Потерять всё, что делало тебя собой… это страшнее смерти. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль. Боль была настоящей. Значит, и она была настоящей. Этого пока что должно было хватить. И в этот момент абсолютной пустоты, в самой глубине ее сознания, что-то шевельнулось. Тихий, вкрадчивый шепот, не похожий на ее собственные мысли. Он не был злым. Он был… соблазнительным. «Пустота — это свобода. Чистый холст. Теперь ты можешь нарисовать на нем всё, что угодно. Кровью, например. У нее такой насыщенный цвет». Она резко вскинула голову, оглядываясь. Вокруг никого не было. Только трупы и волны. Голос прозвучал не снаружи. Он прозвучал внутри. Она заставила себя встать, опираясь на посох. Ноги дрожали, но держали. Нужно было двигаться. Найти выживших. Найти ответы. Заставить этот голос замолчать. Она сделала несколько шагов по пляжу, обходя обломки, и ее взгляд упал на маленькую серую точку у кромки воды. Это была чайка. Одна ее лапка была неестественно вывернута, а крыло волочилось по мокрому песку. Она была жива, ее крошечное сердце билось так часто, что перья на груди подрагивали. Увидев ее, птица испуганно пискнула и попыталась отползти. Рианнон — имя всплыло само собой, легкое, как перышко, но почему-то правильное — шагнула к ней. Внутри что-то шевельнулось — жалость. Отголосок той, кем она была раньше, до крушения, до пустоты. Она присела на корточки, протягивая руку, чтобы… чтобы что? Помочь? Она не знала, как помочь сломанной птице. И тут шепот вернулся. Громче. Настойчивее. Горячий и сладкий, как пряное вино. «Посмотри, как она страдает. Это некрасиво. Закончи это. Это будет акт милосердия. Возьми ее. Почувствуй, как забьется ее сердце в твоей ладони перед тем, как остановиться. Услышь, как хрустнет тонкая шейная кость. Это будет красиво. Это будет правильно». Искушение было почти непреодолимым. Желание — чужое, но такое сильное — наполнило ее руки, заставило пальцы подрагивать. Она видела это. Видела, как ее рука смыкается на тонкой шее, чувствовала короткую, отчаянную борьбу и финальное обмякшее тепло. Образ был таким ярким, таким… желанным. Она до крови закусила губу. Боль отрезвила ее. Она резко отдернула руку, словно обожглась. Ее дыхание сбилось. Что это было? Что это за мерзость внутри нее? Она посмотрела на испуганную, страдающую птицу. Потом на свои руки, которые всего секунду назад жаждали сломать ей шею. Она не стала помогать ей. Она не стала ее убивать. Сжав кулаки до побелевших костяшек, Рианнон встала и, не оглядываясь, пошла прочь, оставляя чайку на милость прилива. Это был не акт милосердия и не акт жестокости. Это был прагматичный выбор того, кто понял одну простую вещь: в ее голове живет враг, и сейчас у нее нет сил, чтобы сражаться с ним за душу какой-то птицы. Ей нужно было выжить. А для этого — найти ответы. И она пошла вглубь разбитого берега, навстречу своей пустой, залитой кровью судьбе, и каждый ее шаг сопровождал тихий шепот в глубине ее души.

***

Пляж, усеянный трупами и обломками, остался позади. Рианнон шла вперед, ведомая единственной силой, что у нее осталась — необходимостью двигаться. Впереди манил лес, обещая тень и тайны, куда более древние, чем все еще дымящиеся останки корабля. Каждый шаг был борьбой. Не с усталостью тела, а с чистым холстом в разуме. Вспышки образов, незваные, неосязаемые, как дым, скользили по этой пустоте. Меч с искусной гравировкой на эфесе. Развевающееся на ветру зеленое знамя. Звук голоса, отдающего приказы... ее голос? Она не знала. Единственным постоянным звуком был шепот. Тот самый вкрадчивый шепот, который после инцидента с чайкой превратился в тихое, самодовольное хихиканье, наслаждающееся ее смятением. Спустя, как ей показалось, вечность, она заметила на тропе фигуру, склонившуюся над трупом пожирателя разума. Мужчина был одет в добротные, хоть и испачканные и порванные одежды знати, а его серебристые волосы вились на лбу. — Осторожнее! — бросил он, не оборачиваясь. Голос у него был на удивление мелодичным. — Эти твари мертвы, но кто знает, какие гадости все еще кишат в их мозгах. Рианнон остановилась, крепче сжав посох. Инстинкт. Он кричал ей быть начеку. — А вы чем занимаетесь? — спросила она, ее собственный голос прозвучал грубее, чем она ожидала. — Вскрытием? Мужчина обернулся, и обезоруживающая улыбка тронула его губы. Он был почти нереально красив: тонкие черты, словно вырезанные из слоновой кости, и глаза цвета красных рубинов. Но за этим обаянием скрывалось что-то еще... хищный блеск. — В некотором роде, — ответил он, грациозно выпрямляясь. — Я магистрат из Врат Балдура. Эта тварь могла убить моего коллегу. Пытаюсь понять их методы атаки, чтобы защитить добрых граждан... Пока он говорил, его взгляд скользил по ней, оценивая. Но и она его оценивала. Ее инстинкты, обостренные пустотой в голове, стали ее лучшим оружием. И они кричали ей: он лжет. «Спроси, откуда он это знает», — прошептал голос, забавляясь. «Прижми его к стенке. Выведи из себя. Его смятение будет таким... вкусным». Рианнон проигнорировала совет, но ее пальцы на посохе побелели. — Магистрат? Без униформы, без знаков отличия, посреди пустоши? Улыбка мужчины стала шире, но не смогла скрыть напряжения. — У меня были... непредвиденные обстоятельства. Кораблекрушение, если быть точным. Как и у вас, полагаю. Он сделал шаг в ее сторону. Рианнон не отступила. — Стойте, где стоите, — сказала она, и в ее голосе прозвенел лед. — Послушайте, я не желаю вам зла, — произнес он, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы оба выжившие. Мы должны помогать друг другу, не так ли? Позвольте, я взгляну на ваши раны... И тут он допустил ошибку. Не в словах, а во взгляде. В тот миг, когда он шагнул вперед, его глаза метнулись не к ее ранам, а к ее шее. На долю секунды. Но этого было достаточно. Взгляд был не целителя, а волка, приценивающегося к добыче. Все произошло в одно мгновение. Прежде чем ее разум успел среагировать, он бросился на нее. Его скорость была нечеловеческой. В руке, словно из воздуха, появился кинжал, нацеленный ей в горло. Но ее рефлексы оказались быстрее. Тело двинулось само, опережая панику. Она резко отклонилась назад, провернула посох и с хрустом ударила нападавшего по запястью. Кинжал со стуком упал на землю. Нападавший, застигнутый врасплох, вскрикнул от боли и ярости. Рианнон откатилась в сторону, молниеносно вскочила на ноги и направила посох на него. Наконечник затрещал, окруженный фиолетовыми искрами. Мужчина замер, его прекрасное лицо исказилось ненавистью. Маска магистрата спала, обнажив хищника. — Стерва! — прошипел он, от былого обаяния не осталось и следа. — Я хотел по-тихому. Но раз ты предпочитаешь более... театральную смерть... Рианнон не ответила. Она просто стояла, и ее посох потрескивал, готовый выпустить заряд. Она понятия не имела, как это делает, но ее тело помнило: как стоять, как направлять магию, как угрожать. «Добей его!» — ликовал шепот. «Испепели. Услышь его крик. Это будет прекрасная музыка». Но она снова проигнорировала его. — Кто ты? — спросила она, ее голос был спокоен, хотя сердце бешено колотилось. Мужчина помедлил, его взгляд был прикован к магии на конце посоха. — Астарион. А ты? Ты слишком хорошо дерешься для простой жертвы кораблекрушения. — Я не знаю, кто я, — призналась она, сама удивляясь своим словам. Этот ответ сбил Астариона с толку больше, чем любая угроза. Его ярость утихла, сменившись любопытством. — Не знаешь? Это... занятно. Внезапно он пошатнулся, схватившись за висок. В тот же миг острая боль пронзила голову Рианнон, словно в мозгу извивался червь. Она увидела, как скривился Астарион, явно испытывая то же самое. Они поняли без слов: в них сидел один и тот же паразит. — А-а, так вот оно что... — произнес Астарион, выпрямляясь с кривой усмешкой. — Корабль, монстры, головная боль... Мы в одной лодке. Буквально. Полагаю, мое маленькое... недоразумение — лишь доказательство того, что эти твари делают нас немного параноиками, верно? «Все равно убей», — предложил шепот. «Просто чтобы посмотреть, что будет». Рианнон опустила посох. Не из доверия. Из прагматизма. Этот человек, Астарион, был опасен. Но у него могли быть ответы или, по крайней мере, те же вопросы. Убить его было бы неразумно. Пока. — Параноиками, — холодно согласилась она. — Или просто осторожными. — Как бы то ни было, мы влипли вместе, — сказал он, подбирая свой кинжал. — Что делает нас... союзниками, полагаю. Временными, разумеется. Он подмигнул ей, снова включая свое обаяние. Рианнон не улыбнулась в ответ. Она усвоила первый урок этого нового мира: за самыми красивыми лицами часто скрываются самые темные намерения. В этот момент за ее спиной раздался женский голос. — Вы... я помню вас... с корабля... Она обернулась. Перед ней стояла темноволосая эльфийка, которую она освободила из капсулы. Она держала в руках странный артефакт и выглядела настороженной. — Вы меня спасли. Я... спасибо, — сказала она, с подозрением глядя на Астариона. — Меня зовут Шедоухарт. — Астарион, — представился эльф с преувеличенным поклоном. — А эта очаровательная особа, которая едва не спалила мне брови, зовется?.. — Рианнон, — ответила она сама, прежде чем успела подумать. Имя прозвучало так естественно, так правильно. Они стояли, трое выживших, объединенные паразитом и взаимным недоверием. Но прежде чем они успели сказать что-то еще, с дороги донеслись яростные крики и звук ударов по металлу. Следуя за шумом, они вышли на небольшую поляну. Два тифлинга с рогами и хвостами тыкали копьями в подвешенную к дереву клетку. Внутри металась женщина с желтоватой кожей и хищными чертами лица, ее красные глаза горели яростью. Воительница-гитьянки с корабля. — Выпустите меня, отродья! — ревела она. — Я вырву ваши кишки зубами! Рианнон оценила сцену тактическим взглядом. Два тифлинга были вооружены, но отвлечены. Гитьянки в клетке — сильный союзник. — Нам стоит ей помочь, не так ли? — лениво протянул Астарион. — Еще одна пара рук в нашем отряде не помешает, полагаю. — Гитьянки опасны... — с сомнением произнесла Шедоухарт. Но Рианнон уже все решила. Вопрос стоял не в плоскости добра и зла, а в плоскости пользы. А эта воительница была полезна. — Мы ее освободим, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Она шагнула вперед, и ее посох снова был готов к бою. Она не чувствовала себя ни героем, ни спасителем. Она чувствовала себя... эффективной. И пока она готовилась к схватке, шепот в ее голове довольно напевал. Ему не досталось убийства, но бой — это тоже неплохо. Для начала. Рианнон двинулась вперед с хищной грацией, Астарион последовал за ней с кривой усмешкой, а Шедоухарт, несмотря на свои сомнения, сжала рукоять булавы, готовясь к бою. — Эй, вы двое! — голос Рианнон пронзил воздух, острый, как льдинка. — Либо вы ее отпускаете, либо ваши рога станут украшением моего посоха. Два тифлинга резко обернулись. Тот, что был покрупнее, хрипло рассмеялся. — Глядите-ка. Еще свежее мясо с летающего червяка. Убирайтесь, откуда пришли, если не хотите стать наживкой для гоблинов. Но его угрозы потонули в яростном реве из клетки. Воительница-гитьянки, увидев свой шанс, начала яростно биться, раскачивая клетку, как маятник. — Вот так! — кричала она. — Отвлекайте их! Я сама проломлю им черепа! Отвлечения было достаточно. Крупный тифлинг бросился на Рианнон, замахиваясь грубым моргенштерном. Часть ее сознания должна была испугаться или хотя бы замешкаться. Вместо этого она почувствовала ледяной, дикий восторг. «Да! — взвыл шепот в ее голове. — Вот он! Танец! Почувствуй его музыку!» Мир замедлился. Уродливое лицо тифлинга, окрик Астариона, скользнувшего за спину второго врага, предостерегающий вздох Шедоухарт — все звуки приглушились, утонули в гудении статического электричества. Имело значение только движение. Ее посох взметнулся вверх не как щит, а как дирижерская палочка. Пальцы двигались, исполняя партитуру, которую она забыла, но которую помнило ее тело. — Фульгур, — сорвалось с ее губ слово, рожденное в самой глубине ее естества. Сноп молний, яростный и фиолетовый, ударил из навершия посоха прямо в грудь тифлинга. Его кожаная броня мгновенно задымилась, глаза закатились, пока магия прожигала его тело. Он рухнул навзничь, как срубленное дерево, с выражением чистого изумления на лице. Воздух наполнился резким запахом озона и горелой плоти. Первое убийство. И она ничего не почувствовала. Ничего, кроме странной, пьянящей и пугающей волны силы. Шепот в ее разуме не просто ликовал — он пировал, упиваясь смертью. Но ее разум — тот осколок, что остался от... кем бы она ни была раньше — сжался в ужасе. Кто она такая, чтобы убивать так легко, так безразлично, словно отмахнуться от надоедливой мухи? Астарион тем временем уже расправился со вторым тифлингом. Никакого изящества. Его кинжал дважды вошел между ребер противника, и тот рухнул на землю с булькающим хрипом. Эльф выпрямился, с брезгливой гримасой вытирая клинок о куртку мертвеца. — Что ж, это было... бодряще, — сказал он, бросив на Рианнон взгляд, в котором смешались любопытство и новое уважение. — Не знал, что в тебе это есть, дорогая. Рианнон не ответила. Она смотрела на свой все еще дымящийся посох. На обугленное тело. На свои собственные руки. Они не дрожали. Они были совершенно спокойны, словно только что выполнили самую обыденную работу. Скрежет металла вывел ее из оцепенения. Это Астарион пытался взломать замок на клетке, но безуспешно. — Вы так и будете стоять и смотреть? — язвительно бросил он. — Я вам не взломщик. Но Шедоухарт уже была рядом. Она прошептала слово и ударила по замку навершием своей булавы. Замок с щелчком разлетелся. Дверца клетки распахнулась, и воительница-гитьянки вывалилась наружу. Она тут же вскочила на ноги, игнорируя Астариона и Шедоухарт, и подошла прямо к Рианнон. Ее глаза изучали ее — без страха, с холодной, прямой оценкой. — Ты. Ты сражалась, — сказала она, ее голос был хриплым и резким, как у тех, кто не привык много говорить. — Ты убила. Без колебаний. Рианнон встретила ее взгляд, не в силах вымолвить ни слова. Что она должна была сказать? Что часть ее наслаждалась этим? — Ты сражалась не как истик. Ты сражалась как воин. Ты освободила меня. Значит, долг уплачен, — заявила гитьянки, кивнув своим мыслям, следуя суровой логике своего народа. — Я — Лаэзель. Эти паразиты, — она указала на свою голову. — Мы должны избавиться от них. У гитьянки есть ясли. Там есть целители. Астарион фыркнул. — Ясли? Звучит не очень. Я бы предпочел хороший бордель и горячую ванну. — Червь сделает из тебя безмозглого монстра. Твое мнение не имеет значения, — отрезала Лаэзель, испепелив его взглядом. Затем она снова повернулась к Рианнон. — Ты — лидер. Твои действия говорят за тебя. Ты поведешь нас. Наша цель — ясли. Рианнон посмотрела на свой разношерстный отряд. Астарион — гедонист с сомнительной моралью. Шедоухарт — загадочная жрица со своими тайнами. И теперь Лаэзель — прямолинейная и бескомпромиссная воительница из другого мира. Набор несовместимых деталей, скрепленных одним ужасным обстоятельством. И по какой-то причине они все смотрели на нее. Она чувствовала себя королевой, не помнящей своего королевства, воином, боящимся своего собственного оружия. Но позволить себе роскошь сомнений она не могла. — Мы найдем лекарство, — сказала она, и ее голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Все вместе. Мы будем двигаться в сторону яслей, но по пути изучим и другие варианты. Лаэзель коротко кивнула, на ее лице отразилось удовлетворение. Астарион театрально вздохнул, но спорить не стал. Шедоухарт молчала, глядя на Рианнон со странной смесью благодарности, страха и глубокого любопытства. А Рианнон стояла между двумя трупами и тремя несовместимыми союзниками. Внешне она выглядела как лидер. Но внутри нее только что началась война. Война между монстром, что упивался смертью, и призраком женщины, которую она не помнила. И эхо этой войны грозило поглотить ее без остатка.

***

День угасал, окрашивая небо в цвета запекшейся крови и вечерних сумерек. Воздух, еще недавно пахнущий дымом и смертью, теперь наполнился ароматами влажной земли, сосновой хвои и прелых листьев. Усталость, которую гнали прочь адреналин и инстинкт выживания, теперь навалилась на них тяжелым, душным одеялом. Они нашли небольшую, защищенную скалами поляну у изгиба реки — идеальное место для первого лагеря. Место, где можно было хотя бы на несколько часов перестать быть жертвами и снова попытаться стать людьми. Разбивка лагеря превратилась в тихий, почти комичный хаос, ярко демонстрирующий, насколько чужими они были друг другу. Палатка Лаэзель, если ее можно было так назвать, возникла первой. Это была не палатка, а функциональное, лишенное всякого изящества убежище из натянутого на ветки просмоленного полотна — аскетичное, как и сама воительница. Она установила ее с выверенной, почти военной точностью, после чего немедленно принялась за чистку своего серебряного меча, игнорируя всех вокруг. Ее мир сузился до куска промасленной ветоши и идеального блеска стали. Астарион, напротив, действовал так, словно оказался на неприятном пикнике, а не на грани выживания. Он с брезгливой гримасой стряхнул пыль с найденного в мешке куска шелка, который тут же постелил на землю, создав импровизированный "островок цивилизации". Его палатка была небольшой, но изящной, явно украденной у какого-то незадачливого вельможи. — Не понимаю, — протянул он, обращаясь скорее к воздуху, чем к кому-то конкретно, — почему выживание обязательно должно быть таким... безвкусным? Немного комфорта еще никому не вредило, чтобы скоротать время перед неминуемой трансформацией в скользких, пожирающих мозги чудовищ. Шедоухарт устроилась чуть поодаль от всех, у подножия большого валуна, создавая свое личное пространство. Ее палатка была простой и добротной, темно-синего цвета, почти сливающаяся с вечерними тенями. Она развела костер с тихой, сосредоточенной эффективностью, и вскоре потрескивание сухих веток стало единственной музыкой в их лагере. Рианнон же действовала на чистых рефлексах. Она нашла и раскатала спальник, который оказался в ее походном мешке, установила простую одноместную палатку, даже не задумываясь о процессе — руки все делали сами. Закончив, она села на бревно у костра, подперев подбородок рукой, и впервые за день позволила себе просто наблюдать. — Итак, — нарушил молчание Астарион, элегантно устроившись на своем шелковом коврике, — раз уж мы теперь эдакая бродячая труппа обреченных, полагаю, нам следует распределить роли. Я, разумеется, беру на себя роль моральной поддержки и эстетического ориентира. Уверен, без моих язвительных комментариев вы все давно бы пали духом. Лаэзель, не отрываясь от меча, фыркнула. — Твоя единственная польза, истик, — это быть приманкой. Ты шумный и бесполезный. — Шумный — возможно. Но бесполезный? Дорогая, я вскрыл замок на той клетке за три секунды, — солгал он без малейшего зазрения совести. — Это называется "специализация". Например, я могу заниматься вскрытием замков, дипломатией и дегустацией вин, если мы таковые найдем. А ты, солдафон, можешь таскать тяжести и хмуриться. Каждому свое. — Я — воин, а не вьючный мул, — отрезала Лаэзель, ее голос был холоден. — Моя задача — убивать врагов, а не обустраивать ваш быт. Шедоухарт подняла глаза от огня. — Кто-то должен нести дозор. И собирать еду. И готовить. Если мы не будем действовать сообща, мы долго не протянем. — О, дорогая, только не надо этих проповедей о командном духе, — вздохнул Астарион. — Я предлагаю более простую систему. Пусть всем занимается Рианнон. Она, кажется, неплохо справляется с ролью лидера. Убивает, когда надо, решает, куда идти... вполне может и ужин приготовить. Все взгляды обратились к Рианнон. Она сидела, глядя в огонь, и на ее лице не отражалось ничего, кроме усталости. — Я не буду вашей кухаркой, Астарион, — ровным голосом произнесла она, не глядя на него. — Мы будем дежурить по очереди. По два часа. Готовит тот, кто не на дежурстве. Лаэзель, ты первая на страже, я — вторая. Шедоухарт, Астарион — после нас. Согласны? Ее тон не предполагал возражений. Лаэзель кивнула — такой порядок она понимала. Астарион театрально закатил глаза, но спорить не стал. Шедоухарт же мягко улыбнулась. Когда все немного улеглось, жрица подошла и села рядом с Рианнон на бревно, соблюдая, однако, почтительную дистанцию. — Спасибо тебе еще раз, — тихо сказала она. — Там, на корабле. Ты могла пройти мимо. — Вы были полезны, — ответила Рианнон, ее голос был все таким же отстраненным. — Полезна? — усмехнулась Шедоухарт. — Это довольно... прагматичный взгляд на спасение жизни. — Это единственный взгляд, который у меня остался. — Я понимаю, — сказала Шедоухарт, и в ее голосе не было осуждения, только сочувствие. — Не знать, кто ты... это пугает. Но может, это и шанс? Начать с чистого листа. Рианнон впервые повернулась и посмотрела на нее. В полумраке ее глаза казались почти черными, но огонь зажигал в них зеленые искры. — А что, если на этом листе уже что-то написано? Что-то, что лучше не читать? Шедоухарт на мгновение замолчала, ее взгляд стал серьезным. — Тогда, наверное, нужно найти в себе смелость это прочитать. Иначе это так и останется просто кляксой, пугающей своей неизвестностью. — Она снова мягко улыбнулась, и в ее глазах промелькнула искра легкого флирта. — В любом случае, какими бы ни были наши прошлые истории, сейчас мы пишем новую. Вместе. И я рада, что в моей новой истории есть кто-то, кто может выпускать молнии из рук. Это впечатляет. Рианнон почувствовала, как уголки ее губ едва заметно дрогнули. Она ничего не ответила, но напряжение в ее плечах слегка ослабло. Через некоторое время, когда ее очередь дежурить еще не подошла, а спутники погрузились в свои мысли, она почувствовала непреодолимое желание смыть с себя этот день. Кровь, пот, запах озона и горелой плоти, а главное — липкое, отвратительное ощущение от корабля иллитидов. Она взяла чистое белье из мешка и молча направилась к реке. Вода была ледяной, но это было именно то, что нужно. Она быстро разделась на берегу, оставив одежду на камне, и шагнула в темную, журчащую воду. Холод обжег кожу, заставив ее судорожно выдохнуть, но это был чистый, честный холод, а не липкий ужас прошлого. Она погрузилась в воду, смывая с себя грязь и кровь. И только здесь, в одиночестве, под светом восходящей луны, она позволила себе по-настоящему посмотреть на свое тело. Это было тело воина. Подтянутое, с рельефными, изящными мышцами на руках, ногах и животе. Ничего лишнего. Но оно было покрыто сетью шрамов. Несколько больших, рваных — от серьезных битв. Но множество других — тонких, серебристых, как нити паутины. Они пересекали ее кожу в странном, почти хирургическом порядке. Они были на ее ребрах, на бедрах, на спине. Она провела пальцами по одному из них на животе. Он был идеально ровным. Это не были следы хаотичных сражений. Это была... работа. Тщательная, кропотливая. Словно кто-то разбирал ее на части, а потом собирал заново, сшивая серебряными нитями. Образ, который возник в ее голове, был ужасен: кукла, которую сломали, а потом неумело, но старательно починили. Это объясняло, почему это сильное, тренированное тело иногда ощущалось таким чужим. И все же, оно было красивым. В своей израненной, несовершенной гармонии. Она вышла из воды, дрожа от холода, и быстро вытерлась. Одевшись в чистое, она вернулась в лагерь. Лаэзель стояла на страже, неподвижная, как изваяние. Астарион и Шедоухарт, казалось, уже спали в своих палатках. Рианнон скользнула в свое убежище. Внутри было тесно, пахло полотном и дорожной пылью. Она села, достала из мешка щетку и принялась расчесывать свои длинные, влажные волосы. Это движение — простое, механическое — успокаивало. Она разделила волосы на две части. Правый бок — тот, где на скуле был шрам — она оставила распущенным. Черные, как ночь, пряди упали ей на плечо. Левый же бок она принялась заплетать в тугие, сложные косы, убирая волосы от лица. Руки снова делали это сами, словно помнили этот ритуал сотни раз. Закончив, она посмотрела на свое отражение в небольшом куске отполированного металла. Заплетенная сторона — строгая, воинственная. Распущенная — дикая, свободная. А между ними — лицо с двумя шрамами на скуле. Она инстинктивно поправила свободные пряди, чтобы они слегка прикрывали их. Ей было стыдно за эти отметины. Она не помнила, откуда они, но чувствовала их как клеймо, как знак унизительного поражения. Наконец, она легла, укрывшись плащом. Тело гудело от усталости, но разум был ясен, как никогда. Пустота в голове все еще зияла, но теперь в ней появились первые ориентиры: трое странных союзников, смутные осколки прошлого, враждебный мир и голос. Голос, который ждал, когда она снова проявит слабость. Рианнон закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новый бой. И с собой, и с теми, кто встанет на ее пути. И впервые с момента пробуждения она не чувствовала отчаяния. Только холодную, звенящую решимость.