Рубины

"Величайшие хищники не рычат друг на друга. Они молча узнают друг в друге право на охоту." Тонкая передышка, вырванная у ночной усталости, закончилась с первыми лучами солнца. Как только они вышли на тропу, хрупкое подобие лагерного мира рассыпалось. Тишина между ними стала густой и напряженной, полной недоверия чужаков, вынужденных дышать одним воздухом. Лес, еще вчера казавшийся убежищем, теперь показал свое истинное лицо — враждебную, дикую территорию. Искривленные стволы деревьев, казалось, наблюдали за ними, и каждый хруст ветки в отдалении заставлял всех замирать. Путь им указывала потрепанная карта, найденная у тифлингов, на которой было отмечено место под названием "Оскверненное святилище". Именно туда с фанатичным упорством вела их Лаэзель. По ее словам, это было место сбора культистов, а значит, и место, где можно найти ответы о паразитах в их головах. Остальные, хоть и не разделяли ее уверенности, подчинились ее напору — пока это был единственный план. Группа двигалась в странном, уже устоявшемся порядке. Шедоухарт держалась в нескольких шагах от Рианнон, то и дело ловя ее взгляд, словно пытаясь разгадать загадку. Рианнон находила ее тихое присутствие успокаивающим, почти целебным для бури в ее собственной голове, но чувствовала себя при этом объектом пристального изучения. Астарион же порхал между деревьями, как капризный мотылек, непрерывно жалуясь на грязь, сырой воздух, от которого его идеальные локоны теряли форму, и, разумеется, на общество Лаэзель. — Послушай, дорогая, в твоем народе совсем не изобрели улыбку? — протянул он после особенно долгого и тяжелого молчания. — Или хотя бы элементарную вежливость? — Мой народ довел до совершенства искусство сдирать кожу с болтливых эльфов. Древняя традиция, которую я была бы не прочь возродить, — отрезала Лаэзель, не сводя с него глаз. — Как экзотично... Но если подумать, мы ведь так похожи, — театрально вздохнул Астарион. — Ты убиваешь людей своим мечом и хмурым видом, а я — своим обаянием. Две стороны одной монеты. — Ты скорее похож на пустой звон, который издает эта монета, упав в сточную канаву, — закончила разговор Лаэзель. Шедоухарт закатила глаза и бросила на Рианнон сочувственную усмешку. Рианнон почувствовала, что должна улыбнуться в ответ, но это оказалось так же сложно, как поймать солнечный луч. Мышцы лица, казалось, разучились этому простому движению. И все это время шепот в ее голове тихонько издевался над ней: «Им скучно. Долгая, нудная прогулка. Может, начнешь убивать мелких зверьков по пути? Лаэзель оценит». Рианнон потерла виски. Чтобы отвлечься, она сосредоточилась на своей свободной руке. Она чесалась. Пустота в ножнах у пояса ощущалась почти как физическая боль, постоянное напоминание, что ей чего-то не хватает. Шанс представился, когда они вышли на небольшую поляну — место забытой стычки. Пара гоблинских стрел, два раздувшихся трупа каких-то искателей приключений и разбросанное оружие. Астарион перешагнул через одно из тел с преувеличенной дрожью. «Бедняги. Подумать только, умереть в такой безвкусной одежде...» Но Рианнон смотрела не на одежду. Рядом с рукой одного из мертвецов лежал короткий клинок. Не длинный меч, не изящная эльфийская рапира, но его изогнутое лезвие, несмотря на пятна ржавчины, выглядело идеально сбалансированным. Она без слов подошла и подняла его. Пальцы сомкнулись на потертой кожаной рукояти, и по ее руке пробежала дрожь узнавания, словно она пожала руку старому другу. Это было так знакомо, так правильно, что в горле встал ком. Она выпрямилась и сделала пару взмахов. Клинок пел в воздухе. Лаэзель наблюдала за ней с чем-то похожим на уважение. — Оружие. Теперь ты похожа на воина, а не на колдунью, прячущуюся за чужими спинами. — Я и то, и другое, — ответила Рианнон, скорее для себя, чем для нее. С клинком в руке она почувствовала себя целее, словно дыра в ее памяти стала чуть меньше. И шепот... шепот затих. Ему, очевидно, нравилось, когда у нее в руках была сталь. У разрушенной путевой часовни они услышали скулеж. Астарион замер, его лицо впервые стало серьезным. — Кто-то страдает... Внутри они нашли трагическую картину. Молодой искатель приключений лежал на каменном полу, его грудь была залита кровью. Рядом с ним, вылизывая его лицо, сидел маленький белый пес. — Мой... мой пес... — прошептал умирающий, его глаза наполнились слезами. — Пожалуйста... позаботьтесь о нем. Его зовут... Шкряб. Пес тявкнул, словно понял слова хозяина, и, увидев незнакомцев, неуверенно вильнул хвостом. — Мы позаботимся, — произнесла Рианнон, сама удивляясь своему состраданию. — Он не будет голодать. Человек слабо улыбнулся, и с последним вздохом его голова безвольно склонилась набок. Шкряб издал такой скорбный вой, что даже Лаэзель поежилась. Пес посмотрел на своего мертвого хозяина, потом на Рианнон. И, приняв какое-то свое собачье решение, подошел и ткнулся ей в ногу. Рианнон замерла, ожидая язвительного комментария от Астариона или прагматичного — от Лаэзель. Но все молчали. Она опустилась на колено и погладила пса. Тот лег у ее ног, и его глаза светились уже не горем, а абсолютной, безоговорочной преданностью. В этом мире, полном смерти и пустоты, она нашла существо, предложившее ей свою верность просто так. «Как мило», — шепнул голос. Но впервые в нем не было издевки. Кажется, даже он не мог устоять перед этой сценой. — Что ж, теперь нам хотя бы не придется охотиться, — наконец сказал Астарион, но в его голосе не было обычной язвительности. — Что будем с ним делать? — спросила Лаэзель, обращаясь к Рианнон. — Он пойдет с нами, — решила Рианнон, поднимаясь на ноги. Шкряб тут же встал рядом, готовый следовать за ней. — Он теперь часть отряда. Шкряб стал их молчаливой, пушистой тенью. Его присутствие странным образом изменило атмосферу в группе. Он бежал впереди, обнюхивая дорогу, иногда возвращался, чтобы убедиться, что его новая хозяйка следует за ним. Казалось, даже Лаэзель находила его присутствие приемлемым, хотя и бросала на него взгляды, полные недоумения. Чем дальше они углублялись в лес, тем заметнее становились следы присутствия гоблинов. Воздух становился тяжелее, пропитываясь запахами немытых тел, прокисшего эля и старой крови. На деревьях висели грубо сделанные тотемы из костей и перьев, а на земле все чаще попадались остатки чьих-то неудачных путешествий — сломанные повозки, брошенный скарб, подозрительные темные пятна на траве. Мир вокруг становился уродливым, жестоким, и разум Рианнон находил его отвратительным. Но Тёмный Соблазн... о, он был в восторге. Шепот в ее голове перестал быть едким комментатором и превратился в радостного гида по этому царству распада. «Посмотри, какая восхитительная небрежность, — мурлыкал он, когда они проходили мимо трупа торговца, прибитого к дереву. — Никакого изящества. Просто чистая, первобытная ярость. В этом есть своя прелесть». Рианнон сжала рукоять клинка, концентрируясь на холодном прикосновении стали, чтобы заглушить этот голос. Но это было все равно что пытаться заткнуть водопад ладонями. Атмосфера жестокости действовала на нервы всем. Перепалки в отряде стали чаще и злее. — Твоя богиня требует от тебя скрытности, жрица, — прорычала Лаэзель, когда Шедоухарт в очередной раз настороженно оглянулась на шорох в кустах. — Но ты путаешь ее с трусостью. Мы теряем время. — Моя богиня учит меня осторожности, гитьянки, — холодно ответила Шедоухарт. — В отличие от твоей королевы-лича, которая, похоже, учит вас лишь тому, как бросаться на врага с закрытыми глазами и открытым ртом. — Тц'ка! Не смей произносить имя Влаакит своим нечистым языком! — А то что? Ты снова начнешь реветь, как раненый зверь? Мы уже это видели. Рианнон шагала молча, позволяя им выпускать пар. Но когда их спор стал слишком громким, она остановилась. — Довольно. Одно слово. Не крик, а тихий, властный приказ. И они замолчали. Обе посмотрели на нее с нескрываемым раздражением, но подчинились. — Ваша грызня привлечет к нам всех гоблинов в радиусе лиги, — продолжила она, не повышая голоса. — Выяснять, чья богиня более права, будете на привале. Если доживете. А сейчас — идите тихо. Они двинулись дальше, и на какое-то время в отряде воцарилось напряженное молчание, нарушаемое лишь едкими замечаниями Астариона. — Ах, какое облегчение, — протянул он. — Я уже начал опасаться, что они найдут общий язык и решат, что я — идеальный объект для совместной тренировки по пыткам. Спасибо, что спасла мою бледную шкуру, дорогая. Шкряб, почувствовав общее напряжение, подошел и ткнулся влажным носом в руку Рианнон, словно ища и предлагая утешение одновременно. Она бессознательно провела пальцами по его мягкой шерсти. Этот простой жест заземлял ее, помогая удерживать шепот на расстоянии. Наконец, они вышли к цели. Лагерь гоблинов раскинулся в низине, у подножия полуразрушенного храма, оскверненного грубыми частоколами и грязными шатрами. Зрелище было омерзительным. Гоблины пировали, дрались, мучили пленников. Воздух был настолько густым от вони, криков и чада костров, что его можно было резать ножом. Рианнон замерла на краю утеса, глядя вниз. Часть ее, та, что помнила эльфийские знамена и тактику боя, видела в этом хаосе лишь плохо организованную орду, которую можно было бы уничтожить одним точным ударом. Но Тёмный Соблазн видел иное. Он видел не хаос, а шведский стол. Праздник. Бесконечные возможности. «Сколько горл, — шептал он в экстазе. — Сколько костей, которые можно сломать. Сколько криков, которые можно услышать. Это... это великолепно. Мы должны спуститься. Мы должны присоединиться к веселью». Рианнон до боли закусила губу. Она смотрела на лагерь, и ее зеленые глаза потемнели, став похожими на мутное лесное озеро. Она не знала, что пугало ее больше: жестокость, царящая внизу, или тот факт, что часть ее души находила эту жестокость странно знакомой и притягательной. Она чувствовала себя так, словно вернулась домой. В дом, который она ненавидела и которого боялась больше всего на свете.

***

Они стояли на краю утеса, скрытые в тени вековых сосен, и смотрели вниз, в кипящий котел лагеря гоблинов. Спутники Рианнон молчали, каждый по-своему оценивая предстоящую угрозу. Лаэзель с профессиональным презрением изучала импровизированные укрепления. Шедоухарт хмурилась, ее рука лежала на символе богини у пояса. Астарион выглядел так, будто ему только что предложили искупаться в выгребной яме. Но Рианнон почти не замечала их. Ее внимание было приковано к одной конкретной сцене, разворачивающейся у самого входа в святилище. Там, привязанный к столбу, висел человек. Судя по остаткам одежды, какой-то незадачливый торговец. Вокруг него с улюлюканьем плясали несколько гоблинов. Они не убивали его. Они играли. Один из них, вооруженный ржавым кинжалом, раз за разом делал короткие, неглубокие порезы на руках и груди пленника. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы услышать его крик. Это было зрелище абсолютной, беспричинной жестокости, власти сильного над беспомощным. И именно это — не вид крови, не крики — стало ключом, который провернулся в заржавевшем замке ее памяти. В один миг мир вокруг нее исказился. Звук отступил, заменившись оглушительной тишиной, а затем в этой тишине прогремел крик. Громкий, яростный, приказной клич на эльфийском языке, который она не знала, но понимала каждым фибром своей души. «За мной! Во имя Леса и Стали!» Голос был ее. Тяжелая, но идеально подогнанная броня из странного, темного металла легла на ее плечи, даря не стеснение, а чувство несокрушимости. В правой руке она ощутила вес длинного меча, его рукоять из полированного дуба была словно создана для ее ладони. Запах омерзительного гоблинского лагеря исчез. Вместо него в нос ударил чистый, пронзительный аромат озона после недавней грозы. Запах влажной земли, сосновой хвои и свежей, пролитой в бою крови. Образы ворвались в ее сознание, как потоп, сметая хрупкую реальность. Она стояла не на утесе, а во главе эльфийского войска на лесной поляне. Над головой развевались высокие зеленые знамена, на которых был вышит золотой нитью незнакомый герб: переплетение корней и клинка. Вокруг нее — лица эльфийских воинов. Молодые и старые, их глаза горели верой, а взгляды были устремлены на нее с абсолютным, непоколебимым благоговением. Они ждали ее приказа. Они готовы были умереть по ее слову. Она была их надеждой, их лидером, их... королевой. Чувство ответственности и власти было таким пьянящим, таким естественным... ...и в следующую секунду его сменила слепая, испепеляющая боль. Острая, как раскаленный нож, она вонзилась ей под левую лопатку. Мир качнулся, зеленые знамена и преданные лица смазались в один кричащий вихрь. Она услышала собственный сдавленный хрип, когда меч в ее руке показался невыносимо тяжелым и выпал из ослабевших пальцев. Она падала. И пока она падала, перед глазами на долю секунды возникло лицо. Не гоблина, не эльфа. Человеческое лицо, искаженное не яростью битвы, а холодной, расчетливой злобой. Грубые черты, борода, и глаза, в которых не было ничего, кроме презрения и триумфа. Саревок. Имя, как клеймо, выжгло ее сознание, прежде чем все вокруг окончательно погрузилось во тьму. ... — аннон. Рианнон! Чей-то голос. Раздраженный, нетерпеливый. Он пробивался сквозь ватную тишину в ее голове. Она моргнула раз, другой. Зеленые знамена исчезли. Перед глазами снова был грязный гоблинский лагерь. Она тяжело дышала, хватая ртом воздух, словно только что вынырнула из глубокой воды. На лбу выступила холодная испарина. Рука инстинктивно дернулась к спине, туда, где все еще фантомно горела агония от предательского удара. — Что, дорогая, увидела призрака? — раздался рядом бархатистый голос Астариона. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее со смесью насмешки и неподдельного любопытства. — Ты так побледнела. Можно подумать, тебе только что предложили выпить гоблинской браги. Шедоухарт и Лаэзель тоже смотрели на нее с тревогой. Даже Шкряб подошел и ткнулся носом ей в колено. Рианнон ничего не ответила. Она не могла. Слова застряли в горле. Пустота в ее голове больше не была гладкой и безликой. Теперь в ней зияла дыра с острыми, рваными краями. Осколок. Первый болезненный, ужасающий осколок ее прошлого вонзился в ее сознание. Она не знала, кем была та эльфийская предводительница. Не знала, за что сражалась. Но она знала одно: ее убили. Ударом в спину. И этот факт, это знание, принес с собой не только боль. Он принес с собой холодную, как лед, ярость.

***

Ярость, холодная и острая, стала для Рианнон новым якорем. Она вытеснила страх и смятение, придав ее движениям чеканную, целенаправленную твердость. Она больше не была просто выжившей, потерявшей память. Она была той, кого предали и убили. И это знание, каким бы ужасным оно ни было, давало ей цель. — Идем, — сказала она, и в ее голосе прозвучали нотки той самой эльфийской предводительницы из видения. — Хватит прятаться в тени. Она шагнула с утеса на шаткий деревянный мост, ведущий ко входу в святилище. Ее спутники, почувствовав эту перемену в ней, безмолвно последовали за ней. Даже Астарион воздержался от комментариев, лишь заинтересованно приподняв бровь. Чем ближе они подходили к сердцу лагеря, тем гуще становилась какофония звуков и запахов. Смех, визгливый и жестокий, смешивался с плачем пленников и рычанием ручных волков. Гоблины, замечая их группу — странную процессию из полуэльфийки, гитьянки, эльфийки с волосами цвета ночи и бледного, аристократичного мужчины — замолкали, провожая их удивленными, злобными взглядами. Но никто не решался преградить им путь. Что-то во взгляде Рианнон, в ее мертвенно-спокойной ауре, заставляло их расступаться. Они вошли внутрь полуразрушенного храма. Некогда священное место было осквернено до неузнаваемости. Статуи богов были измазаны грязью и нечистотами, на полу валялись обглоданные кости, а в центре зала горел огромный, чадящий костер, бросающий на стены пляшущие, гротескные тени. Десятки гоблинов, хобгоблинов и даже один огромный багбир толпились в зале, создавая невыносимый шум и суету. Рианнон ощущала на себе их взгляды — похотливые, жадные, оценивающие. Шепот в ее голове снова проснулся, теперь он был ленивым и довольным, как сытый кот. «Столько хрупких шей, — мурлыкал он. — Столько мягкой плоти, которую можно проткнуть. Мы могли бы устроить здесь такую чудесную резню. Они бы даже не поняли, что их убивает. Это было бы весело». Она стиснула рукоять клинка, впиваясь пальцами в кожу, но ее внимание было приковано не к уродливой толпе. Оно было приковано к центру зала, к возвышению, где на фоне всего этого безумия царил островок идеального, ледяного порядка. Там, склонившись над большим столом с разложенной на нем картой, стояла женщина-дроу. Она была высокой и статной, ее фигура была воплощением хищной грации. Идеально белые, почти серебряные волосы были собраны в сложный, тугой пучок, не позволяя ни единой пряди выбиться на свободу. Черная кожаная броня с узором, напоминающим паутину, сидела на ней как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб тренированного тела. На ее лице не было ни капли той дикой, хаотичной ярости, что кипела вокруг. Только холодная, абсолютная концентрация. Она не кричала. Ее голос, когда она отдавала приказы столпившимся вокруг нее хобгоблинам, был тихим, ровным и полным такой неоспоримой власти, что огромные, клыкастые твари трепетали и спешили исполнить сказанное. Каждое ее движение было выверенным, экономичным, лишенным малейшей суеты. Она была дирижером этого оркестра хаоса, и одна лишь ее воля удерживала его от полного распада. Для Рианнон это было как удар молнии. Весь остальной мир — гоблины, костер, спутники — исчез, растворился, превратился в размытый, неважный фон. Осталась только она. Эта женщина-дроу, этот черный алмаз посреди кучи грязных камней. Она была воплощением всего того, что Рианнон почувствовала в своем видении — власти, дисциплины, неоспоримого права командовать. Тёмный Соблазн в ее голове на мгновение замер. А затем он издал не крик жажды, а тихое, почти одобрительное мурлыканье. Это было не желание убить. Это было признание. Уважение одного совершенного хищника к другому. Но и другая часть ее души, та, что помнила зеленые знамена и преданные лица эльфов, не осталась безучастной. Эта часть видела в женщине-дроу не просто силу, но и темную, опасную, завораживающую красоту. Как красота ночной грозы или идеального, смертоносного клинка. Впервые с момента пробуждения на этом проклятом берегу Рианнон почувствовала не просто инстинкт выживания или отголоски чужой ярости. Она почувствовала интерес. Возможно, этот пристальный, изучающий взгляд был слишком тяжелым. Или, может, у женщины-дроу было чутье, подобное ее собственному. Она замерла на полуслове, ее рука, указывающая на точку на карте, остановилась. На мгновение в зале повисла тишина. И затем она медленно, очень медленно, подняла голову. Их взгляды встретились через весь зал, через чадящий дым костра и десятки уродливых лиц. Алые, как свежая кровь, как самые чистые рубины, глаза дроу столкнулись с ее пронзительно-зелеными, как лесной мох, глазами. Время замерло, сжалось в одну-единственную, туго натянутую секунду. Во взгляде дроу не было ни удивления, ни тревоги. Только холодная, бесстрастная оценка, в глубине которой вспыхнул такой же хищный, ответный интерес. Она не смотрела на чужака. Она смотрела на равную. Рианнон почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего со страхом. Это было странное, будоражащее чувство, похожее на статическое электричество перед ударом молнии. Она смотрела на нее, и впервые за этот бесконечный день шепот в голове умолк, уступив место новому, куда более опасному чувству — узнаванию.