Рубины

"Самый искусный воин побеждает не мечом, а словом. А самый опасный монстр — тот, кто носит человеческую маску." Таверна "Последний свет" была насмешкой. Дерзкой, отчаянной насмешкой над всепоглощающей тьмой, что царила вокруг. Купол магического света, исходящий от женщины на балконе, отгонял Проклятье теней, создавая внутри своих границ иллюзию нормальной жизни. Здесь, в отличие от остального мертвого мира, пахло сосновой смолой, свежим хлебом и дымом очага. Слышался гул голосов, смех, даже неуверенная мелодия лютни. Но под этой хрупкой оболочкой мира чувствовалось напряжение, как туго натянутая струна. Это был не дом. Это был осажденный форт. Прибытие отряда стало искрой, грозящей поджечь пороховую бочку. Когда их странный отряд — лунная эльфийка в доспехах убийцы, высокомерная гитьянки, бледный аристократ с глазами хищника, жрица Шар, пес и, самое главное, женщина-дроу, чье имя было проклятием в этих землях, — вошел в защитный купол, все разговоры мгновенно смолкли. Десятки глаз, полных страха, ненависти и подозрения, уставились на них. Арфисты, патрулировавшие двор, тут же окружили их, подняв мечи и арбалеты. — Ни с места, слуги Абсолют! — выкрикнул капитан стражи, здоровенный полуорк. — Сложить оружие! Лаэзель презрительно фыркнула, ее рука уже лежала на эфесе. Астарион картинно поднял руки, изображая испуганного денди. Минтара же застыла, ее лицо превратилось в непроницаемую маску из обсидиана, но Рианнон чувствовала, как напряглось ее тело. После унижения в Лунных Башнях быть встреченной с такой же неприкрытой враждебностью было для нее равносильно пощечине. Но Рианнон оставалась спокойной. Она ожидала этого. Она шагнула вперед, выйдя из тени своих спутников, ее капюшон был откинут. — Мы не слуги Абсолют, — сказала она, ее голос был ровным и уверенным. — Мы — ее враги. Такие же, как и вы. Из здания таверны вышла немолодая, но крепкая женщина с седыми волосами, собранными в дреды. Ее лицо было проницательным, покрытое легкой сетью морщин, а глаза — умными и не знающими пощады. Джахейра. Великий Друид. Легенда. Она смерила их взглядом, который, казалось, мог заглянуть в самую душу. Ее взгляд задержался на Рианнон, затем на Шедоухарт и, наконец, остановился на Минтаре с выражением неприкрытого отвращения. — Враги? — усмехнулась она. — Ты приводишь в наш последний оплот паладина Абсолют, одну из тех, кто устроил резню в Роще, и называешь себя врагом? Ты либо безумна, либо считаешь безумцами нас. — Я прагматична, — возразила Рианнон, не отводя взгляда. — Да, она была одной из них. Была. А теперь ее приговорил к смерти их собственный генерал. Ее знания о Лунных Башнях, о тактике Кетерика Торма, о слабостях их обороны — бесценны. Она — не просто бывший враг. Она — наше лучшее оружие. И она под моей защитой. — Под твоей защитой? — Джахейра рассмеялась, но в ее смехе не было веселья. — Девочка, ты хоть понимаешь, где находишься? Твоя "защита" здесь не стоит и медной монеты. Я вижу, кто ты. В тебе есть сила, да. Но в тебе есть и тьма. Я чувствую ее. Она смердит. — Она сделала шаг вперед. — Я могла бы приказать своим людям убить вас всех прямо сейчас. И это было бы самым разумным решением. Убеди меня не делать этого. Это был вызов. Политическая игра, ставка в которой — их жизни. Рианнон не стала оправдываться или умолять. Она приняла вызов. — Вы правы, — спокойно сказала она, чем удивила не только Джахейру, но и своих собственных спутников. — Во мне есть тьма. Глубокая, древняя. И я умею ею пользоваться. Я могу быть жестокой. Я могу быть безжалостной. Я могу принимать решения, на которые у ваших "благородных" арфистов не хватит духа. И именно поэтому я вам нужна. Потому что вы сражаетесь с врагом, который не знает ни чести, ни жалости. И чтобы победить такого врага, недостаточно просто светлого клинка и чистых помыслов. Нужно оружие, которое он поймет. — Она обвела взглядом свой отряд. — Посмотрите на нас. Отступница-гитьянки. Жрица богини тьмы. Циничный эльф с сомнительным прошлым. Падший паладин-дроу. И я, — она усмехнулась, — женщина, не помнящая, кто она, но знающая, как убивать. Мы — не герои. Мы — отряд монстров, созданный этой войной. И мы — ваш единственный шанс. Вы можете убить нас здесь и сейчас, сохранив свои руки чистыми. И тогда вы все погибнете, когда армия Торма придет за вами. Или вы можете использовать нас. Использовать нашу тьму против их тьмы. Выбор за вами, Великий Друид. Она закончила. В воцарившейся тишине был слышен лишь треск огня в очаге таверны. Джахейра смотрела на нее долго, ее глаза изучали лицо Рианнон, пытаясь найти в нем ложь, слабость. Она видела лишь холодную, несокрушимую уверенность. И в этот самый миг напряженного молчания раздался крик. Протяжный, полный ужаса женский крик со второго этажа таверны, за которым последовал звук разбитого стекла и демоническое, крылатое хлопанье. Джахейра и ее арфисты на мгновение замерли, их внимание переключилось. — Изобель! — выкрикнула она. Но Рианнон и ее отряд уже действовали. Они не ждали приказа. Это был их шанс. — За мной! — крикнула Рианнон, и ее голос был голосом Сердца Бури. Они сорвались с места, прорвавшись сквозь ошеломленную стражу. Лаэзель и Минтара, две фурии, бежали впереди, их клинки уже были обнажены. Астарион растворился в тенях. Шедоухарт и Рианнон бежали следом, их руки уже светились от готовых сорваться заклинаний. Они ворвались в таверну, взбежали по лестнице, игнорируя крики перепуганных беженцев. Дверь в покои Изобель была распахнута. яСцена, которую они увидели, была как оживший кошмар. Посреди комнаты, окруженная магическим щитом, стояла Изобель, та самая женщина, что удерживала защитный купол над таверной. А вокруг нее кружились крылатые, рогатые демоны, порождения тьмы. Возглавлял их огромный, закованный в броню воин с огненным мечом — Маркус, один из лейтенантов Торма, предатель в их рядах. Его цель была ясна — забрать Изобель, и тогда "Последний свет" падет. — У вас незваные гости, леди! — крикнул Астарион, его стрела уже летела к одному из крылатых ужасов. И начался бой. Это был не бой, а вихрь стали, магии и ярости. Пространство было тесным, что давало врагам преимущество, но отряд Рианнон дрался с отчаянием загнанных зверей, которые наконец-то получили шанс показать свои клыки. Лаэзель и Минтара стали несокрушимой стеной перед Изобель. Они дрались спина к спине, их стили были совершенно разными, но идеально дополняли друг друга. Лаэзель — яростный напор, ее серебряный меч описывал смертоносные дуги. Минтара — холодная точность, ее булава и короткий клинок находили любую брешь в обороне врага. Две воительницы, дроу и гитьянки, вековые враги, сражались вместе, как единое целое. Астарион, как всегда, был тенью и смертью. Он появлялся из ниоткуда, наносил удар в спину и снова исчезал, его смешки смешивались с предсмертными хрипами демонов. Шедоухарт и Рианнон же контролировали поле боя. Щиты веры окутывали их воинов. Направляющие лучи ослепляли врагов. Духовное оружие преследовало Маркуса. А магия Рианнон… она была бурей, запертой в маленькой комнате. Порывы ветра сбивали демонов с полета. Ледяные лучи сковывали их движения. Изобель, видя, что на ее стороне появились неожиданные, но могущественные союзники, тоже вступила в бой, обрушивая на врагов столпы лунного света. Маркус, поняв, что атака провалилась, с яростным ревом взмыл в воздух и выбил окно. — Кетерик получит тебя! Рано или поздно! — крикнул он, прежде чем исчезнуть в ночи. Последний крылатый ужас пал под совместным ударом Минтары и Лаэзель. Бой был окончен. Они стояли, тяжело дыша, посреди разгромленной комнаты. Изобель опустила свой магический щит. Она смотрела на них — на эту странную, смертоносную компанию — с благодарностью и изумлением. Джахейра и ее арфисты, вбежавшие в комнату, замерли на пороге, видя ту же картину. Рианнон выпрямилась, вытирая с щеки брызги крови. Она встретилась взглядом с Джахейрой. И в глазах старого друида она увидела нечто новое. Недоверие никуда не делось. Но к нему добавилось неохотное, вырванное боем уважение. — Кажется, — сказала Рианнон, и на ее губах появилась усталая, но победная улыбка, — мы только что прошли ваше собеседование.

***

Их новый статус союзников, вырванный боем, дал им некоторую свободу действий, но не избавил от подозрительности. Каждый их шаг в таверне "Последний свет" сопровождался настороженными взглядами. Но теперь в них было не только презрение, но и толика страха, что было куда полезнее. Информация, полученная от спасенной Изобель и измученной пытками арфистки, которую они допрашивали ранее, указывала на трех лейтенантов Торма, трех его братьев и сестер по безумию, которые хранили части его силы и его секреты. И первым на их пути стоял "Дом Исцеления" и его хозяин — Малус Торм, главный хирург и палач Кетерика. Путь к оскверненному госпиталю был коротким, но гнетущим. Чем ближе они подходили, тем гуще становился туман и тем сильнее ощущался запах — не просто запах смерти и распада, как во всех Проклятых землях, а едкий, стерильный запах карболки, смешанный с чем-то сладковатым, как гниющее мясо. "Дом Исцеления" был архитектурным кошмаром. Некогда величественное здание из белого камня теперь было покрыто черными потеками и какими-то гротескными наростами, похожими на опухоли. Разбитые витражи скалились, как черепа, а горгульи на крыше, казалось, безмолвно кричали от вечной агонии. Войдя внутрь, они попали в ад, сошедший со страниц самого извращенного трактата о пытках. Главный зал был превращен в подобие операционной. Повсюду стояли койки, на которых лежали... пациенты. Изувеченные, сшитые из разных частей тел, некоторые из них все еще слабо подергивались. Между койками с пугающей, неестественной грацией двигались "медсестры" — женщины в рваных, окровавленных одеяниях, с маниакальными, застывшими улыбками на лицах. Они затачивали скальпели, ржавые пилы и огромные шприцы, что-то бормоча себе под нос о "чистоте" и "исцелении". И в центре всего этого, на возвышении, стоял он. Малус Торм. Он не был воином. Он был художником. Его тело было неестественно худым, а кожа — бледной, как у трупа. Но его руки... его руки были произведением искусства из кошмара. Вместо пальцев у него было несколько десятков острых, блестящих хирургических инструментов — скальпелей, игл, зажимов, которые подрагивали и щелкали при каждом его движении. Он был живым воплощением пытки. — А-а, новые пациенты! — проскрипел он, поворачиваясь к ним. Его многочисленные глаза, вшитые прямо в кожу лица, сфокусировались на них. — Добро пожаловать. Вы пришли как раз вовремя. Мы как раз изучаем учение нашей Госпожи Шар об утрате. Как вы думаете, можно ли достичь истинного просветления, лишившись... скажем, кожи? Его медсестры хихикнули и сделали шаг вперед, их инструменты были наготове. Лаэзель и Минтара выхватили оружие. Но Рианнон подняла руку, останавливая их. Прямой бой здесь, в окружении этих безумцев, был бы глупостью. Она увидела в глазах Малуса не просто жестокость, а слепой, абсолютный фанатизм. И она поняла, как нужно играть. Она сделала шаг вперед, ее лицо выражало не страх, а глубокий, почти религиозный интерес. — Учитель, — произнесла она, ее голос был полон благоговения. — Какое счастье найти здесь родственную душу, истинно постигшую учения Госпожи. Мы пришли не как пациенты. Мы пришли как ученики. Малус замер, его "руки"-инструменты перестали щелкать. Медсестры недоуменно переглянулись. — Ученики? — проскрипел он. — Да, — кивнула Рианнон, ее глаза горели фанатичным огнем, который она так мастерски подделала. — Мы тоже ищем истину в утрате. Но мы — лишь начинающие. А вы… вы достигли совершенства. Ваша преданность Госпоже Шар… она осязаема. Она в каждом вашем движении. В каждом надрезе. Ее слова были ядовитым медом. Астарион, стоявший позади, с трудом сдерживал смех. Минтара же смотрела на Рианнон с новым, почти шокированным выражением. Это была не просто ложь. Это было высокое искусство манипуляции. — Ты… ты понимаешь, — прошептал Малус, его безумные глаза наполнились слезами восторга. — Конечно, я понимаю, — продолжила Рианнон, медленно приближаясь к нему. — Но скажите, Учитель, как могут ваши ассистентки научить других утрате, если они сами не познали ее до конца? Они все еще целы. Они все еще… несовершенны. Она остановилась у самого подножия его помоста и посмотрела на медсестер. — Чтобы стать идеальными учителями, они должны стать идеальным примером. Они должны продемонстрировать абсолютную, финальную утрату. Утрату самой жизни, — ее голос был гипнотическим шепотом. — Разве это не будет высшим актом служения Госпоже Шар? Малус смотрел на нее, как завороженный. Его искаженный фанатизмом разум ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку. Она была безупречна в своей извращенной логике. — Ты… ты права, — выдохнул он. — Гениально! Как я сам до этого не додумался! Сестры! — крикнул он, поворачиваясь к медсестрам. — Вы слышали! Пришло время для вашего последнего урока! Докажите свою преданность! Исцелите друг друга! То, что произошло дальше, было сценой из самого темного круга ада. Медсестры, с радостными, безумными криками, бросились друг на друга, их скальпели и пилы вонзались в плоть. Это была оргия саморазрушения, гротескный балет смерти, в котором боль смешалась с экстазом. Кровь хлынула на белый кафельный пол, смешиваясь со стонами восторга и агонии. Отряд Рианнон стоял в оцепенении, молчаливые свидетели этого театра абсурда. Шедоухарт была белее мела, ее рука сжимала символ богини так, что костяшки пальцев побелели. Она видела в этом чудовищное извращение учения ее собственной веры. Лаэзель смотрела с холодным отвращением. Астарион — с нескрываемым, восхищенным ужасом. Когда последняя медсестра упала, Малус, стоя посреди этого кровавого месива, повернулся к Рианнон, его лицо сияло от счастья. — Они… они достигли совершенства, — прошептал он. — Теперь… теперь моя очередь. Учитель должен следовать за своими учениками. Он поднял свои руки-клинки. — Госпожа Шар… я иду к тебе… чистым… И с выражением абсолютного блаженства он вонзил самые длинные скальпели себе в сердце. Он рухнул на колени, а затем замертво упал на тела своих "исцеленных" сестер. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком капающей с потолка воды. Рианнон, не говоря ни слова, подошла к трупу Малуса, осторожно вытащила из его груди ритуальный кинжал, за которым они пришли, и вытерла его о робу мертвеца. Они прошли, оставив за собой лишь трупы и тишину. Когда они вышли из "Дома Исцеления" на гнетущий, серый свет Проклятых земель, Минтара подошла к Рианнон. Она шла рядом с ней, и на ее лице было выражение, которое Рианнон никогда раньше не видела. Чистое, незамутненное восхищение. — Ни одного удара. Ни одного заклинания, — тихо сказала она, повторяя мысли Рианнон. — Ты уничтожила их, принадлежащей им собственной верой. В Мензоберранзане тебя бы назвали величайшим интриганом. Это… — она на мгновение замолчала, подбирая слово, — ...было безупречно. Ее алые глаза горели новым огнем. Это было не просто уважение воина. Это было признание. Узнавание родственной души, способной на такую же холодную, эффективную и элегантную жестокость. И эта общность, рожденная на пепелище чужого безумия, связала их в этот миг крепче, чем любая клятва. После тошнотворного "исцеления" в госпитале, их путь лежал к следующей аномалии в этом проклятом месте — Дому Счетной Палаты. Это было массивное, некогда богатое здание, которое теперь медленно поглощала тень. По слухам, именно там обитала Геррингот Торм, сестра Малуса, казначей Кетерика, чья любовь к золоту, по словам Арфистов, превзошла саму жизнь. Они вошли в огромный, заваленный гниющими бумагами и мешками с монетами зал. В центре, на куче золота, словно дракон на своем сокровище, сидела она. Геррингот Торм была еще одним чудовищным произведением искусства проклятья. Ее тело было непомерно раздуто, но не как у Тисобальда. Оно было... инкрустировано золотыми монетами. Они вросли в ее плоть, покрывая ее почти полностью, превратив в уродливую, живую статую алчности. В руках она держала огромный, усыпанный монетами молот. — Золото! Золото! — проскрежетала она, поворачиваясь к ним. Ее глаза были зашиты золотыми нитями. Она была слепа, но "видела" мир иначе. — Я чувствую его. На вас! Отдайте мне его! Все! Выбора не было. Отдать ей все золото и уйти ни с чем было не вариантом. Рианнон взвесила шансы. Прямой бой с этой бронированной тварью мог быть долгим. — Мы заплатим, — сказала Рианнон, делая шаг вперед. — Но не так просто. Мы сыграем в игру. Геррингот замерла. Слово "игра" ее заинтриговало. — Игру? Какую игру? — прошипела она. — Игру в золото, — с улыбкой ответила Рианнон, доставая из кошеля горсть монет. Она посмотрела на своих спутников. "Прячьтесь," — беззвучно скомандовала она губами. — Правила просты, — продолжила она, обращаясь к Геррингот. — Мы спрячемся. Я буду звенеть монетами. Если ты поймаешь меня, все наше золото — твое. Но если мы сможем ударить в твою спину, пока ты ищешь... то мы забираем часть твоих сокровищ. Геррингот на мгновение задумалась, а затем издала булькающий, алчный смех. — Игра! Да! Да! Я люблю звук золота! Прячьтесь! Прячьтесь, мои маленькие монетки! И началась самая жуткая игра в прятки в их жизни. Отряд растворился в тенях огромного зала, прячась за стойками, перевернутыми столами и горами бумаг. Рианнон осталась на открытом месте. — Я здесь, — тихо сказала она и подбросила монету. Дзынь. Геррингот с нечеловеческой скоростью развернулась на звук и бросилась вперед, ее молот со свистом рассек воздух и с грохотом ударился в пол там, где Рианнон была секунду назад. Она уже отскочила, звеня монетами в другом углу зала. Это был смертельный танец. Рианнон была приманкой, ее ловкость и скорость против чудовищного слуха и силы Геррингот. Она вела ее по залу, давая возможность Астариону и Лаэзель подкрасться сзади. Она сделала еще один бросок монеты, и звук раздался у старого, массивного сейфа. Она прижалась к его холодной металлической стенке. Она была уверена, что у нее есть несколько секунд. Она ошиблась. Геррингот, обманув ее, не бросилась на звук, а прыгнула в ту сторону, откуда он был брошен. Прямо на Рианнон. Прежде чем та успела среагировать, огромная, покрытая золотом рука схватила ее и сжала. Боль была ослепительной. Рианнон почувствовала, как что-то с хрустом сломалось в ее груди. Ребро. Она вскрикнула, но тут же закусила губу, чтобы не дать монстру удовольствия. Сжатие усилилось, из легких выбило воздух. — Попалась! — прорычала Геррингот, поднося ее близко к своему безглазому лицу. — Попалась, моя золотая монетка! Теперь ты моя! Она сжимала ее все сильнее, и Рианнон почувствовала, как перед глазами начинают плясать темные точки. Но именно в этот момент Лаэзель и Астарион нанесли удар. Меч гитьянки и кинжал эльфа одновременно вонзились в спину Геррингот, в редкие, не защищенные золотом участки плоти. Монстр взревел от ярости и боли, ее хватка ослабла. Рианнон выпала из ее руки, тяжело рухнув на пол и задыхаясь от боли. Она изо всех сил старалась не подавать виду, не показывать, насколько серьезно ранена. Она должна была оставаться сильной. Лидером. Дальше все было как в тумане. Бой был коротким, но яростным. Ослабленная и потерявшая ориентацию Геррингот стала легкой мишенью. Минтара, с холодной яростью в глазах, обрушила на нее свою булаву, сминая золотую "броню". Когда все было кончено, Рианнон, опираясь на свой меч, медленно поднялась. — Ты в порядке? — спросила подбежавшая Шедоухарт, ее лицо было полно беспокойства. — Царапина, — соврала Рианнон, превозмогая боль, разрывающую ее грудь при каждом вдохе. — Просто царапина. Забираем то, за чем пришли, и уходим. У меня назначена встреча с одним раздутым трупом. Они взяли ключ и бухгалтерскую книгу и покинули Дом Счетной Палаты, оставив позади труп, похожий на вскрытую копилку. И никто, кроме Рианнон, не знал, какой ценой ей далась эта победа. Боль в ребре стала ее новым, тайным спутником, постоянным напоминанием о том, что даже самые хитрые игры имеют свою, кровавую цену. Спустя несколько часов пути. — Ну, должен признать, — протянул Астарион, изящно придерживая нос двумя пальцами, — это, по крайней мере, шаг вперед по сравнению с предыдущим заведением. Хотя бы подают выпивку. Атмосфера, конечно, оставляет желать лучшего. Нотки отчаяния и разложения в букете — это на любителя. Они стояли на пороге "Убывающей луны". Некогда, вероятно, оживленная таверна теперь была лишь собственным, разлагающимся трупом. Вместо теплого света очага помещение заливал тошнотворно-зеленый магический свет, а в воздухе стояла невыносимая смесь запахов прокисшего пива, рвоты и чего-то еще, сладковатого и мясного. Представление внутри было абсурдным. Десятки "посетителей", а на самом деле оживших трупов и зомби, сидели за столами, тупо уставившись в пустые кружки. Некоторые из них раз за разом пытались пить из этих кружек, и пиво просто выливалось из дыр в их щеках и шеях, стекая на пол. За стойкой такой же зомби-бармен без устали протирал один и тот же стакан грязной тряпкой. Но центром этого театра абсурда была фигура, восседавшая за главным столом, как некий король пьянства на своем троне из бочек. Тисобальд Торм. Он был… огромен. Не высок, а именно огромен. Его серое, опухшее тело, обтянутое лопнувшей по швам кожаной броней, напоминало раздувшийся труп утопленника. Он постоянно икал, и каждое его икота сопровождалось выходом облачка ядовито-зеленого газа. Но в его маленьких, блестящих глазках горел живой, хитрый и абсолютно безумный огонь. Он был чудовищно пьян, но это было пьянство длиною в вечность. — А-а-а, свежее мясо! — проревел он, заметив их, его голос был влажным и булькающим. — Заходите, не стесняйтесь! Расскажите старому Тисобальду историю! Историю о победе! О крови! И тогда, может быть, я угощу вас своим фирменным напитком! Он покачал огромной бочкой рядом с собой. Рианнон посмотрела на него, потом на свой отряд. Лаэзель и Минтара выглядели так, будто готовы были сжечь это место дотла. Шедоухарт была бледна, как полотно. И только Астарион… Астарион выглядел заинтригованным. Рианнон поняла две вещи. Первая: вступать в прямой бой с этой раздувшейся, бессмертной тушей будет долго, грязно и бессмысленно. Вторая: как и его брат-хирург, Тисобальд был ослеплен своей манией. И этой манией можно было играть. — С удовольствием, добрый хозяин, — промурлыкала она, подходя к его столу с самой очаровательной из своих улыбок. — Нет ничего лучше хорошей истории под кружку доброго эля. Особенно, если эта история — о нашей недавней, славной победе. Остальной отряд, видя, что их лидер снова начинает какую-то свою игру, неохотно последовал за ней, рассаживаясь за столом. Тисобальд просиял. — Вот это я понимаю! Наливай им, Ганс! — рявкнул он зомби-бармену. Тот с готовностью наполнил несколько кружек той самой зеленой, пузырящейся жидкостью. — Ну, рассказывай! Но помни: старый Тисобальд не терпит скучных историй! И лжи! Я чувствую ложь! Она портит вкус напитка! Началась самая странная битва в их жизни. Битва историй и выпивки. Рианнон, призвав на помощь весь свой эльфийский артистизм и врожденную стойкость к алкоголю, начала рассказывать. Она рассказывала о бойне в Роще, преувеличивая, приукрашивая, превращая каждого убитого друида в могучего демона, а каждую гоблинскую атаку — в гениальный тактический маневр. — ...И тогда я, ведомая светом Абсолют, призвала бурю! — вещала она, картинно вскидывая руки. — Молнии ударили с небес, испепеляя неверных! Их крики были музыкой для моих ушей! — Ха-ха-ха! Музыкой! — ревел Тисобальд, залпом осушая очередную кружку. — Хорошо сказано! Пей! За музыку криков! Рианнон пила. Отрава, которую они пили, обжигала горло, но ее разум оставался ясным. Она краем глаза видела, как Астарион, пользуясь моментом, когда Тисобальд отвлекался на очередной приступ икоты, с ловкостью фокусника менял ее почти полную кружку на свою, в которую он незаметно подливал воду из своей фляги. Минтара и Лаэзель сидели с каменными лицами, изображая суровых воинов, внимающих рассказам своего лидера. Шедоухарт же выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок, и постоянно что-то шептала, очевидно, накладывая на себя заклинания защиты от яда. — А потом! — продолжала Рианнон, входя в раж. — Потом была кузница! Дуэргары! Целая армия! Их надсмотрщик был ростом с гиганта! Но мы… — Стоп! — перебил ее Тисобальд. — Хорошая история! Но теперь моя! — Он икнул. — Я расскажу тебе, как мой отец, великий Кетерик Торм, в одиночку… ик… сражался с сотней арфистов! Они окружили его, но он… он… он просто посмотрел на них! И они умерли от страха! Пей! За страх! Они пили. И с каждой кружкой, с каждой новой, все более безумной историей, Тисобальд становился все пьянее. Его кожа приобрела еще более нездоровый, зеленоватый оттенок, а тело, казалось, раздувалось прямо на глазах. — А еще… ик… я расскажу тебе секрет, — заговорщически прошептал он, наклонившись к Рианнон и обдав ее волной перегара. — Отец… он бессмертен! Ха! Они не могут его убить! Никогда! Его сердце… его сердце спрятано! Далеко-далеко… — Он ткнул толстым пальцем куда-то в сторону усыпальницы. — Пока Песнь Ночи поет ему… он будет жить вечно! — Песнь Ночи? — осторожно переспросила Рианнон, делая вид, что ей просто любопытно. — Да! Да! Древняя реликвия Шар… ик… отец запер ее… в самой глубокой темнице… — Его глаза начали мутнеть. — Еще по одной, хозяин! — весело крикнула Рианнон, поднимая свою (уже почти полностью водяную) кружку. — За вечную жизнь генерала Торма! — За вечную… ик… жизнь… — пробормотал Тисобальд. Он поднес кружку к губам, но его руки дрожали. Он сделал один большой, жадный глоток. Его глаза широко распахнулись. Он издал странный, булькающий звук. Его тело начало раздуваться с пугающей скоростью. — Ох, кажется, я перебрал… — прохрипел он. Астарион, увидев это, мгновенно среагировал. — Всем под стол! — крикнул он. Они нырнули под массивный дубовый стол за долю секунды до того, как Тисобальд Торм с оглушительным, влажным хлопком взорвался, забрызгав всю таверну фонтаном зеленой слизи, нечистот и полупереваренных останков. Наступила тишина. Затем из-под стола медленно вылезла голова Астариона. Он брезгливо стряхнул с волос какой-то ошметок. — Ну что ж, — произнес он с философским видом. — По крайней мере, теперь мы знаем его секрет. И то, что местную выпивку лучше не пробовать. Ужасно влияет на пищеварение. Рианнон вылезла следом, вся покрытая этой мерзостью. Она посмотрела на то, что осталось от Тисобальда. Затем на своих спутников. И, к всеобщему изумлению, рассмеялась. Тихо, но истерично. Она смеялась, пока из ее глаз не потекли слезы, смешиваясь с грязью на ее щеках. Они снова победили. Без единого удара. И это было до смешного, до тошнотворного, до ужасающего просто.

***

Крипта под руинами была раной на теле Проклятых земель. Воздух здесь был неподвижным, пахнущим вековой пылью и угасшей магией. Они оставили позади тела всех трех Тормов, забрали то, что было нужно. Теперь путь в сердце тьмы, в Вызов Шар, был открыт. Перед последним, решающим рывком, они устроили привал в преддверии усыпальницы. Место было мрачным, но на удивление тихим. Костер, который они развели, отбрасывал длинные, пляшущие тени. Лаэзель медитировала, положив меч на колени. Астарион с ленивой грацией чистил ногти кинжалом, его лицо было непроницаемым. Шедоухарт тихо молилась своей темной богине. Минтара молча смазывала маслом свою булаву. Обычная лагерная рутина. Но для Рианнон она была невыносима. Череда "бескровных" побед над семейством Торм не принесла ей облегчения. Напротив, она оставила после себя тошнотворный, кислый привкус. Малус. Геррингот. Тисобальд. Она не убивала их своими руками. Она заставляла их убивать самих себя. И она наслаждалась этим. Наслаждалась своим умом, своей способностью видеть трещины в чужом безумии и давить на них, пока все не рухнет. Это было не искусство воина. Это было искусство мучителя. Она встала и отошла от костра, ища уединения в одном из боковых склепов. Ей нужно было побыть одной. Собраться с мыслями. Загнать монстра обратно в клетку. Но монстр не хотел в клетку. Он хотел поговорить. Фигура Скелеритаса Гнуса материализовалась из самой густой тени склепа, словно была соткана из нее. — Великолепная работа, моя госпожа, — проскрипел он, низко кланяясь. — Чисто. Элегантно. Почти так же хорошо, как в старые времена. Я так горжусь. Ваш Отец тоже был бы горд. Рианнон резко развернулась. Боль в сломанном ребре отозвалась острым уколом. — Заткнись, — прошипела она, прижимая руку к боку. — Но почему, госпожа? — невинно спросил Скелеритас. — Вы были безупречны. Вы играли на их душах, как на лютне. Заставляли их танцевать под вашу мелодию. Это дар. Ваш дар. Дар крови Баала. — Я не такая! — ее голос сорвался на крик, который эхом отразился от стен склепа. — Я не мясник. Я не... — Конечно, не мясник! — с восторгом подхватил он. — Мясники грубы. А вы — художник! Как и та светловолосая сука, Орин. Хотя она — просто дитя с ножом. Дешевые эффекты. Кровь, кишки. А вы... вы работаете с душой. Вы ломаете ее изнутри. Это куда изящнее. Она бросилась на него, выхватив кинжал, и прижала его к стене. Лезвие уперлось в его тощую шею. — Я. Не. Такая, — процедила она сквозь зубы. Скелеритас даже не вздрогнул. В его маленьких, похожих на бусинки, глазках плескалось подобострастное обожание. — Вы можете сколько угодно притворяться для своих... друзей, госпожа. Но вы не можете лгать себе. И вы не можете лгать мне, — проскрипел он, поднимаясь. — Вы — убийца. И это самое прекрасное, что в вас есть. Вы думаете, что сможете просто отказаться от этого? Отвергнуть дар своего Отца? — Я могу попробовать, — прохрипела она. Боль в ребре смешивалась с болью в душе. — Можете, — согласился он, отряхивая с ливреи невидимую пыль. — И вам даже может показаться, что у вас получается. Вы будете спасать котят, перевязывать раны, говорить правильные слова. Но однажды... однажды вы останетесь наедине с кем-то слабым, беззащитным. И голод проснется. И вы ничего не сможете с ним поделать. Потому что это — вы. Не убегайте от себя, моя госпожа. Примите себя. И тогда вы станете поистине великой. Он низко поклонился и, сделав шаг назад, растворился в тени, из которой и появился, оставив Рианнон одну со своими демонами и ядовитыми семенами правды, которые он посеял в ее душе. Она стояла, тяжело дыша, прислонившись к холодной стене склепа. Его слова эхом отдавались в ее голове. Она убийца. — Ты разговаривала сама с собой. Голос Минтары, тихий и глубокий, прозвучал совсем рядом. Рианнон вздрогнула. Она даже не услышала, как дроу подошла. — Мне нужно было… подумать, — глухо ответила она, не поворачиваясь. Минтара обошла ее и встала напротив, скрестив руки на груди. Она смотрела на Рианнон долгим, изучающим взглядом. Она видела ее бледное лицо, испарину на лбу, то, как она прижимает руку к боку. Она видела ее боль. И физическую, и душевную. — Ты лжешь, — сказала она. Это была не догадка. Это была констатация факта. — Ты плохо лжешь, когда тебе больно. Твои глаза тебя выдают. Не дожидаясь ответа, она сделала шаг вперед. — Дай сюда, — ее голос не предполагал возражений. Прежде чем Рианнон успела среагировать, Минтара уверенными, практичными движениями начала расстегивать пряжки на ее кирасе. — Что ты делаешь? — запротестовала Рианнон, пытаясь отстраниться. — Молчи, — приказала Минтара, ее руки были сильными и настойчивыми. — Я видела, как Геррингот тебя схватила. И я видела твое лицо после этого. Ты не отделалась царапиной. Она с последним щелчком расстегнула доспех. Когда она осторожно сняла его с плеч Рианнон, та не смогла сдержать сдавленного стона — сломанное ребро пронзила острая боль. — Так я и думала, — хмыкнула Минтара. Она провела пальцами по ее боку, ее прикосновение было на удивление легким и профессиональным. — Трещина. Возможно, перелом. Глупая эльфийка. Ты готова была умереть от внутреннего кровотечения, лишь бы не показать слабость? Гордыня — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Не сейчас. Рианнон молчала, чувствуя себя обезоруженной. Не только физически, но и морально. Эта забота, такая грубая, такая прагматичная, выбивала почву у нее из-под ног. Минтара, закончив осмотр, не отошла. Ее рука задержалась на талии Рианнон, а взгляд упал на ее шею. На татуировку. — Твоя метка. Меч. Это знак какого-то ордена? Ее пальцы, прохладные и сухие, осторожно коснулись татуировки прямо над кадыком. Это прикосновение, такое интимное, такое неожиданное, вызвало у Рианнон дрожь, но не от боли. Оно вызвало волну смутных, размытых образов, как рябь на воде. — Я… не помню точно, — медленно начала она, ее голос был почти шепотом, словно она боялась спугнуть ускользающие видения. — Но я чувствую… гордость. Это был древний эльфийский орден… Клинки Ветра. Мы были… стражами. Защитниками Севера. Мы давали клятву. — Клятву? — переспросила Минтара, не убирая руки. — Да… — Рианнон закрыла глаза. Образы стали ярче. Она видела заснеженные вершины гор. Зеленые знамена, развевающиеся на ветру. Лица эльфов, полные решимости. — Меч — это символ долга. Служения. А на шее… потому что наша клятва стоила жизни. Мы клялись защищать границы… до последнего вздоха. Это была честь. Она рассказывала, и ее собственный голос казался ей чужим. Это была история о чести, долге, самопожертвовании. История, которая не имела ничего общего с тем, кем она стала сейчас. С той, кто только что разговаривал с демоном о красоте убийства. С той, кто наслаждался падением своих врагов. Пропасть между той, кем она была, и той, кем стала, в этот миг показалась ей бездонной. Слезы выступили у нее на глазах, смешиваясь с болью и стыдом. Минтара слушала, и ее лицо было непроницаемо. Но в ее алых глазах что-то изменилось. Она видела не просто могущественного союзника, терзаемого сомнениями. Она видела павшую королеву, которая забыла свое королевство, но все еще носила его герб на своей коже. И этот трагизм, эта сломанность, эта борьба — делали Рианнон в ее глазах еще более… настоящей. Еще более притягательной. Она убрала руку с ее шеи, но не отстранилась. Вместо этого она сделала шаг ближе, и ее другая рука легла Рианнон на затылок, пальцы зарылись в ее темные волосы. — Клятвы, — прошептала она, ее губы были совсем рядом с ухом Рианнон. — Долг, честь… это красивые слова, которыми прикрывают клетку. Ты была в одной клетке. Потом тебя засунули в другую. Я это знаю лучше, чем кто-либо. Она слегка потянула ее на себя, заставляя Рианнон прислониться к ней. — Забудь о том, кем ты была, Сердце Бури, — промурлыкала она. — Той женщины больше нет. Есть только ты. Здесь и сейчас. И ты можешь быть кем угодно. Ты можешь быть героем, если хочешь. Можешь быть монстром. Или можешь быть… моей. Ее губы коснулись шеи Рианнон, прямо под татуировкой. — Не думай о них, — выдохнула она, ее горячее дыхание обжигало кожу. — Думай обо мне. Это было не утешение. Это было искушение. Она не предлагала ей спасение. Она предлагала ей забвение. И в этот миг, измученная болью, разрываемая на части виной и своими демонами, Рианнон отчаянно этого хотела. Она хотела забыть. Хотела просто чувствовать.