Рубины

Их возвращение в импровизированный лагерь у стен таверны "Последний свет" было подобно камню, брошенному в тихое, застоявшееся болото. Они привели с собой войну. Они привели с собой тьму. Они привели с собой Минтару. Она больше не была просто именем из страшных рассказов или целью рискованной операции. Она была живой, дышащей реальностью, стоящей посреди их хрупкого убежища. Освобожденная, но не сломленная. Опасная. Непредсказуемая. Спутники наконец могли выдохнуть после изнурительной гонки, решение оставить Минтару было вторжением. Провокацией их устоявшемуся быту. Рианнон чувствовала это. Чувствовала, как сгустился воздух, как изменились взгляды, как замолкли тихие разговоры, стоило им войти в круг света от костра. Первой, как и ожидалось, отреагировала Лаэзель. Воительница-гитьянки, наблюдавшая за их приближением с непроницаемым лицом, шагнула вперед. Она не выхватила меч. Вместо этого она с ног до головы осмотрела Минтару — ее потрепанные в пыточной, но все еще целые доспехи, бледное от усталости, но полное ярости лицо. Затем она посмотрела на Рианнон, и в ее взгляде читался немой вопрос. Увидев едва заметный кивок своего лидера, Лаэзель перевела взгляд обратно на дроу. Она подошла к Минтаре, пока та, игнорируя всех, осматривала лагерь с плохо скрываемым презрением. Без единого слова Лаэзель протянула ей чистый кусок промасленной ткани и маленький флакон с оружейным маслом. Это не было предложением дружбы. Это было знаком признания. Воин — воину. — Добротная сталь требует ухода, — прорычала Лаэзель. — А твоя видела кровь врагов Абсолют. Для меня этого достаточно. Минтара на мгновение замерла, удивленная этим неожиданным жестом. Затем она медленно взяла ткань и масло, ее алые глаза изучали лицо гитьянки. — Благодарю, — хрипло произнесла она. — Ты ценишь свое оружие. Качество, которое эта разношерстная толпа, похоже, не способна понять. Между ними протянулась тонкая нить воинского уважения. Но остальной лагерь был далеко не так дружелюбен. Астарион воспринял решение оставить Минтару как очередное восхитительное осложнение в их и без того безумном путешествии. Он сидел на своем неизменном коврике, делая вид, что любуется своим отражением в лезвии кинжала, но его рубиновые глаза внимательно следили за каждой деталью. Он видел, как Рианнон встала рядом с Минтарой, почти заслоняя ее от остальных, — явный жест защиты. Он видел, как Лаэзель признала в дроу равную. И он понял, что динамика власти в их маленьком отряде только что необратимо изменилась. Его собственный статус фаворита и доверенного лица оказался под угрозой. А конкуренцию он ненавидел. — Я просто восхищен, Рианнон, дорогая, — протянул он своим самым медовым голосом. — Твой вкус на экзотических питомцев поистине изыскан. Сначала очаровательный щенок, теперь — породистая паучиха из самого Подземья. Продолжай в том же духе, и к моменту прибытия во Врата Балдура у нас будет свой передвижной цирк уродов. «Величайшее шоу Абсолют на Фаэруне!» Мы озолотимся. Он улыбался, но в его глазах не было веселья. Он изучал Минтару, как изучают новую, опасную фигуру на шахматной доске, пытаясь найти ее слабости. И к своему неудовольствию, не находил. Эта дроу не была жертвой. Она была хищником. И это Астариона одновременно и восхищало, и пугало. Но самой острой, самой болезненной была реакция Шедоухарт. Для нее это было личным предательством. Рианнон. Женщина, которой она открылась в темноте Подземья. Женщина, в чьей боли она увидела отражение своей собственной. Женщина, которая отвергла ее утешение, но пробудила в ней давно забытые, трепетные чувства. Она начинала видеть в ней нечто большее, чем просто лидера. Родственную душу. И теперь эта самая женщина привела в их лагерь монстра. Лидера гоблинов, устроившую бойню в Роще. Ту, чье имя было синонимом жестокости. И не просто привела. Она ее защищала. Боль, которую почувствовала Шедоухарт, была острой, как осколок стекла в сердце. Она не сказала ни слова. Она просто отошла в тень, подальше от костра, и ее лицо превратилось в холодную, отстраненную маску. Но Рианнон чувствовала ее взгляд, даже не глядя на нее. Тяжелый, осуждающий, полный ревности и горечи. Кульминация этой тихой войны наступила, когда Шкряб, до этого радостно обнюхивавший новоприбывшую, подошел вплотную к Минтаре и с довольным фырканьем положил ей на колени свою последнюю находку — полусгнившую лапу какого-то зверя. Минтара застыла, ее лицо исказилось брезгливой гримасой. Она посмотрела на этот "подарок", потом на сияющие глаза пса, ожидающего похвалы. — Убери от меня это слюнявое создание, — процедила она сквозь зубы, обращаясь к Рианнон. Ее тон был полон яда. — И забери его отвратительный трофей. Шкряб, почувствовав враждебность, заскулил и попятился. — Он просто пытается подружиться, — тихо сказала Шедоухарт из темноты. Это были ее первые слова, обращенные к Минтаре. И они были пропитаны ледяным презрением. — Хотя, я полагаю, в Мензоберранзане вы предпочитаете заводить друзей, приставляя им нож к горлу. — В Мензоберранзане мы предпочитаем не заводить друзей вообще, — отрезала Минтара, не удостоив жрицу взглядом. — Это продлевает жизнь. А что касается... этого, — она кивнула на пса, — то я не терплю фамильярности. Ни от животных, ни от жриц теней. Воздух между ними затрещал. Рианнон почувствовала, что должна вмешаться, но не знала, что сказать. Любое ее слово было бы воспринято как поддержка одной стороны и предательство другой. Она просто подозвала Шкряба, который тут же подбежал и ткнулся ей в руку, ища защиты. И эта простая сцена — Рианнон, гладящая пса, и две женщины, сверлящие друг друга взглядами, полными ненависти, — стала идеальной иллюстрацией их нового, хрупкого и взрывоопасного мира.

***

Сон не шел. Минтара лежала в палатке, которую ей выделили — небольшом, пропахшем дорожной пылью куске холста — и смотрела в темный потолок. Ее тело гудело от усталости. Физическая боль от пыток и последующего боя притупилась, оставив после себя лишь глухое, ноющее эхо. Но разум… разум был ясен, как никогда. Впервые за долгие месяцы он принадлежал только ей. Тишина в голове была почти оглушительной. Не было ни голоса Абсолют, ни шепота Орин. Была лишь она. И это было почти страшно. Свобода оказалась горькой на вкус. Что делать с ней теперь, она не знала. Месть Орин — да, это была цель. Но это была далекая цель. А что сейчас? Сидеть в этом лагере, полном незнакомцев и слабаков, которые смотрели на нее со смесью страха и ненависти? Зависеть от милости эльфийки, которая то спасала ее, то играла ею, как фигурой на шахматной доске? Эта мысль злила. Рианнон. Сердце Бури. Она не могла понять ее. Не могла просчитать. В ней была сила, равной которой Минтара не встречала. Но в ней была и эта… странная, непонятная мягкость. Жест, которым она успокоила Шедоухарт. То, как она гладила пса. И тот момент в пыточной, когда она… просто держала ее руку. Все это не укладывалось в привычную картину мира Минтары, где сила всегда означала жестокость, а сострадание — слабость. Она не могла уснуть. Беспокойство, незнакомое, раздражающее чувство, заставило ее подняться. Она бесшумно, как тень, выскользнула из палатки. Лагерь спал. Лишь один из спутников, Лаэзель, кажется, сидела в дозоре у костра. Остальные спали. Но палатка Рианнон была пуста. Минтару это не встревожило. Скорее, заинтриговало. Куда она могла пойти? Инстинкт охотницы, приправленный новым, непонятным любопытством, повел ее прочь от лагеря, к темной полосе реки, что тускло блестела в свете луны. Она нашла Рианнон на небольшом, плоском камне у самой воды. Раннее утро только-только начинало окрашивать небо на востоке в жемчужно-серый цвет, но здесь, у реки, все еще царила ночная прохлада. Туман, легкий, как дыхание призрака, стелился над черной, медленной водой. Рианнон не спала. Она… тренировалась. Но это не было похоже ни на одну тренировку, которую Минтара когда-либо видела. На ней была лишь легкая туника и штаны. Босая, она стояла на одной ноге на скользком от влаги камне, ее тело было идеально сбалансировано. В руке она держала свой новый, длинный меч. Она не рубила. Она не наносила удары. Она двигалась. Медленно, плавно, как в ритуальном танце. Ее меч то вычерчивал в воздухе широкие, серебряные дуги, то замирал в идеальном выпаде, отражая тусклый свет звезд. Каждое движение было наполнено не только силой, но и невероятной, почти болезненной грацией. Это был не танец воина. Это был танец укротителя. Затем она остановилась. Замерла в сложной позе, вытянув меч перед собой, закрыв глаза. И Минтара увидела это. Вокруг ее рук, обвивая предплечья, как змеи, начали потрескивать крошечные, фиолетовые разряды молний. Они становились ярче, шипели, извивались, готовые сорваться и ударить. Воздух вокруг Рианнон наполнился запахом озона. Минтара почувствовала, как волосы у нее на руках встают дыбом. Это была та самая, дикая, неконтролируемая сила, что она видела в резне в роще друидов. Сила, способная испепелять. Но Рианнон не позволила ей вырваться. Она сделала глубокий, медленный вдох. И молнии, словно послушные псы, втянулись обратно в ее кожу, оставив после себя лишь легкое, едва заметное свечение. Затем она выдохнула. И снова повторила. Вдох — буря рвется наружу. Выдох — буря усмиряется. Минтара стояла в тени деревьев, затаив дыхание. И смотрела. Завороженная. Она смотрела не просто на тренировку. Она смотрела на войну. На титаническую, безмолвную битву, разворачивающуюся прямо перед ней. Битву воли против стихии. Души против монстра. И она поняла. В Мензоберранзане, в ее мире, сила была проста. Она была в способности убить, подчинить, обрушить свою мощь на врага. Сила была ударом клинка, ядом в вине, заклинанием, разрывающим плоть. Но здесь… здесь, на берегу этой темной реки, эта странная эльфийка показывала ей другую, высшую, почти непостижимую форму силы. Силу не ударить. Силу сдержать свою собственную мощь. Силу держать своего внутреннего зверя на цепи такой невероятной длины, что это требовало всей ее концентрации, всего ее существа. В этом не было триумфа. В этом не было жестокости. В этом была бесконечная, изматывающая борьба. И бесконечная, глубокая печаль. "Печальная сила". Эта фраза, которую она сама для себя сформулировала когда-то, снова всплыла в ее сознании, но теперь она обрела оглушительный, ясный смысл. Она смотрела на силуэт Рианнон, на ее напряженную спину, на то, как она снова и снова укрощает молнии, рвущиеся из ее рук. И в этот момент, в этой предутренней тишине, Минтара поняла, что пропала. Это чувство было ей незнакомо. Это не была похоть, которую она испытывала к красивым телам. Это не было уважение к силе равного противника. Это не была даже извращенная, болезненная одержимость, которую пыталась внушить ей Орин. Это было… что-то иное. Что-то тихое. Теплое. И пугающее до смерти. Она смотрела, как Рианнон, закончив свое упражнение, медленно опускает меч и садится на камень, обхватив колени. Ее плечи поникли от усталости, которую нельзя было измерить в часах боя. И Минтара поняла, что хочет подойти. Хочет сесть рядом. Хочет разделить с ней эту тишину. Эта мысль была настолько чужеродной, настолько… слабой, что она почти отшатнулась. Но она не ушла. Она сделала глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак. И медленно, стараясь не издать ни звука, вышла из тени деревьев. Она была охотницей. И она шла к самой опасной и самой желанной добыче, которую когда-либо видела в своей жизни. Шорох листвы под ее сапогом был едва слышен, но Рианнон его услышала. Она не вздрогнула и не потянулась за оружием. Она уже какое-то время знала, что за ней наблюдают. Она чувствовала присутствие Минтары не как угрозу, а как безмолвную, сосредоточенную тяжесть в предутренней тишине. Она продолжала смотреть на темную, медленную воду, ее поза выражала усталость, но не сломленность. — Выйди из тени, Минтара, — тихо сказала она, ее голос легко разнесся по влажному воздуху. Минтара вышла из-за деревьев. Она двигалась со своей обычной хищной грацией, но в ее шаге была нерешительность, которую Рианнон никогда раньше не видела. Она остановилась в нескольких футах от нее, скрестив руки на груди — защитная поза, совершенно для нее нехарактерная. На долгий миг они замолчали, и единственным звуком был тихий плеск реки о берег. — Я пришла поговорить, — наконец произнесла Минтара, ее голос был низким и хриплым. Рианнон медленно повернула голову и посмотрела на нее. Ее зеленые глаза, обычно такие беспокойные, в сером утреннем свете были спокойными и глубокими. В них читалась глубокая, древняя усталость. Она слегка кивнула, давая ей разрешение говорить. И Минтара заговорила. Это была не эмоциональная исповедь. Это был военный отчет. Сухая, холодная констатация фактов. Она говорила о Лунных Башнях. О показательном суде Кетерика Торма. И она говорила об Орин. Она говорила об их «романе» не как преданная любовница, а как тактик, анализирующий провальную кампанию. Она подробно описывала методы психологических пыток, навязанное обожание, бладплей — все с отстраненной, клинической точностью. Она говорила о паразите Абсолют как об инструменте эмоциональной манипуляции, оружии, которое обратило ее собственное тело против ее разума. — Она сломала меня, — сказала Минтара, и эти слова были произнесены без тени жалости к себе, как простой факт. — Не мое тело. Мою волю. Это… величайший грех. Грех, за который нет прощения. Только возмездие. Рианнон слушала, не перебивая. Она слышала не только слова, но и то, что стояло за ними — кричащую, воющую ярость королевы, которую превратили в игрушку. Глубокий, несмываемый стыд. И она понимала. Потому что у ее собственного демона было то же лицо. — Так ты знаешь, — тихо сказала Рианнон, когда Минтара замолчала. Это был не вопрос. — Я знаю ее методы, — поправила Минтара, ее голос стал напряженным. — Ее запах. Я почувствовала его на тебе в том подземелье. У тебя с ней своя история. В этот момент Минтара провозгласила свое новое кредо, свою новую цель. Ее клятва паладина когда-то была принесена богине хаоса. Затем, на короткое время, — обещанию нового порядка под властью Абсолют. Теперь она будет ее собственной. — Как паладин Клятвы Мести, я приношу клятву. Здесь. Сейчас, — сказала она, и ее рубиновые глаза горели холодным огнем. — Я не упокоюсь, пока кровь Орин Красной не прольется у моих ног. Пока ее шедевр боли не будет стерт из этого мира. Это моя цель теперь. Моя вера. Когда она произнесла эти слова, что-то мелькнуло в глубине ее памяти, фрагмент настолько древний и первобытный, что он ощущался скорее как инстинкт, чем как мысль. Она снова ребенок. Маленькая, хрупкая, прижатая к груди матери. Это было не утешающее воспоминание. Мир был какофонией криков и лязга стали. Клинок убийцы, предназначенный для нее, наследницы, был остановлен телом ее матери. Она чувствовала во рту вкус молока, теплого и сладкого. И она чувствовала что-то еще. Что-то теплое, соленое и металлическое. Кровь ее матери, капающая из раны ей на лицо, смешиваясь с молоком. Ее первый вкус жизни был смесью любви и насилия, питания и смерти. Она моргнула, возвращаясь в настоящее. Воспоминание, давно похороненное, объясняло так много. Почему смесь близости и жестокости — сначала с Маэрой, затем с Орин — всегда была такой пугающе, магнетически знакомой. Ее решимость затвердела, превратившись в нечто несокрушимое. Она снова повернулась к Рианнон. Эта клятва была ее собственной. Но ее исполнение… требовало союзника. Больше чем союзника. Командира. Минтара сделала немыслимое. Она, будущая Матрона Дома Бэнре, дроу высочайшего ранга, медленно, осознанно, опустилась на одно колено на влажную землю перед эльфийкой. Перед своим расовым врагом. Перед женщиной, которую совсем недавно пыталась убить. Она протянула свою булаву, держа ее обеими руками — не как оружие, а как символ верности. — Моя Клятва Мести, — сказала она, ее голос не дрогнул. — Но моя жизнь — твоя. Ты вернула мне мою волю. И я буду служить тебе, Сердце Бури. Я буду твоим клинком. Твоим щитом. Твоим инструментом. Она подняла глаза, и их взгляды встретились. — Но знай, — продолжила она, ее голос опустился до опасного шепота. — Я — паладин. Моя клятва превыше всего. Если твой приказ когда-нибудь войдет в противоречие с моей жаждой мести… или с моей честью… я убью тебя без колебаний. Угроза была не актом неповиновения. Это был акт высшего уважения. Это был единственный способ, которым она умела быть честной. Рианнон посмотрела вниз, на коленопреклоненную дроу. На предложенное оружие. На яростную, непоколебимую преданность — и столь же яростное обещание предательства — в ее рубиновых глазах. Она могла бы почувствовать страх. Могла бы почувствовать триумф. Вместо этого она почувствовала глубокое чувство… правильности. Чувство возвращения домой. Медленная, ленивая, опасная улыбка тронула ее губы. Улыбка Сердца Бури, завоевательницы, гедонистки из прошлой жизни. — Звучит как восхитительно интересное партнерство, — промурлыкала она. Она протянула руку. Но она не взяла булаву. Вместо этого ее рука поднялась и легла на щеку Минтары, ее большой палец нежно очертил линию ее челюсти. Ее прикосновение было нежным, собственническим. — Посмотрим, кто кого убьет первым. Она наклонилась и поцеловала ее. Это не был отчаянный, голодный поцелуй у разрушенной башни. Он был медленным, продуманным, поцелуем, скрепляющим договор. Поцелуем двух королев, признающих силу друг друга, принимающих условия их смертельно прекрасного союза. После долгого мгновения Рианнон выпрямилась и отступила на шаг. Минтара осталась стоять на одном колене, наблюдая за ней, ее выражение было нечитаемым. — Встань, Минтара, — тихо сказала Рианнон. И Минтара подчинилась. Когда они возвращались в лагерь в растущем свете зари, между ними установилось невысказанное понимание. Баланс сил снова сместился, но на этот раз это ощущалось не как победа одной над другой, а как ковка чего-то нового и пугающе могущественного. Они вошли в лагерь вместе. И впервые никто не осмелился это оспаривать.

***

Когда они вошли в круг света от костра, рассвет уже окрасил небо в цвета стали и перламутра. Лагерь медленно просыпался. Астарион, уже бодрствующий и, как всегда, безупречно выглядящий, лениво помешивал что-то в котелке. Лаэзель, закончив свою вахту, проверяла крепления на своих доспехах. А Шедоухарт сидела на бревне у огня, ее лицо было, как обычно, закрытой книгой. Их совместное появление из утреннего тумана заставило всех на мгновение замереть. Было в этом что-то… иное. Они не просто шли рядом. Между ними была новая, почти осязаемая связь. Они двигались в унисон, как два волка, знающие силу друг друга. Рианнон подошла к костру и молча взяла предложенную Астарионом кружку с горячим отваром. Она не села. Просто стояла, глядя в огонь, ее мысли были далеко. Минтара же, смерив лагерь быстрым, оценивающим взглядом, действовала иначе. Она не искала себе отдельного места. Она не пыталась держаться в тени. С властной, почти небрежной грацией, которая была ей так свойственна, она подошла к тому же бревну, где сидела Шедоухарт. И села рядом. Слишком рядом. Ее бедро почти касалось бедра жрицы. Она вторглась в ее личное пространство с той же легкостью, с какой завоевывала вражеские крепости. Это не было случайностью. Это был ход. Декларация. Заявление о своих правах. Шедоухарт окаменела. Она физически ощутила это вторжение, это демонстративное присвоение территории. Она медленно повернула голову и посмотрела на Минтару. Ее взгляд был полон льда. — Здесь занято, — процедила она сквозь зубы. Минтара даже не удостоила ее взглядом. Она смотрела на Рианнон, стоявшую у огня, но ее слова были адресованы жрице. — Теперь — нет, — просто ответила она. В ее голосе не было угрозы. Лишь спокойная, несокрушимая уверенность собственника. Она не просила. Она констатировала факт. Это место, рядом с Рианнон, теперь принадлежало ей. Астарион, наблюдавший за сценой с другой стороны костра, издал тихий, восхищенный смешок и прикрыл его кашлем. Лаэзель с мрачным удовлетворением кивнула — такая прямолинейная демонстрация доминирования была ей понятна и близка. Шедоухарт поняла все. В одно мгновение ее ревность, ее обида, ее страх — все это сжалось в одну холодную, острую точку осознания. Это не была просто враждебность. Это не было просто соперничество. Это была война. И она только что проиграла первое, важное сражение. Она посмотрела на Рианнон, ища поддержки, знака, чего угодно. Но Рианнон продолжала молча смотреть в огонь, словно ничего не замечая. Она позволила этому случиться. Она санкционировала этот захват власти. Не говоря больше ни слова, Шедоухарт резко встала и, бросив на них обеих взгляд, полный сдерживаемой ярости, отошла к своей палатке. Минтара победила. И теперь она спокойно сидела у костра, хозяйка положения. Внезапно, Шкряб, до этого спавший у ног Астариона, поднял голову. Он потянулся и, виляя хвостом, подошел к Минтаре. И, к всеобщему изумлению, положил свою большую, пушистую голову ей на колени, глядя на нее с обожанием. Минтара на мгновение замерла, ее рука, державшая кружку, остановилась на полпути ко рту. Она посмотрела вниз, на эту белую, доверчивую морду, на эти преданные глаза. Ее первая реакция была — брезгливо оттолкнуть его. Но она не стала. Взгляд ее смягчился. Она тяжело вздохнула, словно смиряясь с неизбежным. И ее рука, почти бессознательно, опустилась на голову пса и начала медленно, неуверенно, гладить его между ушей. Рианнон, наблюдавшая за этой сценой краем глаза, не смогла сдержать слабой, почти невидимой улыбки. Возможно, надежда все-таки была.