the ninth

— …да я ссусь пиздец, понимаешь? типа, я уже посмотрел всяких обзоров на монреаль и на канаду в целом, и вроде ничё критичного, люди как люди, бургеры как бургеры, а вроде всё пиздец другое! хз, ну я боюсь как-то не вписаться, что ли. в общество-то это. — так канада же страна эмигрантов, — пожимает плечами гена, выбирая хлеб с полок пятёрочки. киса, вот, таким не мается: берёт себе сразу три хачапури с сыром. — эмигрантов не эмигрантов, а я же по-английски ваще ничё не понимаю! мы с репетом делали аудирование, мне что инглиш, что арабский поставь — всё одно ничё непонятно. — ну оно же без практики не приходит. ты попадёшь к носителям, а там сообразишь. чё ты, не разберёшься? — зуев кладёт буханку хлеба в пластмассовую корзинку и поворачивается на ваню, мягко улыбаясь. — а вдруг не разберусь? — он немного сминает хачапури в ладонях от нервов, надувая им упаковки. — типа, я уже согласился на всё, но ещё же не поздно передумать? гена, только-только отвлёкшийся на телефон, чтобы свериться со списком продуктов от оксаны (которая теперь подписана как “жена”, а кису тянет блевать от их семейной идиллии), поднимает на него неверящий взгляд. зуевы почти что за компанию тоже переезжают, но в москву (уже бывшая хенкина всё-таки открыла там ещё одну фигуристскую студию, а ещё анатолич подогнал им двушку на свадьбу, и теперь они пакуются и выбирают, какого цвета им делать стены в зале; кисе бы кто-нибудь чё-нибудь подогнал!!! хотя бы однушку!!! счастливые, мрази), и это бы, возможно, могло как-то ваню поддержать, если бы его собственный переезд не был настолько драматичным. и хотя москва уже давно не россия, номинально она — всё ещё да, а он едет на целый другой континент! ему, конечно, ещё нужно будет показать себя на формальном просмотре, но каковы шансы, что он ничего не стоит, и его не отправят обратно в матушку-россию? очень мизерны, если быть честным и скромным, но они же есть! а он уже всем сказал, что уезжает, и со всеми уже попрощался! — чё? — ну, если я совсем зассу. я же могу ещё отказаться. гена ставит корзинку на пол, убирает телефон в карман и потирает лицо грязными руками. киса бы отругал его, если бы не был занят превращением хачапури обратно в сыр и тесто. — ты сам себя слышишь? отказаться от монреаля? — это очень серьёзное изменение в моей жизни? — киса смотрит на него, как на предателя. зуев смотрит на него точно так же. — о котором ты мечтал всю жизнь? если б у меня такое было, я б уже был суперменом. ты олимпийский чемпион, кис! — гена вскидывает руки, будто физически показывая, насколько он крут, а ваня поджимает губы, — бояться перед неизвестным — нормально. но! ты простишь себе, если откажешься и будешь дальше тащить команду бездарей? — ну не прям бездарей… — на твоём фоне — бездарей. а там все будут твоего уровня, — зуев поднимает корзинку и разворачивается к холодильнику с молочкой. — и вот это меня тоже волнует. что, ну, я больше не буду самым лучшим, понимаешь? типа, я на фоне своих сокомандников, может, буду среднячком? или прям совсем лохом? я же не переживу! — значит, будет стимул работать ещё над собой. или уедешь обратно, — он кладёт двухпроцентное молоко ко всем остальным продуктам, пока киса выбирает себе сырок и облизывается на сыр-косичку, скинув в его корзинку свои хлебобулочные изделия, — вернуться ты сможешь всегда, а вот уехать туда ещё раз — не факт. — ненавижу, когда ты прав, — вздыхает ваня. — но я всё равно ссу. гена объясняет ему одни и те же элементарные вещи по пятнадцатому кругу, пока набирает себе ещё какой-то “вкусной” и полезной еды, а ваня медленно впитывает. то есть, он, конечно, на сто процентов прав, что киса всегда может развернуться и уехать, если ему что-то не понравится. и анатолич сам говорил, что его в грифонах, типа, всегда будут ждать. только это же не только про то, как себя будет чувствовать ваня, а ещё и что про него там подумают (там, в данном случае, может быть вообще где угодно)! и хотя он с детства ненавидит это “что про нас подумают соседи”, нельзя посмотреть мимо того факта, что кисе совсем не похуй на то, что про него подумают в интернете, или что ему скажут бывшие сокомандники. это же всё очень тяжело из себя вытравить. страх осуждения вот этот, в смысле. пусть гена и прав, и он и так своего рода уже преодолел это общественное порицание тем, что пошёл против устоявшихся настроек общества и со всей серьёзностью подошёл к хоккею, а не к какой-нибудь более традиционной работе, морально киса до сих пор до ужаса боится и ненавидит критику. он её от анатолича-то, своего полукумира и настоящего профи хоккея, терпеть никогда не мог, а тут какой-то вася ему будет с пропёрженного дивана какие-то негативные коммы писать?! со сверстниками всё ещё хуже. один подкол, один какой-то косой взгляд после своего возможного будущего возвращения — и ваня уже уверен, что его все ненавидят и осуждают. а его нельзя ненавидеть и осуждать, потому что он, вообще-то, самый лучший в каждом жизненном аспекте! и не будешь же всем и каждому рассказывать как тебе там могло быть тяжко, или ещё чего, а то тоже ещё чего подумают. вот этот менталитет ебланский и встроенное “а что про меня подумают” ваню убьёт однажды, нахуй. оно и к лучшему, что он уезжает, наверное. хоть на душе спокойнее будет; начинать жизнь с нового листа, но не как малолетний еблан, а как опытный еблан. главное же, это что? найти себе какого-нибудь кента, а лучше несколько, правильно. ну и по возможности не забывать о своих прошлых кентах. — …ты, вот, сам себя накрутишь, и сам переживаешь, хотя тебе до всех этих событий ещё жить и жить, — продолжает гендос, подходя к кассе. — ну я же не могу просто взять и не переживать! тоже уже, — киса закатывает глаза. — добрый день, — их перебивает кассир. ваня слишком резко и недовольно поднимает глаза от их с гендосом корзинки с продуктами и “хуйнёй твоей с пустыми калориями, ты как пятилетка, блять, питаешься, меня поражает, как ты на льду от голодного обморока не падаешь”. из-за кассы на него смотрит… вадимка. оскуфевший и усталый, и не менее удивлённый, а ещё, судя по колечку, женатый. фу. — добрый, — кислов смеряет его немножко презрительным взглядом, что не укрывается от вечно наблюдательного зуева. заебёт; киса закатывает глаза, всё ещё не совсем уверенный, что это тот вадим. — здорово, ты чего, это… как не родной-то? — немного неловко начинает гена, выкладывая свои продукты на ленту и ни капли не сомневаясь, что это их бывший друг вадимка. конечно, ему-то чё, это не его опозорили в самом начале его профессиональной карьеры! ну и предатель же этот гендос. ваня очень жалеет, что не носит с собой двадцать четыре на семь свою медаль; а ведь он хотел на их вылазку за продуктами поехать в своей олимпийской джерси! флексануть напоследок, так сказать. просто на улице жарища ебаная, и вообще, вдруг ему её кто-нибудь запачкает? а она у него одна! а у вадимки ноль! чё он доебался вообще со своим добрым днём? думает, ваня забыл про его выебоны? и где он теперь, вадимка-то?! работает в пятёрочке! а киса в монреаль едет! вот то-то и оно. — а я олимпийский чемпион, кстати, — обрывает его ваня, будто невзначай напоминая, кто он такой. — я… наслышан, — вадим уводит глаза в пол, потом поджимает губы, взяв в руки генино молоко и пробивая его, чтобы чем-то заняться, — слушай, вань… некрасиво это было тогда, ну, с нашей-то стороны. предателем тебя называть, в смысле. мы маленькие были, глупые. редко, когда из таких залуп, как эта, кто-то куда-то выбирается, понимаешь? — может и понимаю, — киса хорохорится, купаясь в чужих словах. не то чтобы ему это было когда-либо так важно, что он аж спать по ночам не мог, просто это, ну, приятно. туда его, как говорится. — извини меня, короче, — заключает вадим, кашлянув. — извиняю. ваня улыбается, вынимает обе руки из карманов и протягивает ему левую; вадимка с непривычки протягивает было в ответ правую, но тут же быстро тоже меняет на левую. киса делает то, что киса хочет. он даже хочет было ещё раз понтануться и сказать, что улетает в монреаль через полторы недели, но прикусывает язык. не хотелось бы сглазить это всё дело, особенно учитывая то, что в некоторые медиа ресурсы уже просочилась информация о том, что он не будет переподписывать контракт с грифонами; и ритка тут даже не причём, он спрашивал. хенкины, что ли, распиздели? гена играет с вадимкой в этот русский смолл-ток, бегло обсуждая, кто на ком женился, кто из команды уже спился, и что ваня не собирается остепеняться, потому что “мне заняться нечем, что ли?” кислову даже жаль, что он такой известный, и ему нужно следить за тем, что вылетает из его ёбаного в прямом и переносном смысле рта, иначе точно бы уже разболтал и про то, как его в команде никто никогда не ценил, и про то, что с анатоличем у них, вообще-то, сложились просто охуительные отношения, а вот вадимка — ссыкун и лох. женился он на однокласснице своей, вот это достижение. в этот день не спала вся страна, а киса каждый день жалеет, что выбрал карьеру, а не сиськи, да уж. в свою чёрную тонированную понторезку киса залазит, короче, с самым недовольным ебальником в мире. оставляет дверь открытой, чтобы духота выветрилась, и командует гене сделать то же самое, открыв багажник для его продуктов. с таким же недовольным ебальником вылазит из неё, чтобы распаковать себе хачапури и заточить сразу две штуки за раз. интересно, а в канаде есть такие же хачапури? наверное, должны быть. если нет, то кисе придётся открыть себе хачапуричную. — а я когда уеду, ты мою лялечку, — ваня кивает на бэху, — сразу продашь, или через две недели? — сразу, наверное, — прикинув что-то у себя в голове, говорит гендос. потом улыбается: и он, и киса знают, что зуев ничего продавать не собирается на случай, если у вани ничего не получится, он всё проебёт, и у него не будет ничего, кроме олимпийской медали и машины. вообще, с одной стороны хорошо, что ваня думает и о запасном плане в том числе. потому что ситуации и правда бывают разные, и лучше так, чем уезжать в эйфории о том, что у тебя всё получится, а потом не дай бог ударяться о суровую реальность. а с другой — как же он заебал ныть! гену всегда удивляло, как кислов способен быть одновременно самым самоуверенным человеком в мире, и самым неуверенным в себе. ему повезло, что он зуеву по-настоящему дорог, иначе он бы одну и ту же тему не мусолил с ним из раза в раз. ваня садится в машину, закуривает и включает свой плейлист с электроникой, на которую его в последнее время подозрительно много тянет.

***

      — ну, с богом? — улыбается гендос, хлопая кису по плечу и отстраняясь. в аэропорту прохладно, и ваня списывает именно на это нежелание куда-либо уходить от зуева. он уже раз пятнадцать спросил, взял ли кислов все свои документы, не упаковал ли с собой случайно бомбу или шампунь на тысячу миллилитров, и сообразит ли он, как сориентироваться дальше. как мама, ей-богу. и хотя с ней ваня ещё с месяца полтора назад помирился, а месяц назад отснял “вписку” в её квартире, такой заботы она о нём всё равно не сильно выказывает. да, он заехал к ней обняться и сказать ешё раз пока, и они оба даже немножечко прослезились, но вот именно сейчас киса жалеет только о том, что оставляет тут гендоса. ну и ритку с мелом тоже. ну и может быть совсем немножко хенкина. какого конкретно? неважно. два чемодана и сумка в придачу с рюкзаком — это дохуя, но киса и не на две недели в анапу едет. и это он, между прочим, ещё много чего с собой не взял. какие-то шмотки отошли в наследство гендосу, какие-то даже ритке, а остальное пришлось продать на авито, отрывая их от сердца. он так и написал в описании к драной кофте за пять тысяч девятьсот девяносто девять рублей: “отрываю от сердца, отдаю почти что за бесплатно”, и даже хотел было расписаться за дополнительную плату на какой-нибудь своей древней футболке, но рита его тактично отговорила, сказав, что ему не стоит так рано с ума сходить. что не очень, если честно, благоразумно с её стороны, потому что у кисы и без того уже давным-давно звёздная болезнь. — ты только когда прям мировой звездой станешь, иногда мне кружочки всё равно пиши, или ещё чё, да? — добавляет зуев. — про тебя хуй забудешь, — пихает его в грудь ваня, — я и приеду тоже как-нибудь. — ну не, — смеётся гена и трепет его по волосам. ваня морщится, но ничего не говорит, и зуев опять его крепко к себе прижимает, — эх, ванька, скучать по тебе буду страшно. — да хорош, всё, — расчувствовавшись, смаргивает ещё не весомые слёзы кислов и тоже его обнимает. — а то ты меня как это… в последний путь. — ты как скажешь, — гена щипает его за бок, и киса ойкает. он заминается, чувствуя у себя на спине неприятные взгляды, потому что они, то есть два взрослых парня, уже с полчаса распрощаться не могут, и всё-таки отлипает от зуева. взглядом проверяет, на месте ли его перевесный ёбаный багаж, который даже если захочешь — не спиздишь, и заминается, немного неловко разводя руками. вроде столько всего хочется сказать, а вроде и нечего совсем. с генкой всегда тяжело прощаться. что когда из его машины выпиздячиваешься, что когда оставляешь его у подъезда и сам уезжаешь, что сейчас, как оказывается. ну, хоть в чём-то в этой жизни кисе повезло. что ему есть, кого тяжело отпускать, в смысле. — иди, — зуев щербато улыбается и кивает на работников аэропорта позади кисы, которые проверяют багаж и паспорта, — чемпион. ваня теперь поджимает губы, чтобы точно не расплакаться (от ностальгии по своим нищеёбским временам, и потому что он слабохарактерная сопля), и машет ему, говоря “давай”. как будто реально его в последний путь отправляют, ей-богу. или как будто они в четырнадцатом веке живут, и следующие десять-пятнадцать лет гене надо будет гадать, живой он там вообще или что.       самолёт кису ничем не впечатляет, кроме редких пейзажей со своего пуза на маленьком экранчике на впереди стоящем сиденье, как и стамбульский ебучий аэропорт, в котором он успевает четыре раза потеряться и дважды чуть не расплакаться. а вот чтобы описать свой тринадцатичасовой перелёт из стамбула непосредственно в монреаль с пересадкой в амстердаме у кисы не найдётся никаких цензурных слов ни на одном из двух языков, которыми он более-менее владеет. под двумя языками он имеет в виду, конечно же, русский и русский матерный. английским тут даже и не пахнет. зато он успевает сделать все свои скачанные уроки в дуолинго, бусу и даже дропс, а также повторить записанный с репетитором материал по грамматике английского и даже базовый французский. базовый французский в ванином понимании это, конечно же, “здравствуйте, меня зовут ваня”, “я олимпийский чемпион”, “я не говорю по-французски, извините” и “где здесь туалет?”. ну и прочие мелочи, типа мама-папа, дом, машина, “помогите” и вот эта вся хуйня. ещё он много-много тысяч раз успешно жалеет о том, что вообще стал хоккеистом, а не каким-нибудь там менеджером по продажам в макдональдсе, и столько же тысяч раз мысленно хлопает себя по ебальнику, чтобы не смел даже думать такое. а ещё порефлексировать над своим прошлым и возможным будущим, подумать плохие вещи про всех своих завистников и работников эйр кэнада, которые точно его саботажат и именно поэтому не помогают, понервничать перед предстоящей посадкой в монреале и даже три раза за один перелёт умыться, а потом намазаться кремом, потому что кожу сушит страшно. а потом ваня оказывается в аэропорту монреаля, и он оказывается совсем не страшным. он, на фоне всех остальных, в которых ваня побывал за последние двое (или трое? он потерял счёт времени, если честно) суток, кажется совсем-совсем маленьким и каким-то… полупустым? его встречает рыжий длинный парень в полностью чёрном аутфите с табличкой “ivan kislov”, который тут же ему улыбается своей щербинкой между передних зубов и представляется райли. он, наверное, предлагает взять у него из рук хотя бы один чемодан, киса соглашается, переживает и понимает только половину им сказанного, интуитивно идя за ним по аэропорту к парковке. а ведь так людей и воруют, и продают на органы или в сексуальное рабство. ване бы поаккуратнее со своим-то лицом. водитель чёрной крупной машины выходит из неё как только видит их двоих, и помогает ване с багажом, пока райли пытается выяснить, понимают ли его вообще. понимать-то киса понимает ещё более-менее, а чё отвечать — он в душе не ебёт.       “...we’ll take you to the hotel for now so that you can rest, and tomorrow you’ll get to show off in front of our coaches. though, i am not sure if they’ll want you to do all of the paperwork the same day, or the day after, but you will also get your measurements taken, you’ll get a tour around our training arena, downtown, et cetera,” райли что-то ване активно объясняет с переднего сиденья, но он совсем, совсем ничего не понимает, то ли так устав с дороги, то ли ещё хуй знает почему.       “куд ю,” грубо обрывает его киса, собираясь с мыслями. “спик словер, плиз?”       “ah, oh, yes, sorry!” райли спохватывается, всплескивая руками и оборачиваясь на ваню. “of course. do you want me to repeat the whole thing?”       киса кивает. “йес.” и райли повторяет всё то же самое (или, по крайней мере, ваня на это очень сильно надеется), но как будто они оба умственно отсталые. объясняет, что кису везут в отель, а завтра он будет красоваться перед тренерами, и возможно подпишет контракт, но с него точно что-то возьмут (кислов так и не понял, что с него там тэйк, но побоялся переспрашивать, чтобы не показаться совсем дебилом), а ещё ему покажут, вроде бы, арену, на которой они будут тренить, и центр города. а потом, если киса себя будет хорошо вести и подпишет контракт, его познакомят с командой и отправят вместе играть. пока что звучит охуенно. ещё бы башка не раскалывалась от этого английского ёбаного, вообще бы цены этому райли не было. и если ваня правильно понял, то и общежития у них нет ни на сезон, ни на вне сезона. клуб поможет ему с арендой жилья в нужном районе, но в остальном он сам по себе; можно договориться (или, в его случае, напроситься) с какими-нибудь другими игроками, чтобы арендовать на всех один пентхаус или квартиру, но на этом, собственно, всё. минус вайб. но он оставляет все эти переживания на следующие несколько дней, заселяется с помощью райли в отель, прощается с ним, обменявшись контактами, моется и закидывается снотворным, чтобы точно выспаться.

***

      киса жалеет о каждом своём ёбаном жизненном решении. о каждом, что привело его в эту обсосанную красивущую раздевалку к арене для тренировок, где он стоит, как дебил, и хлопает глазами на непонятные английские слова вперемешку с французским. что у них всех, блять, с дикцией? и почему нельзя выбрать один язык, и на нём разговаривать? это уже нихуя не фэбрик, и никакие не дитэйлз. он здесь для того, чтобы познакомиться с командой, и впервые потренироваться вместе с ними, а по итогу получается только кивать головой и неловко улыбаться. это провал. это конец. он точно никогда-никогда сюда не впишется, а потом с позором уедет на родину, обратно к своей русской команде, и будет придумывать отмазки, которые объяснят, почему он не остался, а ещё…       “pree-vaet,” перед кисой вырастает ещё один хоккеист. немного выше него, с чёткими чертами лица, копной таких же тёмных кудрей, как у самого вани, и большими голубыми глазами; он старательно произносит слова, которые кислов знает с самого детства, но не сразу признаёт с непривычки. “meen’ya zavoot mayson.”       — привет, мэйсон… — опомнившись, здоровается ваня. он окидывает нового знакомого взглядом ещё раз с головы до ног, но ничего “своего” в нём не улавливает, — а ты..?       “no, no,” он по-киношному неловко закидывает руку себе на шею, смеясь. “i’ve, um, heard that you are from russia, so i thought i’d—anyways,” ваня хлопает на его речь глазами, различая только родное раша. сдавшись в попытках понять их всех, он отмечает, что названный мэйсон очень даже ничего; жалко, что не блондинчик. “you seem quite scared, but i’ve always imagined russians rather scary than scared.” кисе кажется, что прозвучала какая-то шутка, потому что мэйсон как-то так смеётся, что как будто бы подразумевается, что ему должно быть тоже смешно, но киса ничего не понял, поэтому просто улыбается. не искренне, и в его глазах, наверное, это читается, потому что мэйсон немного меняется в лице, будто разочаровавшись в нём. к ним подходит высоченный и широченный полуголый человек-татуировка, с которым ване ещё не довелось познакомиться. если бы у него были не тёмно-русые волосы, а ещё он выглядел не так, будто может кису при большом желании поломать семнадцать раз как нехуй делать, он бы тоже был бы очень даже ничего. киса ещё на олимпиаде заметил, что у канадцев все, как на подбор; наверное, сюда некрасивых и не берут просто-напросто, и именно поэтому ваню и взяли. “chai pas qu'y te comprenne,” отмечает он, окидывая ваню нечитаемым взглядом с головы до ног. у него ещё и глаза зелёные, ну это всё; ещё бы понимать этот французский ёбаный. “ou peut-être que t’es pas très drôle, mettons?” “va chier,” как-то не особенно довольно говорит мэйсон, отмахиваясь от него. вот матов киса-то и не знает. “do you…do you understand what i am saying? in general?” он обращается уже к кислову, говоря нарочито медленнее и чётче, и ваня правда понимает, улыбаясь уже чуть более искренне. кивает, сжимает в руках материализовавшуюся из ниоткуда джерси со своей девяткой и фамилией, и роняет своё “йес”. мэйсон тоже улыбается, и ваня вспоминает про типа справа от него, который с каким-то ну уж чересчур хищным прищуром смотрит на них обоих. хочется съёжиться, но ваня, в конце концов, не на помойке себя нашёл, и вообще-то ему уже пора брать этот разговор в свои руки.       “ю спик френч?” киса поворачивается на пока что безымянного громилу, который наверняка играет в защите.       “yeah. do you?” он немного наклоняет голову вбок.       “рашен онли. инглиш — соу-соу,” морщится ваня, что вызывает у мэйсона смешок.       “you are doing a great job so far,” его, вроде бы, хвалят. “my name is vincent, but you can call me by my middle name hudson, if it is easier,” наконец-то представляется человек-татуировка. киса цепляется глазами за каллиграфическую тату какого-то нечитаемого имени на букву “р” у него в левой нижней части живота, но ничего про это не говорит.       “вери найс ту мит ю, хадсон,” вместо этого вежливо говорит кислов. “иван. ор ю кэн колл ми ваня.”       “you are very russian indeed,” смеётся хадсон, и до вани, наконец, доходит, что там они говорили про его русскость. “va-nee-a.” конечно, мама у него молодец, и не стала долго думать над его русским именем — но он не может переложить эти слова из русского в английский у себя под нёбом, поэтому тоже просто посмеивается. можно было бы и подкорректировать его произношение своего имени, но это он тоже оставляет пылиться у себя на мозговой полочке “потом”.       мэйсон оказывается крайне дружелюбным, ване даже в некоторые моменты кажется, что над ним искренне угарают, раз так возятся, но он быстро к этому привыкает. новый тренер по фамилии сант-люи (киса спросил, почему не “сейнт-льюис”, но мэйсон ему очень подробно и медленно объяснил, что это французское произношение его фамилии, а англоязычных у них в провинции вообще не очень жалуют) использует какие-то не очень знакомые ване ранее техники тренировок, и он почти хочет взмолиться, что всё знает, вы же видели, просто ничё не понимает в силу того, что языковой тупица. но его никто не ругает, и все подачи, передачи и прочую хоккейную дрянь он выполняет по своим меркам хорошо. оно-то везде то же самое, просто ему нужна пара секунд, чтобы потупить и посмотреть на то, что и как делают все остальные. а в остальном киса очень и очень благодарен мэйсону за то, что рассказывает ему неочевидные вещи про команду и менталитет в целом. объясняет, что большинство здесь — билингвы, и, как и у самого мэйсона, у них главный язык в речи это французский, пусть и со своим местным диалектом, который на самом деле французский семнадцатого века, который они нахуя-то не модернизировали. ваня с горем пополам делится своими замечаниями о том, что тогда ему и не нужно-то было, получается, учить английский, а надо было французский, и мэйсон соглашается, усмехаясь. после выматывающей (только за счёт того, что киса уже давно не занимался, вот и всё) тренировки он зовёт ваню на ужин пиццей в компании ещё нескольких хоккеистов, двоих из которых кислов отмечает в первую очередь, потому что они близнецы с краснющими щеками и рифмующимися именами. киса ближе знакомится со всеми остальными, быстро соображает, что и тут все более-менее делятся на компании, и преодолевает страх быть высмеянным за свой акцент и грамматику. бокал пива для храбрости, и вот киса уже рассказывает, как разъебал их на олимпиаде — это притворно всем не нравится, а особенно одному из близнецов, который, как оказывается, играл на правом фланге в канадской олимпийской команде. но ваня их уверяет на том же ломаном английском, что если в следующей олимпиаде будет играть за канаду, то обязательно принесёт им золото, и это всех почему-то смешит; кислов не воспринимает это на личный счёт и смеётся вместе со всеми. там же хадсон приглашает его на вечеринку в честь открытия хоккейного сезона в локальном закрытом специально для них баре в эту пятницу, и ваня, конечно же, не отказывается. ему объясняют, что это, типа, традиция на начало сезона; а как он может отказаться от местных традиций? он обменивается инстаграмом и номером телефона со всеми, кто с ним больше всего общается за столом (мэйсоном, хадсоном и близнецами тео и лео, которые постоянно друг друга перебивают и на английском разговаривают с французским акцентом), и довольный уходит к себе в номер отеля. завтра нужно будет уже переселяться в квартиру в жилом комплексе, который выбрал клуб, хотя расходы за неё будут покрыты лишь наполовину (пиздец), но пока что киса только резюмирует весь прошедший день гене в голосовом, которое потом пересылает ритке.