Black&White

      Фёдор сидел, смотря в одну точку, а время шло. В тот момент, когда вампир-Накахара расправился с охраной, Достоевский все же поднялся и медленно, не спеша, направился по коридорам. Нежить только и крутилась вокруг, уничтожая любое препятствие на пути. Вот уже прошло пятнадцать минут…двадцать. А Федор все бродил по белоснежному зданию, овеянному грязной кровью, уверенный, что успеет и, что все идет по плану, вот только с каждым шагом дыхание становилось медленнее и дышать оказалось непосильной для мужчины ношей. Конечности начинало бить мелкой дрожью, а на лбу и висках выступали капельки пота, перед глазами уже плыло и «напарник-вампир» давно потерялся из виду. Тело начинало жечь изнутри, а мозг получал порциями такую эйфорию, что брюнету пришлось все же осесть у стены.       Гоголь расплывался в ухмылке, ох уж эти приторно-сладкие мысли о победе, о долгожданной свободе. Эти мысли как бальзам на измученную душу блондина, они слаще меда. Не каждый может представить, какого это - находиться в шаге от полной победы. Мужчина глянул на своего старого друга в предвкушении того, как тот медленно умирает. Умирает, а его тело медленно пожирает яд, который так повезло найти Николаю. Яд съедает тело и душу полностью, стирая все надежды и цели жертвы представления. Словно наркотик, вызывающий привыкание, вываливаешься из этого мира, и ничто не может тебя побеспокоить, ты счастлив и безумно расслаблен. Но тут весь этот эффект кайфа исчезает словно по щелчку пальца и ты просыпаешься в кровавомучительном аду, который все называют жизнью, а тебе так хочет поставить момент на паузу, но не выходит — это ведь не компьютерная игра и не сериал. Поэтому ты умираешь со страхом того, что ты больше не сможешь уловить этот сладкий кайф, от которого так зависим твой мозг. Слышны шаги. Это охрана.       — Как страшно! Пора уносить ноги! — Заливаясь нездоровым смехом, Коля исчез. Федор глубоко и рвано вздохнул, неужели сам Достоевский проиграл? Видимо, так и есть. Он залился очень тихим смехом, который то и дело обрывался и становился тише, в конце концов, горло рвало от боли и смех окончательно стих. Дрожь в бледном, казалось бы, совсем хрупком теле, боль с этой дрожью будто била волнами. Судороги усиливались, конечности охладели, а глаза, в конце концов, закрылись, не в силе бороться с накатывающей тошнотой от разноцветной ряби в глазах, Достоевский как будто провалился в приятное забытье, которое было пронизано прохладным туманом.       Что-то в груди клоуна екнуло от такой картины, а кошки так и заскребли на сердце. Правильный ли это поступок? «Конечно, правильный, это все во имя свободы!» — хотел было оправдать сам себя Гоголь, но другая мысль перебила эту, будто засадили пулей в лоб, заставляя разум отрезветь. «Федор умрет. Умрет и тогда я никогда не пойму, что это за странное чувство терзает меня. Не дает покоя мне, чувство из-за которого я боюсь потерять его…» — для клоуна эта мысль была, странна и ему казалось, он обезумел, раз скатился до столь примитивных мыслей. Он схватился за голову, заливаясь новой порцией смеха сумасшедшего.       — Нет, нет, нет, нет… Этого не может быть! — Казалось, что еще немного и по лицу потекут слезы, но этого не случилось. Ну, вот решение и принято, решение безумное, но он должен спасти Федора. Это не по правилам игры, но правила ведь созданы для того, чтобы их нарушать? К тому же Гоголь никогда не вступает в игры без своих козырей в рукаве. Взмах плаща и клоун растворяется в воздухе, и только щебет птиц остался в лесу. Оказавшись вновь в тюрьме, Николай видит своего друга, он уже походил на трупа со слабым пульсом. Если бы блондин учел слабое здоровье друга и его худощавость, то во второй шприц добавил меньше яда, чем в первый.       — Правильно ли это? Ха-ха, это наверняка часть твоего плана, Дос-кун. — Уже плевать хотелось на правильность действий, Гоголь и так безумен, так пусть же станет еще безумнее и спасет того, кого хотел убить. Достав из кармана шприц с почти прозрачной жидкостью, блондин находит тонкими пальцами вену на запястье и вкалывает в нее антидот. Блондинистая голова падает на грудь столь дорогого, теперь уже спасенного друга. Федя все это время сознанием плыл где-то в другом мире, пытаясь размышлять о том, как же так все вышло. Слабо, но чувствовалась дрожь в отравленном теле, а еще казалось, что сердцебиения нет.       Достоевский уже думал смириться со своей участью трупа, ведь так ему, можно сказать, достался его же бумеранг, ведь когда-то и он отправил своего дражайшего друга на смерть. Но сейчас, кажется, будто что-то теплое коснулось его щеки и на груди, появилась непонятная тяжесть, хотелось бы открыть глаза, чтобы понять, что происходит. Чувства странные, смешанные, обостренные, казалось, брюнет получил импульс, который вернул его к жизни, простив все тяжкие грехи. Сил не было ни на что, но явно ощущалось, как дыхание возвращалось в норму, как и пульс, и это заметил не только Достоевский.                   Николай отнял голову от чужой груди и внимательным, радостным и даже немного детским взглядом уставился в чужое лицо, будто смотря на то, как пришибленный воробей возвращается к жизни. Спустя многие усилия ресницы задрожали, и фиалковые глаза открылись, вот только перед взором Достоевского стояла дурманящая пелена, но это не мешало расширенным зрачкам рыскать по комнате, будто хоть что-то могло попасться на глаза. Коля сначала спал на чужой груди, но пропустить пробуждение «своей красавицы» он не мог. Хоть и тело друга было ледяным, но все равно чувствовалось некое тепло. Смотря на весьма глупое выражение лица своего Дос-куна, Николай не мог не расплыться в довольной, наверное, будет правильнее сказать, кошачьей улыбке.       — Живой все-таки, … — Облегченно вздыхает Коля, для него это все будто во сне, он не понимает своих же действий. — а я надеялся, что ты умрешь, … — Блондинистая голова поворачивается в сторону темноволосого. — я вру сам себе, да? — В принципе, Николай не ждал ответа, ведь итак знал правду. — Милый друг мой, под взор очей твоих тяжелых, не мудрено мне знать ответ, но коль на то пошла пора, не соизволь, ответь! — Гоголь залился смехом во все горло, но все же не забыл помочь другу подняться, все-таки тот был еще слаб. — Разум твой хитер, не скрою, но, как известно всем, не буду скромен я, жизнь тебе я подарил, так задам вопрос тебе, на который ты должен знать ответ! Все шло по плану твоему, ведь так? Товарищ мой, ответь! — Достоевский, еще не до конца очнувшись, уже понял, что перед ним щебечет без остановки Николай. Брюнет совершенно не надеялся выжить, не то что на такую концовку всей этой заварушки, мужчина был удивлен, но разбирая слова в щебете друга, еще больше удивился, пазл еще недавно непонятной картины сложился, выдавая ответ, теперь все вставало на свои места. «Я вру сам себе, да?» — да, он явно врет, так и делает еще все наперекор самому себе! Федор чуть размял руки, пока Гоголь смотрел на него с наивной надеждой, будто одна фраза его починит все, что сломалось внутри первого и все станет как прежде. Брюнет поднимает тяжелый и обычно ледяной взгляд, который сейчас совершенно не отражал эти прилагательные, которыми Гоголь всегда описывал взгляд друга. Во взгляде читалось не это, читалось понимание и сочувствие? Да Достоевский сочувствовал другу, ведь тот окончательно увяз в своей путанице чувств свободы и любви, не зная как выбраться из этих нитей и не обрезать об них крылья.       — О… — Удивленно выдал Достоевский, а после пока блондин продолжал тараторить, попытался подняться самостоятельно, но рухнув на колени, стал шепотом материться на родном языке. Гоголь издал тихий смешок, подхватывая друга, дабы тот не упал. Брюнет, теряя грань понимания, словно глупый котенок, прижимался к своему убийце, ведь ноги не держали. Темноволосый не ожидал, что они до сих пор в тюрьме, и поэтому глупо смотрел на своего улыбчивого друга, пытаясь понять, что в конце концов блять происходит?!       — А я думал, Федор Михайлович, вы интеллигентный человек, самых честных правил, а вы, оказывается, материтесь! — Коля, то и дело пускал шутки, как будто это помогало отходить от не очень приятной для него темы и разряжать обстановку.       — Осторожнее! Ты все еще слаб… — Блондин произнес последнюю фразу, отказываясь верить в ее смысл. Он пустился в раздумья. Оставаться здесь нельзя, как-никак, а они преступники, остается бежать, но напарник слаб, можно было бы использовать способность, но радиус ее воздействия все же ограничен, нужно безопасное место как можно дальше. Коля в замешательстве. Правильно ли он поступил? Неужели он сам себя лишил такой желанной свободы? Или свобода, к которой он стремится, заключается в другом?       — Так это было частью твоего плана? — Тихо спросил Николай, сглатывая ком, что застрял в горле, ведь так страшно услышать ответ, если он и может сам себя обмануть, то Достоевский его в этом вопросе не обманет. Он поднял руку с плащом и укрыл их двоих с головой, перемещаясь в лес. — То, что я введу тебе антидот? — Договорил тот, усаживая мужчину на бревно, и опустился на корточки, заглядывая в чужое лицо. В голове беловолосого все перемешалось, словно он попал в сюрреализм и поэтому сон и реальность перемешались, теперь их не отличить.       — Нет, … План провалился с твоим появлением. — Наконец-то смог ответить честно Федор, правда чуть осипшим и слабым голосом. Тело все еще слабое, а желудок сводит спазмами, как же такое состояние раздражало.       — Вот как… — Николай поднял голову. Небо укутано черной пеленой и, словно посыпкой, усыпано звездами. Ледяной ветер дул со стороны большого холма в дали, над которым висела огромная луна, что коварно выглядывала из за туч и освещала большую часть пространства здесь. Гоголь умолк на время, повисая в своих мыслях, временно приостановив генератор шуток. Будто последняя надежда на собственный обман разбилась в дребезги и уже ничем не склеить эту глупую и бессмысленную надежду.       — Как долго мы тут находимся? — Фёдор стал в задумчивости грызть ноготь, с трудом удерживая дрожащую руку на весу, одними глазами осматриваясь вокруг. — Не грызи ногти, по рукам дам, — прервал Николай, он не боялся способности друга и легко мог шлепнуть того по рукам в любой, даже серьезный и важный момент, — тут? Тут целых пять минут! — весьма задорно заключил клоун. Вдруг он подскочил, разум снова опьянел, и мужчина был готов на любые безумства вновь, хоть в пропасть спрыгнуть, но все же пока не стоит.       — Нам нужно сейчас уходить, но ты довольно слаб, … а еще тебе нужно поесть… у тебя есть идеи, что делать сейчас? Просто мой план не был рассчитан на такой исход. — И ведь и вправду, в его планы не входило спасение Достоевского. Он спас того, кого хотел убить, и лишился свободы, то есть своей цели он не достиг. Это довольно печально, но наверняка есть и другой выход, ведь так? Блондин тяжко вздохнул, он окончательно запутался и все же порезал крылья о нити своих же сомнений и раздумий. Федор глянул на него и склонил голову чуть набок. А ведь и правда, что же делать? По крайней мере его сейчас не убьют в ближайшее время, но и его дорогой друг был не в себе. Подняв фиалковые глаза к нему, брюнет задумался. С неба стали падать крупные капли. Еле как, подняв руку и опустив на намокшие белые волосы, Достоевский по-доброму взглянул на Колю, выдавив измученную улыбку.       — Сейчас нужно вернуться на базу и восстановить силы. Детективным агентством займутся ищейки. — Через хрипоту и сухое горло проговорил Федя, готовый вот-вот потерять сознание из-за слабости. Из-за холода и дождя тело било дрожью как из автомата, а в голове все еще стоял гул. Тюремный костюм стал неприятно липнуть к коже, из-за чего мужчина обхватил свои маленькие плечи ледяными пальцами, со всей своей немощной силой, сжимая их.       — А ты неплохо подготовился и достал стоящий яд, хех. — Ухмыльнулся Федор, дрожа сейчас как осиновый лист. Сейчас в состоянии выброшенного новорожденного котенка в ураган, он был готов и пооткровенничать и Колю похвалить, но только сейчас, сейчас — это исключение. Ведь такого больше не повторится, Федор не запутается как его друг и Гоголь для него лишь пешка на шахматной доске, козырь в покере и нечего более.       — Я думал, что и правда, помру. — Усмехнулся в очередной раз брюнет. Он не мог перестать усмехаться над собой. Это так глупо, невыносимо глупо, позволить сделать шах и следующим ходом — мат, такому человеку как Гоголь. Николай ведь ведом своими эмоциями, он ведь не из мыслящих людей, не из той вселенной, что Осаму и Достоевский, что переигрывают друг друга, доводя мозг друг друга до сухости. Нет, Коля ведь совсем другой, так почему сейчас грудная клетка русского сжимается от приторного, смешанного с ядреным дегтем чувства, заставляя появляться на лице глупую счастливую улыбку, потому что именно Гоголь запутался в своих чувствах к нему, главной Крысе в организации. Гоголь поддерживал Достоевского, чтобы тот не упал. Смотрел он на друга с грустью, неужели Фёдор такой потрепанный из-за него? Реальность для Коли сейчас разваливается как калейдоскоп. И цвета его не самые яркие. Порой на него накатывал страх того, кем он стал, разве он мог подвергнуть кого-то близкого смерти? Видимо мог. Но и его прошлая версия себя была мерзка для блондина. Сейчас хотелось бы ему начать путь куда-нибудь далеко-далеко, где он не будет доставлять проблем. Но видимо, что это далеко никогда не доберется до него.       — И не умрешь… — Прошептал клоун одними губами на чужое ухо и чуть отстранился, наблюдая за другом, ведь тот, кажется, не договорил. Взгляд Федора смягчался, как у влюбленной глупой девицы, до нежности; взгляд становился все более теплым, будто растаял и самое противное, что Федор не мог все это контролировать в себе. Он не тот человек, который будет проявлять чувства, нет, у него другая цель. И вот думая о том, как избавиться от назойливого чувства и вернуться к цели или обдумыванию дальнейших действий, брюнет возвращается к красивому цвету глаза друга и начинает задумываться уже о другом. А этот шрам нарисован и является частью образа Коли или блондин его когда-то получил? А если получил, то как, хотелось бы услышать всю историю в подробностях. Начинает думать Федор и о том, как приятно ощущать на своих пальцах шелковистые волосы друга, заплетая ему косу, пока тот трещит без остановки о какой-то ерунде, и о том, как Гоголь может без предупреждения в три часа ночи телепортироваться в чужую комнату и наглым образом залезть в кровать, оправдываясь холодом и скрестив теплые ноги с ледяными ногами Достоевского, травить анекдоты до самого раннего утра. Фёдор думает совсем не о том, поэтому закусывает нижнюю губу и взгляд скользит по фигуре, что устроилась на мокрой земле, и вновь эта глупая улыбка появляется на лице Достоевского.       — Справишься с задачей через лес добраться до той двери в подвале нашего логова и при всем этом тащить меня, поскольку конечности и тело атрофировались, и остаться незамеченным? — Брюнет говорил спокойно, будто это все для него обыденность. Гоголь обнял друга как можно сильнее. Ему так хотелось почувствовать тепло чужого тела, но желанного тепла от Федора не было, все портила ненавистная погодка. Мужчина был холодным и мокрым. Чертова погода. Но это никак не помешает Коле обниматься с Достоевским. Руки клоуна мягко, словно прикосновения пера, проходились по чужой спине. Боже, что же он творит. Как скоро начнет Николай жалеть о содеянном? Пожалуй, его мысли слишком ветрены. Сейчас у беловолосого целая буря эмоций внутри, которую он боялся выпустить наружу и поэтому, с долей сожаления, выпустил Федора из объятий и начал делать вид, что нечего такого не произошло. Достоевский начал напрягаться от молчания собеседника, но после вздрогнул, инстинктивно прижимаясь к чужому телу, чувствуя собственное сердце, чей громкий звук сейчас раздражал. Глаза все еще широко раскрыты, взгляд потерян, а по позвоночнику пляшет табун мурашек, после едва уловимых прикосновений.       — Конечно, справлюсь! Можешь не сомневаться в моих силах, — сказал Коля и присел на корточки, — Садись, прокачу. — Когда Федор все же забрался на спину друга, то блондин в свою очередь придержал его за ноги и направился в сторону базы. Нужно идти как можно тише, дабы не создавать шум. Как жаль, что у способности Гоголя есть ограничения, а так бы они уже пили чай под пледом, уставившись в окно, за которым лил дождь. Лес темный и густой, как хорошо, что беловолосый часто гулял тут и знает местность. Блондину предстоит непростая работа. Она заключается не в том, чтобы добраться до базы, а в том, чтобы разобраться в своих чувствах, наконец. Смотря на широкую спину Николая, брюнет помотал головой, отгоняя ненужные мысли, от них голова разболелась сильнее, а, еще не смотря на свой угрожающий статус, Достоевский легко заболевал, так что сейчас он вздрагивал буквально от любого, даже незначительного ветерка. Федор рухнул на спину, укладывая заостренный подбородок на плечо друга и поморщившись, чихнул.       — Идем быстрее… — Проговорил «пассажир», чуть потеревшись щекой о широкое плечо, и прикрыл глаза. Сил больше не оставалось даже на то, чтобы подумать, поэтому Федор провалился в судорожную дрему. На чужой спине он дрожал, и постоянно чихая от холода, что въелся в кости, старался сильнее прижаться к клоуну, а от такого, казалось легкого напряжения, мышцы сводило судорогой. Темно и холодно. В лесу стоит туман или просто в глазах Гоголя, что весь день на ногах и эмоциях, уже плывет. Дорогу сопровождала трель кузнечиков, птицы уже спят, слышно только, как вдалеке ухает филин перед охотой. Наверняка он голодный, прямо как промокшие насквозь друзья. У Гоголя складывалось ощущение, что он нес на спине не взрослого мужчину, а как будто он подобрал маленького, беззащитного котенка, которого оставили под дождем и он весь замерз. Хотя из всего этого предложения только последнее является правдой, Федор промок до нитки из-за дождя. Николай, то и дело желал тому здоровья из-за постоянного чиха, хотя чихал тот тоже как кот. Грязь липнет к сапогам, идти с каждым шагом становится все тяжелее, а непрерывный дождь раздражает, слякоть не дает проходу. Как говорится, ни проехать, ни пройти, чертов дождь, и почему в лесу во время дождя невозможно находиться? Гоголь уже проваливается в лужи. Часы тикали и тишина резала украинцу слух. Единственный источник шума сейчас, это секундные стрелки на часах и биение капель о стекло. Время просто остановилось. Когда Николай дошел до базы, то уложил спящего Федора на диван. Лицо темноволосого испачкалось, и когда только успело, наверное, Николай не так уж и аккуратно нес? Были даже царапины, а мокрые волосы липли к скулам. Блондин провел ладошкой по бледной щеке русского. Когда тот спит он…он…нет, нет, клоуну не хотелось признавать этого… «Милый, — Подумал Гоголь, — пора перестать противоречить самому себе. хотя бы стоит постараться.» — С такими мыслями Николай покинул комнату, сейчас было бы неплохо умыться теплой водой и, пожалуй, переодеться в домашнюю, чистую одежду, а после бы и аптечку, для дорого друга захватить.       Достоевскому снились тревожные сны, сначала ласка, чужие сильные руки ласкали его тело везде, где было бы совестно. Подушечки пальцев пробегались по очертанию еле заметных ребер и коварно пальцы ползли вверх, заставляя чуть выгибаться в пояснице и кусать губы от собственного желания и стыда. После руки достигли шеи, и ему перекрыло кислород в одно мгновение, а перед глазами застыла безумная ухмылка его друга — Николая. Федор продолжал дрожать и почти подскочил, болезненно застонав, ведь все тело взяла новая волна судороги. Взгляд был испуган и метался из стороны в сторону. Комната? Его комната? Да, это была она, так что на долю, но спокойствие пришло. Но чтобы понять, что произошло нужно найти Гоголя, чтобы убедиться, что все, что он видел, было лишь сном.       — Ты уже проснулся, Дос-куун? — Николай вернулся и застал немного растерянного брюнета, что уже не спал. Подойдя ближе и усевшись рядом, блондин достал из аптечки влажные салфетки, вату и перекись водорода. В первую очередь нужно вытереть грязь с лица. — Тебе нужно обработать раны. Они не глубокие, но рисковать не стоит, к тому же ты упал, по сути, с потолка. — Вещал вечно веселый голос, убирая салфетки в сторону и беря в руки ватку, что щедро смачивалась перекисью водорода. Федору было тяжело проснуться сквозь пелену ужасающего его кошмара, но он все же смог преодолеть этот барьер. Молча наблюдая за чужими действиями, Федор отпрянул как ошпаренный кот, как только чужая рука с салфетками коснулась его лица, еще бы зашипел и точно кот.       — Было бы… — Федя не договорил только потому что его друг принялся за самое ужасное, что могло произойти с Достоевским в этой жизни…перекись… нет серьезно, он бы так не переживал, если бы ему руку оторвало. Прозрачная жидкость после попадания на ранки пузырилась белым и неприятно шипела и щипала. Довольно резко, Достоевский перехватывает чужую руку, сжимая ее всей своей никчемной силой, которой до сих пор не было, поэтому собственная рука дрожала. Федор закусывает нижнюю губу, не сводя взгляда с сосредоточенного лица напротив. Николай же встрепенулся. Хватка была неожиданной, но хваткой ее назвать все же тяжело, ибо она очень уж слаба. Легкая рука Федора дрожала. Коля сразу понял, что нужно остановиться и опустил руку с ваткой вниз.       — Ммм…логично бы было сначала принять ванную. Я уже достаточное время нахожусь в одежде заключенного, в Мерсо не балуют сменной одеждой. — Заявил брюнет, надеясь, что сейчас останется наедине, потому что собственное сердцебиение рядом с другом ускорялось и это бесило.       — Да, конечно. — Почти прошептал Коля. Он распереживался, как ему показалось, Достоевский немного странно отреагировал. Ему же показалось? Гоголь надеялся на это, он боялся сделать что-нибудь не так. Поднимаясь на ватные ноги, фиалковоглазый чуть не упал, опять, с замиранием сердца мужчина схватился за чужое плечо, тяжело дыша. Организм после того странного яда еще не оправился, так что все стандартные функции типа дыхания и ходьбы давались с трудом. Слегка мучала аритмия, из-за которой неприятно покалывало в сердце, но эту боль заглушали другие неприятные ощущения организма. Достоевский чуть ли не дышал как собака во время жары, пытаясь устоять и не упасть тут с сердечным приступом прямо сейчас, поэтому замолчал, зажмурившись и бледнея, проклиная свое состояние. Брюнет продолжал стоять и молчать, потому что казалось, что хоть звук, и он точно упадет.       — Осторожно! — Коля подскочил, — Давай помогу, — блондин закинул руку Федора к себе на плечо и придержал друга за талию. — Сейчас помогу тебе до ванной добраться… — Он держал его за руку и придерживал за талию, чтобы брюнет окончательно не свалился на пол, Федор же поддался ближе к чужому телу, можно ведь, это ведь не промах с его стороны? Не ясно, сердце бешено колотилось или остановилось, но было ясно то, что оно ушло в пятки. А еще оно очень неприятно болело, словно тысячи игл вонзились в него и их то и дело вынимали и вставляли обратно, заставляя мотор страдать. Николай боялся сделать что-нибудь не так, что может спугнуть Федора, как маленького котенка, которого однажды напугали, и он вырос зашуганным. Смотря на Достоевского с комом в горле, грудь неприятно давило. Клоун немного прикусывает губу, чтобы этот ком не вырвался наружу. Страх.? Николай все еще находится в смятении. Может это просто сон? Яркий и настолько реалистичный, что пугает. Губа прикусывается сильнее, нет, не сон. И зачем только Гоголь продолжает врать сам себе? Блондин посмотрел на друга, кожа того бледная как у вампира и нежная как у ребенка, лицо уставшее, на нем отпечатывался признак некой тоски; губы искусаны, но такие манящие, бледно-розовые. Темного фиолетового оттенка глаза, которые похожи на два больших аметиста в оправе длинных черных ресниц, а под ними залегли синяки от постоянного недосыпа. Достоевский часто сидел допоздна, продумывая план уничтожения эсперов, или заполнял какие-либо бумажки, которые Коля постоянно пытался стащить прямо из-под носа дорогого друга, только вот получал по рукам. Удар был легкий, такой как у матери, что наказывает провинившееся дитя. Иногда тот пытался уложить Федора спать, говоря, что слишком поздно и все должны спать, но брюнет лишь незаметно ругался и отвечал белокурому, что никуда не пойдет и вообще, почему это он сам тогда не спит? В эти моменты Гоголь был словно пойман на месте преступления и некоторое время не знал, что ответить. Но он ценил, то внимание, которое ему уделял Достоевский. Вроде бы нечего сверхъестественного, но для него эти воспоминания дороги. Перед друзьями была белая деревянная дверь, кстати говоря, она не первая здесь стоит. Им не раз приходилось менять либо саму дверь, которая абсолютно «случайно» ломалась, либо замки на ней часто заедали, либо ржавели. Гоголь прикоснулся к железной ручке и потянул ее, надавливая вниз; петли немного, но все же весьма противно скрипнули.       — Осторожно, порог, не запнись. — Белокурый помог добраться другу до ванной, что-что, а освежиться тому следует. Блондин мимолетно осмотрел ванную комнату. Все находится на местах, справа от двери стиральная машинка, иногда казалось, что она древнее Фукучи, над ней сушилка. Чуть дальше раковина, а рядом на стене и зеркало с полками, слева от двери крючки с полотенцами. Но вот нигде сменной одежды Достоевского клоун не обнаружил, только возле машинки валялись скомканные вещи самого Николая.       — Тебе принести чистую одежду? — Николай стоял в дверном проеме, немного уплывая в море мыслей, где и пытался вспомнить закрыл ли он перекись. Федор же все это время, пока приходил в норму, погружался в свои мысли, мысли эти возвращались к тому, как было приятно сидеть и прижиматься к чужой широкой спине. С каким волнением, ели заметным для окружающих, но для Достоевский испытывал противоречивые чувства и когда тошнота, наконец, отступила, то мужчина стал хмуриться, не обращая внимание на своего собеседника.       — Я и сам мог дойти. — Сделал позднее заявление уже раздраженный своими же мыслями парень. Было уже поздно что-то говорить ведь его уже притащили в ванную. Федор Михайлович был спокойным человеком, которого просто невозможно было вывести из себя и вот, что сейчас? Стоит и дрожит от отвращения к самому себе, а его друг, который, кстати говоря, пытался его убить, притащил в ванную, чтобы отмыть, ну разве не замечательный сценарий? Наконец волна раздражающего гнева отошла на второй план, уступая штурвал усталости, и брюнет лишь немного поморщился, после чего вдруг неожиданно резко для Николая поднял голову и стал смотреть на него. Ну а что, ведь это вполне хороший шанс проверить свои догадки на счет друга, да и какой-то капризный ребенок стал вступать в характер вместе с усталостью.       — Мммм, … — Протянул задумчиво фиалковоглазый, совершенно не думая отводить взгляда от чужого лица. — ты ведь в курсе, что я не в состоянии отмыть себя сам? У этого яда довольно долгое парализующее действо, вызывающее легкие припадки эпилепсии, рвоты и головокружения. — Раньше бы Достоевский промолчал бы на этот счет, но точно не сейчас. Ум с сердцем заключили контракт и решили сыграть свою партию прямо сейчас. Говорил он спокойно и прямо, совершенно не заботясь о том, что его слова могут понять совершенно иначе, чем он имеет ввиду. Гоголь занервничал. Он стал складывать руки замком, а потом перебирать свои пальцы и так по кругу. Это было неожиданное предложение, причем от слова совсем, что делать в таких ситуациях? Он стоял столбом, некоторое время не способный выговорить ни слова. На него напала огромная тяжесть, которая сковывала его и его движения. Словно на него одели кандалы, к которым был прикреплён шар весом с тонну или больше. Уши немного покраснели. Они были его врагом — всегда выдавали его с поличным. Они краснели, когда тот нервничал или смущался. Главное, чтобы Фёдор не заметил этого. Но Коля знал, у Феди меткий глаз, да и с его умом просто грех этого не заметить, но всё же у него оставалась маленькая надежда, что это только его тайна. Поэтому поскорее, не смотря на всю тяжесть, постарался прикрыть уши волосами.       — Сегодня будет отличный день. — Прошептал довольный брюнет, скорее для себя, чего, конечно, не заметил Гоголь. Федор предсказал реакцию друга и был очень доволен собой. Хитрый, прищуренный взгляд оглядел Николая, пробегаясь глазами от заостренных ботинков вверх по пышным ляжкам, к крепкому торсу, широкой груди, к глупому воротнику, который раздражал и который хотелось на данный момент сорвать и искусать белоснежную шею под ним (это был непонятный порыв для Федора, просто, когда он задержал взгляд на воротнике, что скрывал шею, до ужаса захотелось вгрызться в нее по собственнически). Глаза метнулись к лицу, мимо чужих глаз к покрасневшим кончикам ушей. Самодовольную улыбку уже никак не скрыть, он был слишком доволен собой. Хотелось бы заставить Гоголя пылать от смущения, Фёдор запомнит это и сделает своей следующей целью, которую обязательно достигнет. Достоевский от скуки еще раз окинул взглядом ванную комнату, пока Коля пытался что-то сообразить. Милый, красивый и абсолютно потерянный, разве не прелесть? Можно бы было отрицать, но брюнет не дурак и все это выглядит довольно интересно, поэтому он готов был отдаться полностью без остатка.       — Можешь пока принести одежду, я подожду. — Довольно ласкового с полухрипом протянул «демон». Достоевский даже не дал выбор другу, будет тот его мыть или нет, он просто указал на это факт, что Коля будет это делать и это не обсуждается. А ведь даже славно, что сейчас в убежище никого, Федя может насладиться кровопролитной шахматной партией чувств и собственного мозга, которая причиняет сладковато-горькую боль в груди. Брюнет, не без тяжести, перебрался на стиральную машину с четвертой попытки и стал смотреть на блондина, расплываясь в довольной ухмылке от красивого чужого лица. А ведь у Гоголя и лицо красивое и сам он высокий статный, интересно, а что же у него под маской? Глаз слишком уродлив из-за шрама или это его образ? Ничего, сегодня брюнет это узнает. А пока что он запрокинул ногу на ногу в ожидании блондина, ведь все силы были потрачены на то, чтобы забраться на машинку, а чтобы расправиться с одеждой заключенного уже сил не предоставлялось. Достоевский так и улыбался как самодовольный кот. Он хотел только вымолвить слово и открыть рот, как Достоевский сказал принести одежду. Его мозг немного не успевает переваривать информацию, хотя это странно, это не он же вкалывал себе яд. Он находится в полном недоумении и растерянности. Для полноты полной растерянности оставалось только почесать затылок, что он и сделал. Он задумался и словно выпал из этого мира. Шмыгнув носом, видимо все-таки заболел, из-за дождя или холода, или от всего сразу, он пару раз моргнул, ресницы были как два чёрных бамбуковых веера, недоумевающе. Заявление о том, что его ждут, подействовало отрезвительное, оно резко ударило в голову и заставило вернуться обратно, в этот мир. Переварив информацию, он немного приоткрыл рот, потому что, наконец, понял, что до него пытались донести.       — А? Да, сейчас. — Он покинул комнату, аккуратно перешагнув порог, чтобы не запнуться и не упасть, сломав себе нос или ещё что-нибудь. Оставшись один сидеть на машинке и пока что Гоголь ходил, открыл кран, чтобы ванная набиралась. Слушая, как вода бьется о дно, Федор задумался, и да он бы хотел Николая. Взвешивая все за и против, он хотел этого больше чем избавиться от эсперов. Все эти грязные мыслишки, полные какой-то слепой надеждой на взаимность смутили мужчину. Он никогда бы не признал этих чувств, но видимо отходняк от яда с наркотическим действием дали некой смелости. Николай зашёл в комнату Фёдора, она была недалеко от самой ванной, вторая дверь справа. Приоткрыв дверь, он сделал шаг внутрь. Здесь стоял полумрак. Воздух здесь пропитан ароматом свечей, воск которых медленно плавится и неприятно жжёт руки, и свежей мятой, из какого-нибудь ботанического сада. У стены стоял стеллаж с книгами, большинство страниц уже повидали многое и видели множество лиц и любопытных глаз, которые так и наровились познать их тайну. Страницы сухие, немного жёлтые, но запах приятный от них. Николай подошёл к противоположной стене, где была кровать и шкаф с одеждой. Шкаф деревянный и гладкий, он открыл его и достал сменную одежду. Гоголь направился к выходу. Он немного задержался в дверном проёме, ведь оглянулся назад. Атмосфера в комнате Достоевского для него была такой уютной и домашней, порой даже не хотелось покидать её. У входа в ванную он вновь задержался, раздумывал. Над чем он думал, сам не мог дать себе точного ответа. Не то чтобы голова его была пуста как котелок без супа, она была полна мыслей, которые превращались в сумасбродицу или просто в кашу. Была парочка вопросов, которые он отчётливо отличал от основной массы путаницы и это были «Что он чувствует к Достоевскому» и «Что, чёрт возьми, происходит». Нет, белобрысый знал общий план всей этой картины, но он не понимал её смысла и в чём она заключается. А ещё он думал, стоит ли постучаться в дверь, прежде чем войти. Ещё немного помявшись у входа, он плюнул на всё и вошел, внутрь не постучавшись. «Будь, что будет» — Подумал Гоголь. Взгляд упал на Колю, который наконец-то вернулся, и где он был все это долгое время? В ванной блондин увидел Фёдора, который всё ещё походил своей бледностью на вампира, сидевшего на стиральной машине.       — Вот одежда. — Коля положил её рядом с Достоевским, на стиральную машину, случайно задев рукой бедро Фёдора, но, не придав этому никакого значения.       — О, замечательно, — Брюнет склонил голову набок и выключил воду в кране, ведь за время похождения Гоголя ванна набралась. Достоевский осмотрел друга, мелко вздрагивая от прикосновения того, что от волнения казалось раскаленным металлом.       — кх, ванна набралась, не поможешь? Как раз тоже отогреешься, чтобы не простудиться. — Фиалковоглазый прикусил язык, что-что, а про последнюю фразу он даже не думал, она сама сорвалась с языка! Он никогда ни о ком не заботился, но воспоминания о том, как белобрысый недавно шмыгал носом, не дало о себе забыть и дало мужчине под дых. Достоевский пытался сдержаться и чуть слышно фыркнул, отворачиваясь в сторону, пытаясь подрагивающими пальцами расстегнуть пуговицы на одежде, но все это оказалось бессмысленно, он не мог справиться даже с такой задачей, что невероятно бесило, но он все равно пытался раздеться под чужим взором. Ванна постепенно остынет и будет ужасно грустно, поэтому, бросив эту затею, Достоевский отвел взгляд.       — Помоги мне, чего же ты стоишь, друг мой? — Честно признать, Фёдор вгонял Гоголя в краску. Тот чувствовал себя свеклой или помидором, хотя внешне только уши были красны. Коля, словно маленький ребёнок, который не хотел взрослеть и не понимал многих вещей или просто не хотел признавать их. Он не совсем понимал предложение Фёдора. Видимо его мозг блокировал какойлибо новый поток информации, ибо не успел переварить предыдущую. В конце концов, это мозг, а не котелок для варки. Хотелось бы Гоголю вымолвить хотя бы немного слов, но ком в горле предательски застрял, перекрывая стенки глотки. Он только тяжело вздохнул, словно пытаясь избавиться от этого чёртового кома, но со стороны казалось, что вздыхал с какой-то тоской. И промолчал. Коля не знал, что лучше ответить, в такой ситуации, как ему казалось, будет лучше ни сказать слова, чем сказать какое-то глупое словосочетание или набор разных по смыслу слов. А каламбурить сейчас не хотелось. Он смотрел на не очень удачные попытки Достоевского снять с себя одежду, и когда тот попросил его помочь, то Коля был немного ошарашен. Ткань рубашки Фёдора была какой-то жёсткой и, как показалось, до жути не удобной. Длинными фалангами пальцев с осторожностью, мужчина отстёгивал пуговицы, они были белыми и металлическими, с такими пуговицами лежать не удобно, потом тело обычно побаливает. Отстегнув последнюю, потянул сначала за один, а потом и за второй рукав рубашки. У Фёдора худощавое телосложение, Николай подметил это только сейчас, он походил на скелет с батарейками. Тот либо мало ест, либо какое-то расстройство. Но зато у Достоевского обворожительные ключицы, им могла бы позавидовать любая дама или, быть может, и парень. Они тонкие как проволока и острые как нож. На клоуна смотрели два аметистовых глаза, они похожи на лисьи, такие же хитрые. Опустив взор своих очей, Коля понял, что нужно помочь снять ещё штаны. Уши покраснели сильнее и, как ему показалось, он услышал едва уловимый смешок. Проблема в том, что Фёдор сидит на стиральной машине, значит нужно было его оттуда снять. Гоголь с лёгкостью смог его поднять и поставить его на пол. Теперь Коля опустился сначала на корточки, а потом на колени, для собственного удобства. Сейчас он не понимал, зачем он это делает, у него же есть право выбора, но как-то необдуманно он поступает. Даже наивно или же это не наивность ребёнка, а ярое желание помочь человеку, который дорог его сердцу? Сняв нижнюю одежду с Достоевского, он аккуратно, в отличие от своей, сложил вместе с рубашкой и положил на стиральную машину, позже эту кучу вещей нужно будет закинуть стираться.       — Можешь выкинуть. Не думаю, что буду носить одежды заключённого. — Как-то странно спокойно заключил Достоевский и стал наблюдать как Гоголь расправляется в его одеждой. Гоголь ловко подхватил Фёдора на руки и осторожными шагами направился к самой ванной. Он посадил в неё темноволосого и присел на пол рядом. Сам он смотрел в стену, но в его памяти всплывал яркий образ ключиц друга, которые он не мог забыть и выкинуть их из головы. Лёгкое головокружение, но это не страшно. Гоголь сложил ноги бабочкой и посмотрел на Фёдора. Его волосы, немного жирные и в перхоти, им явно нечасто предоставляли ванну или душ в тюрьме, волнами локоны касались острых и бледных плеч. Зрелище то ещё, сердце стучит слишком сильно. У Гоголя такие длинные и тонкие пальцы, интересно, а какого это когда… И тут Фёдор дал сам себе пощёчину. Он что, правда, думал о том, как было до наркотической одури переспать с белобрысым?! Брюнет краснея, спрятал половину лица под водой, наблюдая за другом. Что — что а таких мыслей от себя он не ожидал и был крайне смущен, мотая головой, прогоняя мысли, которые успели пустить паразитические корни в его головушке.       — Никош, не присоединишься ко мне? Тебе тоже стоит погреться. — Произнёс Достоевский спокойно, выныривая и даже чуть пододвигаясь, взглядом указывая блондину на свободное место в ванной. Теперь Фёдор не собирался упускать шанс увидеть обнажённое тело Николая, представляя в голове как бы было приятно оставить на груди его россыпь поцелуев или чтобы это сделал Николай. Фёдор даже не заметил, как ласкового его назвал. А как бы поступили вы если бы вас сначала попытался убить и потом спас один и тот же человек? Вот Достоевский влюбился, чувства под сладким болезненным наркотиком усилились, и он просто не мог противостоять, понимая, что чувства сделали мозгу шах и мат. Никоша? Это что-то новенькое для Гоголя. Его никто и никогда так не назвал. Наверное, это простое, но ласковое прозвище ударило ему в голову сладким дурманом. Предложение Фёдора было для него весьма необычным, но из-за дурмана, который вскружил ему сознание, он не стал его опровергать. К тому же ему было бы весьма полезно посидеть в горячей воде. Снимая верхнюю одежду, Николай обнажил плечи. Они были усыпаны золотистыми веснушками, складывалось ощущение, что солнце сидело у него на плечах. Тут он решил, что было бы неплохо собрать волосы в пучок, чтобы они не намокли. Он распустил косу, пряди волос струились водопадом, они немного отдавали фиолетовым оттенком, из-за шампуня, который должен избавлять от желтизны. Помотав головой, чтобы волосы не запутались, расчёску брать не хотелось, он скрутил их и собрал сзади в низкий пучок. Не долго думая, он снял карту с глаза. Сняв её, карта оказалась на краю стиральной машины. Кажется, это первый раз, когда Достоевский видит оба глаза Гоголя. Можно ли это назвать новым уровнем доверия? Обычно, он снимал её в редких случаях, а тут он её снял, не смотря на то, что нет особой необходимости. Казалось, что так будет лучше и он поступает правильно. Коля снял низ и залез в ванну. Если бы здесь было больше места, он бы непременно прыгнул бомбочкой. Горячая вода расслабляла. Пока тело и мышцы отдыхали, разум был немного напряжен, хоть и ощущалось, будто блондин где-то на далёких островах своих грёз. Перед Николаем сидел человек, к которому он не понимал свои чувства. Ненависть и любовь, оба эти понятия потеряли границы и объединились или поменялись территориями, путая Гоголя. Но он точно понимал, что друг его вызывает интерес. Коле интересно, какие чувства тот испытывает и как, ему он был интересен сам, как личность и как человек. Ему были интересны его цели и почему он поступает именно так, что его подтолкнуло на такие меры и желания? И сейчас, этот человек — Фёдор Достоевский, который не покидал его коридоры памяти, сидел перед ним обнажённым. Видимо, осознание этого и вернуло Гоголя в реальность. Уши, которые только приобрели свой естественный оттенок, вновь окрасились в красный. Что было удивительно для самого Никоши, за это время он не проронил ни слова. Он молчал, потому что ему нечего было сказать? Нет, у него было множество забавных историй или анекдотов, которые он мог рассказать Фёдору, да и ком в горле вроде тоже пропал. Ему не давал говорить ни страх, ни смущение, а незнание того, как отреагирует на то или иное его действие Достоевский. Ещё он боялся испортить этот момент, казалось, что именно сейчас, в эту же секунду, он поймет, что творится с его душой. Хотелось бы угомонить эту тихую бурю, которая была не сильно заметна внешне, но которая просто кипела внутри. Как чайник, нет как вулкан или мать после родительского собрания, именно так она кипела.       Горячая вода действовала благоприятно. Он согревала каждую частичку тела и, как казалось, заставляла надпочечники работать сильнее, разгоняя всё сильнее адреналин. Гоголь придвинулся чуть-чуть ближе к Фёдору. В этом же нет ничего плохого, ведь так? Колин взгляд бегал с глубоких глаз Достоевского, на его тонкие ключицы, которые так и манили его своим видом. По ним так хотелось провести пальцем, ощутить мягкость кожи и почувствовать тепло тела. О, или даже больше, прикоснуться своими губами к ним, оставляя нежные и лёгкие поцелуи. Узнать, настолько ли они острые как кажутся на первый взгляд? Порежет ли он о них свои губы… Тут Гоголь поймал себя на этой мысли. Чёрт, о чём он думает. Он всегда об этом думал или это самый первый порыв желания и новых ощущений? Фёдор же был сегодня слишком нежен для самого себя. Наверняка в будущем он пожалеет об этом, но это будет в будущем, так что плевать. Кровь прибежала к щекам, делая их нежно-розовыми, ох, они точно сегодня потонут оба. Взгляд с чужого лица моментально упал на плечи, когда только те оголились. Глаза Фёдора удивленно расширились от удивления, это же не просто красиво, нет, это волшебно. Взгляд фиалковых глаз пошёл путешествовать далее по полуобнаженному телу. Кожа бледноватая, но не совсем бледная как мел, как у Фёдора. Живот плоский и по всей видимости крепкий. А каково бы было ощутить, когда тебя прижимают таким крепким телом к любой поверхности? Он, по всей видимости, еле скрывал смущение, впервые ему было так сложно подавлять эмоции, подавлять огонь в груди, который вспыхнул ещё ярче, когда блондин распустил свои волосы и залез в воду. Ох, вот только не это, Достоевский проиграл, он полностью пропал и не может нечего сделать, он беспомощен перед Николаем. Воображение сразу нарисовало интересную картину, от которой у брюнета в низу живота сжимался узел из разгоряченной стали. «Горящие глаза, неровное глубокое дыхание и яркий румянец на щеках, нависающего над ним человека, волосы того беспорядочно струились, прикрывая веснушчатые плечи и все это в полупотемках в комнате Феди…» Когда Гоголь избавился от карты на своём лице, то брюнет сглотнул ком в чуть пересохшем горле. Канул в воду Достоевский, пропал, он больше никогда не сможет стать прежним ледяным убийцей эсперов. Какое-то время Достоевский тупо пялится в воду, пытаясь или перезагрузить свой больной мозг, полный желаний или же прийти в себя, что вскоре случилось, ведь тишина была странной. Федя повернулся к блондину спиной и придвинулся, в наглую усевшись между его ног, так близко, что можно было почувствовать чужую плоть. Опять же молчание и только красные как цветы мака, щеки и уши выдавали Фёдора с головой. Спустя какое-то время молчания, Достоевский повернул голову и уложил ладонь на чужую щеку и взглянул в красивые глаза в оба глаза. Такие красивые глаза.       — Что случилось? — Чуть хрипловатым голосом от волнения, прижимаясь своим уже разгоряченным телом к чужой ещё прохладной груди. Ах, так приятно, по телу проходится разряд электрического тока, сжимая узел внизу живота еще сильнее. Как же приятно, до дурмана, до пьянеющего тумана в мозгу. Как же приятно ощущать просто прикосновение кожи к коже. Фёдор еле держался, чтобы не закатить глаза от удовольствия и твёрдо пытался держаться смотреть в чужие глаза трезво, но выходило с влюблённой слабостью, от чего сдавливало грудную клетку в тиски. Случилось? Да случилось. Фёдор и Колины чувства к нему, вот что случилось. Сама проблема заключается в том, что Коля в них запутался, но не хотел избавляться от них. Он не ответил, не найдя подходящих слов для ответа. Они, чувства, разливались теплом и сладким мёдом на душе, но мёд этот был таким тягучим, что Коля влип в него, не мог выбраться и спастись и по итогу застрял.       Гоголь положил свою голову на, уже тёплые от воды, плечи и зарылся в чужие волосы. Для него Достоевский стал каким-то совсем родным человеком, к которому можно прибежать после ночного кошмара и, успокоившись, уснуть в обнимку под толстым одеялом. Ощущения от прикосновения к чужому телу незабываемые. В голове мелькнула, как ему казалось, гениальная идея. Кто знает, рискованная или нет? Она словно окрылила Николая, кровь в жилах закипела сильнее. Словно ошпарило кипятком или пробежался заряд тока, дающий мотивацию. Фёдор чуть вздрогнул, когда чужой подбородок коснулся его плеча. Он был, мягко говоря, в шоке и нечего не сказав, так и остался сидеть с замеревшим сердцем и дыханием, боясь спугнуть Колю и испортить этот момент.       — Дос-кун, — Для него это обращение к другу стало родным, — Знаешь, — блондин отлип от сладких плеч и, развернув друга, взял того за руки, глядя в незабываемые аметистовые глаза, — Я чувствую себя клубком пряжи. Или скорее это мои мысли таковы. Не знаю. Это что-то невероятное, от чего дрожат руки и голос, а ноги становятся ватными. Это что-то похожее на страх и ненависть, но нечто очень теплое и более приятное. — он сжимал руки Достоевского, со стороны, наверное, выглядел как безумец. Ну и пусть. Пожалуй, Коля так считал, оно того стоило. Встречаясь с разноцветным, чарующим взглядом Фёдор не мог оторвать взгляда, пока Гоголь говорил. Он впитывал в себя все эти странные и новые эмоции, чарующий голос. Это все до одури приятно. Брюнет еще, когда второй открыл рот все понял, он пропускал слова мимо ушей, и смотрел на чужие губы не отрываясь, будто хищник охотится за дичью и ждёт подходящий момент, чтобы напасть. Вот так и оннаблюдал за тонкой линией, не в силах от неё оторваться. Достоевский готов слушать Гоголя вечность, не отпуская его и смотря на него постоянно. Терзать зубами эту светлую кожу и покрыть её синяками.       — Фёдор, — Наверное, Коля впервые так назвал друга, он уже и не помнит, — знаешь, что значит быть птицей запертой в клетке? — пауза. Выражение лица брюнета сложно описать, виден лишь один внимательный взгляд, за которым прячется волнение, — Это когда ты зависим, у тебя нет выбора, ты обречен, жить всю жизнь взаперти, не имея никакого шанса ни сказать своего слова, ни иметь права выбора. И, честно, сказать, мне бы хотелось выбраться из неё, дождаться пока дверца медной клетки откроется и улететь, размахивая крыльями под свободным небом. Но знаешь, есть один нюанс, — Сквозь речь прорвался смешок, — Но не как в том анекдоте. Этот нюанс ты. Ты заставляешь моё сердце бешено колотиться, выпрыгивать из груди, рвя её на мелкие кусочки. Ты как наркотик, от которого у меня появилась зависимость, от которой, увы, не избавиться. Ты и есть зависимость. И из-за этого я никогда не смогу достичь своей цели. Но… — еще одна пауза, — Вдруг, чтобы стать свободным нужно быть под чьим-то крылом? То есть, нужен тот самый близкий человек, который будет рядом… — Гоголь опустил голову, — Знаешь, почему я назвал себя и свои мысли клубком? Я запутался. Словно утонул в зыбучем песке. Но сейчас озвучив это, туман в голове начал исчезать, а мысли проясняться. Может я и останусь, наверное, птицей в клетке, но… — белобрысый поднял голову и широко улыбнулся, — Я люблю тебя. И вот, наконец, Фёдор слышит эти слова, он ещё с сначала речи Гоголя ждал их. Достоевский пытаясь угомонить пожар в груди, просто впивается в чужие губы, без разрешения, без намёка, просто берет и сминает чужие губы, почти упав на Гоголя, держась только за его плечи. Ах, как же это приятно, тело бьёт лёгкая дрожь от волнения, сладкие губы. Фёдор не мог оторваться от чужих губ, не видя сопротивления. Нехотя, но он все же отстранился, тихо смеясь и смотря в разноцветные глаза, прижавшись неприлично близко, так что создавалось приятное трение, что отключало мозг. Резкий и неожиданный поцелуй от Фёдора завораживал и нагонял запашистого дурмана, который туманил разум клоуна. Николай был, словно во сне и просыпаться вовсе не хотелось. Хотелось остаться в этом сне навсегда. Единственный страх, который сейчас берёт вверх, это тот, который пугает, что это всё закончится и никогда не повторится. Гоголь бы никогда не подумал, что совершится это. Губы Фёдора были искусаны, но такие приятные. Коля никогда в жизни не забудет эти прикосновения тонких и жгучих, как пламя, розовых линий. Если бы у него, почему-то, поинтересовались какой изгиб у Фёдора самый красивый, несомненно, Николай бы ответил губы. Или улыбка. Почти одно и тоже, но чтобы он не ответил, ответ будет точно верен. Гоголь был готов с ним морить всю ночь или день, это неважно, важно то, что с ним он чувствует себя незабываемо. Это словно полёт в ночном небе средь множества ярких звёзд, они вроде ярки, но ты всё же ярче, и летишь ты словно комета. Все тормоза давно отказали, и Федор поддался сладкому дурману, чуть царапая чужие плечи, пока сжимал их. Достоевский, прижимался к блондину плотнее и его ресницы чуть дрожали от волнения, но отстраняться так не хотелось. Чужие губы сладки как мёд, поцелуй вязок и утягивает за собой, заставляя окунуться в омут с головой. Восхитительное чувство. Николай не знал, куда деть руки, но они словно мешали в этот волшебный момент. Поэтому он придерживал спину Фёдора своими тёплыми ладонями, чувствуя под ними чуть выступающие кости позвоночника.       — Я чувствую тоже самое. — Успокоившись, заключил Достоевский, прижимаясь к чужому телу без толики стеснения, лишь с пьянеющим блаженством. Услышав, сладкий голос Фёдора слух Николая уловил заветные слова, которые были, не просто сладки, они сильнее дурманили и ударяли, словно алкоголь и жгли. Но эта жгучесть не была болезненна или противна, нет, наоборот, она расслабляла и жгла до приятности. Блондин смотрел на бархатные ресницы друга (а друг ли он теперь?), которые скрывали прекрасные глаза, в которых хотелось утопиться. Где угодно, хоть в лесу полных диких и голодных зверей, хоть в какой-нибудь коммуналке, где бы они ни были, Коля, наверняка, будет счастлив с Фёдором. Отлипать от Достоевского не хотелось совершенно. Ах, эти прекрасные ключицы, хотелось бы расцеловать полностью это бледное тело, это было какое-то дикое желание. Вместо этого, Гоголь просто взял руку Достоевского и сжал её вместе со своей в замок. Не хотелось его никуда и никогда отпускать, словно он мог уйти и не вернуться. У брюнета такие красивые руки, с тонкими пальцами, такие тонкие, казалось, что там только пару миллиметров кожи. Думать, и парится самая бесполезная тема прямо сейчас, Коля готов был совершить любое безумство в любую секунду. В принципе, у него безумство текло по артериям и венам, вместо крови. Но сейчас всё же стоило прояснить, что же между ними и кто они друг для друга.       — Дос-кун, если я правильно понял, то мы любим друг друга это значит… э… это… мы…а? — Не получается связать чёткого предложения, мысли в голове определённо заблудились в тумане дурмана. Фёдор, облизав свои губы, будто пытаясь запомнить вкус чужих губ. Дышал от глубоко и размеренно. Как же хочется опять впиться в эти губы и не отстранятся ночи напролёт, отдавая себя без остатка клоуну и уже даже не жалея об этом. Достоевский усмехнулся и припал губами к чужой шее, целуя её.       — Ты правильно понимаешь, Николай. — Только и ответил брюнет, найдя занятие выцеловывать чужую грудь куда занятней разговоров. Тонкие губы пробегались по рельефным мышцам беловолосого, чувствуется лёгкая дрожь от прикосновений и она приятна. Прикосновения Достоевского такие лёгкие и приятные, губы его обжигающе проходились по коже. Так не хотелось, чтобы это прекращалось. Коля положил свои руки на спину Достоевского, водя пальцами по его позвоночнику, пересчитывая позвонки. Он дышал и вдыхал запах волос темноволосого, подбородком касаясь его шеи. Фёдор улыбается и в конце, наконец, прикусывает веснушчатую кожу на плече, после сразу же став зализывать юрким и влажным язычком. Он точно сейчас не сможет остановиться. Они сидят так близко друг к другу, целуются и совершают непристойности для мужчин, все это вгоняло в пьянеющий разум дурман. Часть тела снизу уже давно дала реакцию на эту ситуацию, но Фёдору было нечего стыдиться, он просто желал слиться с Гоголем, чтобы никогда его не отпускать и почувствовать его в полной мере. Голова блондина опускается ниже, и он начинает целовать ключицы Фёдора. Они были такие острые, что казалось, разрежут губы Коли и кровь запятнает их белоснежность. Грудь Достоевского сжималась от тяжести дыхания, поцелуи которые оставлял Гоголь обжигающим пламенем, оставались на белоснежном теле, заставляя Фёдора низко мычать. Вся эта сладкая пытка сковывала движение, тело горело, будто при лихорадке и также потрясывало. Брюнет уткнулся лбом в чужое веснушчатое плечо, выдыхая и прижимаясь плотнее к такому же разгоряченному и напряженному телу, или уже Достоевскому кажется, что чужое тело такое горячее, может это из-за воды. Такие приятные и необычные чувства. Ощущение, что они сидят где-то на облаке или на одиноком острове посередине океана, одни и больше не единой души, которая могла бы побеспокоить их. Они оба наслаждались этим мгновением, словно его не могло больше быть. Они жадно глотали воздух в перерывах между поцелуями. Оба сознания отуманены дурманом. Или наркотиком, таким сладким и соблазнительно притягивающим.       — мммх…я люблю тебя, Николай. — Прошептал Фёдор, тяжело дыша от напряжения. — И я тебя… — Эти слова любви были такими сладкими, были такими приятными для слуха и словно бальзам на душу. Душа словно вздыхала с облегчением, когда понимала, что это взаимно, а потом вспыхивала с новой силой, разжигая огонь сильнее. Николаю хотелось обнять Достоевского, так крепко, до хруста костей, да и не отпускать и прошептать томным голосом: «Ни за что не отпущу», быть вечным, ведь любовь его вечна и поэтому хотел, вечно быть рядом с ним.       — Мммх… Коля… — Прохрипел фиалковоглазый, чувствуя напряжённый орган своего друга, который почти твёрдо упирался в плоский живот Фёдора. Черт, Достоевский и нормально нечего вымолвить не может, слова путаются, а от прикосновений тонких и длинных пальцев, что пробегались по позвоночнику, проходит дрожь. Мужчина вздрагивает, чуть выгибаясь, почти наваливается на блондина. Боже, это просто божественные ощущения. Ещё прохладные пальцы пробегаются по каждому позвонку, что спрятан под разгоряченной от воды кожей, а ощущение чужого леденящего душу тепла, можно сравнить с тем, когда ты выходишь пропаренный с бани и ныряешь головой в обжигающе ледяной снег и, заходя обратно, в парилку в мозг ударяет дурманящее чувство наслаждения.       — Кажется, действие наркотика пагубно влияет на моё тело, или же это ты? — Шепчет брюнет в чужое ухо, опаляя то горячим сбивчивым дыханием. Он усмехается. О боже, за такие смазливые розовые рассуждения Фёдор готов был уебать себя об стенку головой, да посильнее, чтобы прийти в себя, но сейчас он быстро отбросил эти мысли, шумно сглатывая ком в своём горле и кончиком носа от ушной раковины ведя до ключицы, словно кот ищет ласки, вновь усмехается.       — Нам нужно решить эту проблему… Коля.— Фёдор специально выдерживает небольшую паузу, чтобы в конце фразы томно выдохнуть чужое имя. Достоевский не Достоевский, если даже в плане плотских утех не будет дразнить, так маняще, не досягаемо, а после дать все что желает его партнер. Отдаться с головой. Вот и сейчас он с трепетной дрожью сжимает чужие плечи, чуть ли не извиваясь от желания, ведь поддразниваниями оттягивает сладостный момент не только для Николая, но и для себя. У Гоголя уже кружит голову, во рту пересохло, он не видел нечего кроме своего любимого драгоценного друга, хотя ведь они уже не друзья и этот факт так безумно радует. Сначала блондин, было, испугался неожиданной для него реакции тела, но почувствовав, что он не один такой и быстро расслабился, переключаясь на жаркие поцелуи.       — Ах, но, Федор Михайлович, телу не стоит так перенапрягаться, оно еще не оправилось от отравления. — Почувствовал небольшой укол вины гетерохром и носом ткнулся в чужую щеку, после кусая бледную мочку уха.       — Ммм, … — Вновь это низкое мычание, Коля уже готов вгрызться в глотку, откуда доносится этот манящий низкий тембр. — Да, но если мы поможем друг другу, не заставляя перенапрягаться мое тело, то все будет в порядке. — Брюнет бессовестно ухмыляется, проводя рукой по чужой манящей груди, которую он буквально несколько минут назад хотел расцеловать. Гоголь не сводил завороженного взгляда, в котором читаются огоньки похоти нетерпения, но ради сохранности своего новоприобретенного возлюбленного приходится сдерживаться, хотя так и хотелось приподнять этого наглого, дразнящегося кота под бедра и не давать ни секунды на отдых, пока у них у обоих не закончатся все жизненные соки. Вот пальцы Достоевского медленно проводят по чужой плоти, а на лице его расцветает довольная улыбка, как только он видит, как Николай охает от неожиданности, после же пальцы не спеша обхватывают головку, проводя не торопясь, на пробу вверх и вниз. Беловолосый запрокидывает голову назад, тело прошибает ток, он накатывает волной, будто на голову опрокинули ведро с ледяной водой. Ощущения чужого прикосновения в таком интимном месте, заставляло сжимать пальцы на ногах и шептать имя виновника такой реакции тела.       — Федор, ммх… — Голос, кажется, немного дребезжит, блондин сглатывает вновь вставший ком. А брюнет и не думает останавливаться, он обхватывает ладонью пульсирующий от напряжения член Николая и начинает водить рукой, губами впиваясь в чужие губы, не давая даже шанса что-то сказать или оправиться от ситуации, сейчас все слова лишние, лучше дать свободу действиям. Гоголь же намеки понимает отлично и, откинув последнее стеснение, отвечает тем же действием. Широкая ладонь раз за разом проезжается по чужой плоти, а с губ слетают вздохи между поцелуями. Еще недавно расслабленные, в горячей воде тела вновь напряглись. Блондин одной рукой старательно оглаживал чужую головку, замедляя темп, заставляя Достоевского чуть ли не мычать в поцелуй от недовольства, ведь брюнет уже явно был на пике. И не удивительно, продержаться после такого практически на голодный желудок так еще и с телом, что не успело оправиться от яда, настоящее достижение для любого смертного. Фёдор просто утонул в поцелуе, будто в болоте, из которого не выбраться. Разум опьянен, губы зудят и чуть припухают, Николай их целует, кусает, терзает, не дает сделать и вдоха, как приятно чувствовать такой контроль над телом и эмоциями, тела потряхивает приятными волнами возбуждения. Николай же напряжен каждой клеточкой своего тела, поцелуи такие несдержанные, он часто их обрывает, чтобы уделить внимание то белоснежной шее, на которой уже появилось раздражение от неудобной одежды заключенного, то внимание перескакивает на твердую бусинку соска, кусая которую Коле удается вызвать более громкие стоны из чужих уст. Николай бы еще долгое время выбивал из искусанных губ желанные стоны, которые были будто трель птиц для ушей белобрысого, но не доводить же Федора до обморока, после которого тот будет несколько дней приходить в себя. Он вновь ускоряет движения ладони по стволу, отрывается, переходя ниже и сминая подразнивающее яички и переходит к поглаживанию головки, лишь кончиком пальца давя на уретру. Фёдор же больше не в силах держаться, кончает почти в унисон Гоголю, который закусывает губу, и роняет обессиленно темную макушку на веснушчатое плечо и тяжело дышит. Коля же не в себя от счастья, будто маленький ребенок, энергия бьет ключом, а источник этой энергии — осознание того, что они с Достоевским очень близки.       — Дос-кууун, а я тебя безумно люблю. — Довольный шепчет парень на чужое ухо, чуть склоняясь и став перебирать в тонких пальцах темные волосы, как же они красиво переливаются. Николай осторожными движениями поглаживает чужую спину, Федор и правда похож на кота, он так расслаблен и кажется вот — вот уснет.       — Но тебе все равно нужно меня помыть, — Пауза, ради того чтобы сглотнуть сухость в горле, — а еще переодеть и уложить в постель и я бы не отказался от стакана воды. — Спокойным тоном, с уже восстановившимся почти до конца дыханием выдает Достоевский, и чуть поворачивая голову, смотрит в чужое лицо, чуть улыбаясь. Какая же приятная усталость во всем теле, не такая после которой тело ломит так, что хочется помереть к черту, а после которой охота лечь в мягкую постель и провалиться в царство Морфея.       — Ваше желание услышал, Федор Михайлович! Будет исполнено в лучшем виде! — С нескрываемым смешком выдает Гоголь и тянется осторожно за мочалкой и гелем. Брюнет отстраняется и улыбается Николаю, вроде он хотел только проверить догадки на счет своего друга, но в итоге проиграл своим чувствам, хотя это совершенно не противно, а наоборот приятно утонуть в таких теплых и вязких чувствах к другому человеку. Вот так просто, в один момент, без сожалений, отдать ему полностью и без остатка все свое тело и душу и никогда не жалеть о таком решении.