Жертва

      Космы черных волос падали на лоб Ту Тайма, слипшись от пота. В ладонях, белых от сжатия, леденел ритуальный кинжал. Сталь казалась живой — пульсировала в такт ударам его сердца, впитывая ужас от осознания той цены, которую требовал ритуал. Глава гильдии Амарах безжалостно сказал что нужно сделать для культа: для обретения второй жизни, для пробуждения Великого Спавна, должен умереть один из культистов. И он предложил… Азура. Его Азура. Лучшего друга. Единственного человека, чье присутствие делало это сумасшествие намного веселее.       — Ту Тайм… Я собрал цветы, — раздался с порога знакомый голос, такой живой и теплый, что Ту Тайму захотелось закричать. Голос оборвался,едва Азур заметил сведенные судорогой плечи друга.       —Что произошло? — мгновенно нахмурившись, спросил он, и в его глазах плескалась тревога, чистая и глубокая.       Ту Тайм медленно обернулся. Его губы растянулись в жутковатой, натянутой улыбке, за которой скрывалась бездна отчаяния. Он видел, как взгляд Азура скользнул по его лицу, затем по рукам, застывшим на рукояти ножа.       «Ради Великого Спавна… Я должен это сделать», — пронеслось в голове Ту Тайма. Но его пальцы, предательски онемевшие, отказывались повиноваться. Он смотрел в эти родные глаза, полные неподдельной заботы, и видел в них отражение всей их совместной жизни — смех, ночные разговоры, плечо друга в минуты слабости. Убить это? Уничтожить?       — Нет… Я так не могу, — вырвалось у него дрожащим, надломленным шепотом. Он видел, как напрягся Азур, готовый броситься к нему. — Мне… Амарах открыл путь к возрождению. Для культа… должен умереть один из нас. Он предложил… тебя. Но нет. Я не могу. А не сделать этого… значит предать всё, во что мы верим. Предать наше общее дело… Ха-ха-ха… — его смех прозвучал ненормально, искаженно и горько.       Не давая Азуру опомниться, не в силах больше выносить этого пронзительного взгляда, Ту Тайм резко поднял кинжал. Но острие он развернул не к другу, а к себе. Короткое, яростное движение — и сталь с мокрым хрустом вошла в его собственное тело. Острая вспышка боли, за которой пришла странная, холодная пустота. Он не увидел ужаса на лице Азура, почувствовав лишь, как пол уходит из-под ног, а мир погружается во тьму.       Ту Тайм ощущал каждый мучительный вздох Азура сквозь нарастающую пелену боли. Горячие слезы друга падали ему на лицо, смешиваясь с холодной испариной на его собственной коже. Сквозь сужающееся поле зрения он видел искаженное ужасом и непониманием лицо Азура, его широко раскрытые, блестящие от влаги глаза. Этот безмолвный шок был больнее любой раны.       Уголки губ Ту Тайма дрогнули, рождая ту самую бесшабашную, шальную улыбку, которую Азур знал и любил все эти годы. Последняя улыбка. Дар напоследок.       — Азур... Пожалуйста, добей, — его голос был хриплым выдохом, едва слышным над рыданиями друга. Воспоминание об условиях ритуала пронзило сознание, как удар тока. Если он не способен отнять жизнь друга... пусть его жизнь станет последним даром, который он преподнесет Азуру. Так будет справедливо. Так будет правильно.       Он с трудом поднес окровавленный ритуальный нож к Азуру. Тот вздрогнул, инстинктивно отпрянув, но Ту Тайм был настойчив. Его дрожащие, слабеющие пальцы мягко, почти нежно обвили запястья Азура и притянули его руки к себе, прижав холодную рукоять к собственной шее, к тому месту, где под тонкой кожей отчаянно пульсировала жизнь.       — Пожалуйста... прими... прими это, — прошептал он, на мгновение застыв в этой страшной, интимной близости, вглядываясь в глаза друга, пытаясь передать ему всю свою боль, любовь и отчаянную просьбу о прощении в одном-единственном взгляде.       И Азур... подчинился.       Это не было резким движением ярости или отчаяния. Это было медленное, невыносимо точное давление. Его пальцы, все еще сжатые в замке с пальцами Ту Тайма, сдавили рукоять, и сталь вошла в плоть. Сквозь огонь в горле Ту Тайм услышал приглушенный, влажный звук и новый, сдавленный стон Азура, который продолжал плакать, беззвучно, отчаянно, чувствуя, как последние искры жизни покидают тело того, кто был ему дороже всего.