Жертва

      Время потеряло смысл. Азур не знал, сколько часов, дней или веков он просидел на холодном каменном полу в обнимку с бездыханным телом. Острая боль утраты сменилась оцепенением, заполнившим его до самых кончиков онемевших пальцев.       Комната, еще недавно бывшая их общим убежищем, теперь выглядела как склеп. Пустота в ней была звенящей, физически давящей. И всюду — везде — была кровь. Алая, уже начинавшая темнеть и густеть, она заливала пол причудливыми узорами, кричавшими об одной-единственной трагедии.       В центре этого кошмара лежал Ту Тайм.       Его лицо застыло, сохранив на своих чертах отсвет той самой, последней, прощальной улыбки. Она обманывала взгляд, заставляя сердце Азура на секунду бешено биться в надежде, что друг просто спит. Но это был обман. Его темные глаза, в которых когда-то плясал живой, яростный огонек веры, теперь были пусты. Всего несколько часов назад в них отражалось целое море — тревога, решимость, отчаяние. Теперь — лишь бездонная, стеклянная муть.       Взгляд Азура скользнул вниз, к ране на животе, куда пришелся первый, отчаянный удар. Ткань одежды вокруг была пропитана и разорвана, обнажая страшное, до сих пор сочащееся отверстие. Из второй раны на шее растеклась на полу густая, почти черная лужа, в мрачном ореоле которой криво лежали собранные им цветы. Лепестки впитывали в себя кровь, превращаясь из символа любви в часть погребального убранства.       Азур медленно поднял руки перед лицом. Они были липкими, бурыми, испачканными в самом дорогом, что у него было. Тихие, надрывные рыдания снова вырвались наружу.       —Стоило ли? — прошептал он в гробовую тишину, и эхо разнесло его вопрос по углам. — Ради этой лжи... ради слепой веры... стоило ли отнимать жизнь у единственного человека, который что-то значил?       Он с силой смахнул предательские слезы, оставив на щеке кровавый след. Нет, сейчас нельзя. Нельзя распускаться. Он должен был идти. Должен был сообщить Амараху.       Молча, на автомате, он поднялся на ноги. Его одежда, тяжелая от крови, неприятно липла к телу. Он вышел из комнаты, и на него тут же уставились десятки глаз. Другие культисты, замершие в коридорах, с холодным, ненасытным любопытством провожали его окровавленную фигуру. В их взглядах не было сострадания — лишь жадный интерес к развязке очередного акта их мрачной драмы.       Азуру было все равно. Он прошел сквозь этот строй чужих, бесчувственных лиц, не видя их, устремив взгляд в одну точку — к покоям главы гильдии. Он шел сообщать о смерти лучшего друга. О том, что их культ только что потерял единственную искру истинной человечности, которая в нем еще теплилась.       Волосы Азура, обычно прибранные под шляпу, сейчас были темным хаосом, спадая на лоб спутанными прядями. Головной убор остался там, в комнате с кровью и цветами, — последний штрих к портрету его личного апокалипсиса. Без него он чувствовал себя голым и беззащитным перед пронзительными взглядами.       Дверь в покои Амараха закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Азур стоял, не в силах поднять глаза, чувствуя, как каждый сантиметр его кожи покрыт невидимой коркой засохшей крови Ту Тайма.       — Амарах, — его голос прозвучал хрипло и бесцветно, словно выдох умирающего. — Ту Тайм погиб... исполняя указание, переданное от имени Великого Спавна.       Он все же поднял взгляд и увидел, как зрачки Амараха на мгновение сузились. Взгляд скользнул по его запавшим глазам, по бурым брызгам на щеках, по одежде, насквозь пропитанной смертью. В глазах главы гильдии мелькнуло не удивление, а нечто худшее — мгновенная, животная брезгливость, словно перед ним стояло не живое существо, а испортившееся мясо. Затем в них застыло холодное, отстраненное отвращение.       — Хорошо, — проронил Амарах, его голос был ровным и гладким, как лед. Он кивнул в сторону двери, жест был безразличным и отчеканивающим. — Приведи себя в порядок. После доложи все... подробно.       Гнев вспыхнул в Азуре с такой силой, что у него потемнело в глазах. Это был ослепляющий, огненный шквал.       «Это ТЫ! Ты приказал ему убить меня! Ты вложил в его руку этот кинжал! Из-за тебя он сейчас лежит в луже собственной крови!»       Мысленный крик был таким громким, что Азур физически вздрогнул, едва не сделав шаг назад. Он судорожно сглотнул ком в горле, заталкивая ярость обратно, в самое нутро.       «Нет... Нет, он не при чем. Он лишь проводник воли. Виноват культ. Виноват Великий Спавн. Это ОН потребовал моей смерти».       Не говоря ни слова, Азур развернулся и вышел. Дверь закрылась, отделив его от того, кто развязал эту трагедию. Но тишина коридора не принесла покоя. Она лишь оглушила его, загнав обратно в водоворот мыслей, которые теперь кружились с новой, неистовой силой, увлекая его на самое дно отчаяния и сомнений.       На следующий день состоялись так называемые похороны. Азур едва нашел в себе силы присутствовать, хотя ритуал сложно было назвать прощанием — скорее, холодным, формальным актом. Он сидел в первом ряду, не сводя глаз с неподвижного силуэта под белым полотном, скрывавшим и тело его дорогого друга.       Когда гроб начали опускать в сырую, пахнущую глиной землю, Азур зажмурился, пытаясь поймать в душе хоть крупицу скорби, отличную от всепоглощающего онемения. И в этой звенящей тишине до него донеслись обрывки шепота, острые, как лезвия:       — Трус... Не хватило духу выполнить указ Великого Спавна до конца.       —И зачем мы такого хороним в священной земле, рядом с великими предшественниками? Недостоин.       —Сжечь бы его прах и развеять — вот что подобает таким нерешительным.       Азур замер, будто эти слова вонзились в него физически. Воздух застыл в легких. В висках застучало.       «Разве истинный бог... презирал бы такую жертву?»       Мысль пронзила сознание с ясностью молнии. В горле встал горящий ком, а за ним подкатила волна горькой, несправедливой обиды. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.       Ту Тайм был самым преданным из них всех. Он был единственным, кто не смог предать. Не смог предать культ, принеся в жертву друга. И не смог предать друга, принеся в жертву себя. Он разорвался пополам, пытаясь сохранить верность обеим сторонам своей раздвоенной жизни. С самого начала у Азура было смутное, но настойчивое предчувствие: всё это — ложь. Шепотом шевелившееся где-то на дне сознания, оно казалось таким незначительным на фоне сияния его лучшего друга. Рядом с Ту Таймом, горевшим верой как факелом, любая тень сомнения казалась кощунством. И Азур позволил себе поверить — не в Спавна, а в того, кто в него верил. Он закрыл глаза на нестыковки, на странные «несчастные случаи» на ритуалах, на слишком удобные объяснения старших. Ему было неважно, бред ли это, ведь этот бред был частью Ту Тайма. Но сейчас, стоя над свежей могильной землей, он с жестокой ясностью вспоминал всё. Каждую деталь, каждый тревожный звонок, который он так старательно игнорировал. Он вспомнил «воскресшего» брата Элиоса, который после своего чудесного возвращения путал имена и с ужасом отшатывался от ритуального кинжала словно его пугали им. Кто знает возможно его пытали чтобы все верили в ложь старших культистов. Вспомнил, как легко и буднично умирали те, кто, по словам Амараха, уже «обрел бессмертную сущность». У них не было второй жизни. Ее не было ни у кого. Это была ложь. Грандиозная, всепоглощающая ложь, в которую он сам так отчаянно хотел верить. И Ту Тайм... его Ту Тайм, с его честными, преданными глазами... он умер не во имя великого бога. Он умер ради лжи. Его вера, сияющая и неколебимая, оказалась тем самым клинком, что занес над ним руку Амараха. Его убили не ритуальным ножом — его убила эта вера.       А до этого мгновения Азур был уверен, что для Ту Тайма культ всегда стоял на первом месте. Теперь же, глядя на эти равнодушные, осуждающие лица, он с ужасом понимал: возможно, он ошибался. Возможно, их дружба значила для Ту Тайма куда больше, чем все правила этого жестокого бога.       Едкие, полные презрения шепотки висели в воздухе, словно ядовитый туман. Но теперь они не ранили, а закаляли. Каждое произнесенное слово было еще одним гвоздем в крышку гроба его веры.       Тело Азура, всего мгновение назад сгорбленное над свежей могилой, медленно выпрямилось. В этом движении не было ни капли прежней юношеской гибкости — лишь тяжелая, обретенная в горниле страдания решимость, выковавшая его позвоночник в стальную струну. Он провел тыльной стороной ладони по щеке, счищая прилипшую влажную землю. Это был не жест скорби, а ритуал отречения — он стирал с себя последнюю связь с этим оскверненным местом.       Его шаги по сырой земле были мерными и твердыми. Он остановился у темного разрыва в почве, в котором навеки упокоилась его прежняя жизнь. Без молитв, без слез, он опустил на рыхлый грунт два предмета, что отныне становились его знаменем:       Сломанный клинок Ту Тайма — символ прерванной судьбы, доверия, обернувшегося смертью. И Гроздь пасленов — темные, почти черные ягоды, обещающие не исцеление, а расплату.       «Я отомщу им».       Мысль пронеслась в сознании, кристально чистая и холодная, как лезвие. В ней не было места сомнениям или горечи — лишь безраздельная, абсолютная решимость. Это была не просьба к высшим силам, а клятва, данная самому себе и тени погибшего друга.       Он развернулся и пошел, не оглядываясь. Он уходил не только с кладбища. С каждым шагом он сбрасывал с себя омертвевшие кожухи веры, долга и слепого послушания. Он духовно уходил из культа, оставляя за спиной не просто группу фанатиков, а часть самого себя — того наивного юношу, который верил, что цветы можно собирать просто так, а не для того, чтобы хоронить друзей.       И ветер, гулявший между могил, выл ему вслед не похоронный плач, а первый зов к оружию.