Самый-самый

Время в подвальной комнате текло иначе. Оно было густым, липким, лишённым ритма дня и ночи. Титан лежал на кровати, уставившись в матовый потолок. Он больше не плакал. Слёзы требовали энергии, а у него её не осталось. Дверь открылась без предупреждения. Сатурн вошёл, и на этот раз его вид заставил леденящий ужас пробежать по коже Титана. На нём был не халат, а одежда из чёрной, мягкой кожи, облегавшая его статную фигуру. В одной руке он держал не большой, но внушительный кожаный чехол. — Вчера был вводный урок, — его голос был низким и властным, он приглушённо звучал в звукопоглощающих стенах. — Сегодня мы перейдём к практическому закреплению. Встань. Подойди к центру комнаты. Ноги Титана подкосились, но он повиновался, движимый страхом, въевшимся глубже, чем разум. Он встал на указанное место на холодном, гладком полу. Сатурн медленно обошёл его, его взгляд был тяжёлым, как прикосновение. — Ты позволил грязи извне осквернить то, что свято принадлежит мне. Ты думал, что можешь убежать. Что кто-то другой может дать тебе то, что можешь дать только я. — Он остановился перед ним. — Эта иллюзия должна быть выжжена. Из тебя должны быть выбиты все следы непокорности. Я не просто верну тебя в твою клетку, Титан. Я пересоздам её внутри тебя. Он расстегнул чехол. Внутри лежали предметы, от которых похолодела кровь: наручники с мягкой внутренней стороной, но с прочными стальными застёжками; узкий кожаный ошейник; слепая повязка; и несколько других, чьё назначение Титaн боялся даже предположить. — Нет... — сорвался с его губ шёпот, прежде чем он смог сдержаться. Сатурн улыбнулся. Это была не улыбка радости, а холодное, удовлетворённое растягивание губ. — «Нет» — это слово, которое больше не существует в твоём лексиконе. Оно было первым, что я изъял. — Он взял ошейник. Кожа была холодной и пахла дорогим уходом. — Подарок. Чтобы ты всегда помнил, кто держит тебя на привязи. Он защёлкнул ошейник на шее Титана. Замок щёлкнул с тихим, финальным звуком. Затем он взял его руки, всё ещё молча сопротивляющиеся, дрожащие, и зафиксировал наручниками. Каждое защёлкивание замка отдавалось в тишине комнаты, как выстрел. Каждая расстегнутая пуговица на одежде ощущалась как приговор. — Теперь ты не сможешь мне помешать. И не сможешь поранить себя. Всё, что будет происходить, — исключительно моя воля. Слепая повязка погрузила мир Титана во тьму. Обострились другие чувства. Он услышал, как Сатурн отодвигает что-то от стены — скрытую панель. Пахнуло металлом и... кожей. — Ты принадлежишь мне, — голос Сатурна прозвучал прямо у его уха. — Всё твоё существо. Каждый твой вздох. Каждая слеза. Каждая капля крови. Я имею право делать с тобой всё, что пожелаю. И сегодня я пожелаю доказать это тебе наглядно. Первое прикосновение кожаного плёта было резким, обжигающим. Оно пришлось по лопаткам, и Титан вскрикнул от неожиданности и боли. Удар был рассчитанным — не чтобы покалечить, а чтобы унизить, отметить, подчинить. — Считай про себя, — приказал Сатурн. Его голос был спокоен. Титан, задыхаясь, промолчал. Второй удар, чуть ниже, заставил его выгнуться. Сатурн вёл себя как учёный, проводящий эксперимент. Он методично, с одинаковыми промежутками, наносил удары, заставляя Титана считать каждый. Боль была не просто физической. Она была инструментом разрушения. С каждым ударом его сопротивление таяло, сменяясь животным страхом и необходимостью выполнить приказ, чтобы это прекратилось. После десятого удара Сатурн остановился. Титан стоял, дрожа всем телом, его спина горела огнём. — Хорошо, — произнёс Сатурн, и в его голосе прозвучала тень одобрения. — Первый этап пройден. Теперь этап второй. Очищение. В темноте Титану было ещё унизительнее. Он чувствовал себя абсолютно беззащитным, вещью. Сатурн провёл пальцем по его воспалённой коже спины, и Титан вздрогнул. — Боль — это очищение. Она сжигает всё лишнее. Гордыню. Непокорность. Глупые мечты о свободе. Его руки скользнули вперёд, грубо, властно исследуя его тело. В них не было страсти. Было холодное, хирургическое любопытство и утверждение власти. — Ты будешь принимать меня, — прошептал он, прижимаясь к нему сзади, его голос был гулок в ухе Титана. — И твоё тело будет реагировать так, как я того захочу. Потому что оно моё. Даже твои предательские физиологические реакции принадлежат мне. Он был жесток и нетороплив. Он использовал боль, чтобы вызвать ответные спазмы, использовал унижение, чтобы добиться покорности. Он заставлял Титана просить, хотя тот уже не понимал, о чём он просит — о прекращении или о продолжении, лишь бы это хоть как-то регулировалось. — Скажи, чьё это тело? — требовал он, его дыхание сбивалось, но голос оставался стальным. — Т-твоё... — стонал Титан, его сознание плавало. — Громче! — ТВОЁ! — крикнул он, и это был крик отчаяния и капитуляции. Всё, что происходило дальше, было окончательным стиранием его личности. Сатурн не просто обладал им. Он демонстрировал свою власть над каждым нервом, каждой мышцей, каждой каплей его существа. Он заставил его тело отозваться на насилие, предав его самым подлым образом. Когда его наконец отпустили, Титан рухнул на пол, не в силах держаться на ногах. Наручники расстегнулись, повязку сняли. Свет ударил в глаза. Он лежал на холодном полу, весь в синяках, дрожа в послесудорожной истерике, чувствуя, как по его бёдрам стекают следы унижения. Сатурн стоял над ним, приводя в порядок свою одежду. Он выглядел безупречно, лишь лёгкая испарина на лбу выдавала приложенные усилия. — Урок усвоен, — констатировал он. Его взгляд скользнул по жалкой фигуре на полу без тени жалости. — Но это только начало. Завтра мы продолжим. И послезавтра. Пока в тебе не останется ни капли того, кем ты был. Пока ты не станешь идеальным сосудом для моей воли. Он повернулся и ушёл. Дверь закрылась. Титан лежал неподвижно. Он смотрел в потолок, но не видел его. Внутри была лишь пустота. Он пытался вызвать в памяти образ зелёного парка, улыбки Земли и Луны, но они были блёклыми и бессмысленными, как картинки из чужой книги. Боль на спине была единственным, что напоминало ему, что он ещё жив. И эта боль принадлежала Сатурну. Как и всё остальное. Его «я» было разбито вдребезги. И он с ужасом понимал, что начинает привыкать к этой пустоте. Это и была цель Сатурна. И он её добивался.