Самый-самый

Жизнь в апартаментах была похожа на извращённую пародию на прежнюю роскошь. Всё те же шёлк и позолота, те же слуги, отвешивающие низкие поклоны. Но теперь за каждым жестом, за каждым взглядом Титана стоял незримый контроль. Он был соколом, которому подрезали крылья и выпустили из клетки в вольер, зная, что он уже не полетит. Сатурн стал другим. Ласковым, внимательным, почти любящим. Он проводил с Титанoм вечера за беседами, читал ему книги, спрашивал его мнение по пустяковым вопросам. Он больше не причинял ему физической боли. Наказанием стало лишь холодное молчание, разочарованный взгляд — и это было в тысячу раз мучительнее плёток. Титан научился предугадывать малейшие изменения в настроении Сатурна, стал мастером в искусстве угождения. Он был идеальным. И внутри него росла пустота. Однажды вечером они сидели у камина. Сатурн разливал дорогой коньяк. — Ты счастлив здесь? — вдруг спросил Сатурн, глядя на огонь. Титан почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Это был тест. Он знал. — Да, — ответил он без малейшей запинки, с лёгкостью, которая пугала его самого. — Никогда не хочешь вернуться... туда? — Сатурн сделал легкий жест рукой в сторону окна. «Туда» означало всё: улицы, свободу, Солнце, Землю, Луну. Всё, что было до. — Нет, — сказал Титан, и в этот раз ему потребовалось усилие. — Там нет тебя. Это была правда. Но не вся. Там не было также боли, унижения, этого вечного страха сделать неверный шаг. Но эти мысли он давно научился глушить. Сатурн улыбнулся, его лицо озарилось тёплым светом огня. — Я тоже счастлив, — произнёс он тихо. — Наконец-то ты там, где должен быть. Рядом со мной. Без мыслей о побеге. Он протянул руку и коснулся шеи Титана, там, где когда-то был ошейник. Теперь там не было даже следа. — Видишь? Всё заживает. И внутри тоже. Мы смогли это преодолеть. Вместе. Титан кивнул, чувствуя, как его горло сжимается. Да, всё зажило. Но шрамы остались. И они болели, напоминая ему о том, кем он был, и о том, в кого он превратился. Ночью он подошёл к окну. Его руки не дрожали. Он мог распахнуть его, вдохнуть ночной воздух, крикнуть. Но он не сделал этого. Он просто смотрел на звёзды, холодные и далёкие. Они не звали его. Они были просто огоньками в чёрной пустоте. Он вспомнил лицо Солнца. Не гневное, а печальное в последний момент. «Я вернусь», — обещало оно. Но Титан больше не хотел, чтобы оно возвращалось. Возвращение Солнца означало новый выбор. Новую боль. Новую необходимость что-то решать. Здесь, в этой позолоченной клетке, ему не нужно было ничего решать. Сатурн решал всё за него. Что есть, что пить, о чём думать, что чувствовать. Это было легко. Это было безопасно. Он отвернулся от окна и лёг в свою огромную, пустующую кровать. Она была слишком большой. Слишком холодной. Но она была его. Так же, как и он был чьим-то. Стокгольмский синдром — это не любовь. Это стратегия выживания. Это механизм, позволяющий жертве привязаться к палачу, чтобы не сойти с ума от ужаса. Титан не любил Сатурна. Он нуждался в нём. Как наркоман в дозе. Сатурн был его болью и его единственным лекарством от неё. Его тюрьмой и его единственным убежищем. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ Земли и Луны, идущих по парку. Но картинка была блёклой, беззвучной, лишённой эмоций. Единственным живым, реальным чувством в нём была всепоглощающая потребность угодить Сатурну. Получить свою порцию «любви» в виде одобрительного кивка или ласкового слова. Он был свободен выйти из своей комнаты. Но он никогда не выйдет из тюрьмы своего разума. Двери там были заперты навсегда, а ключ Сатурн носил на цепочке у сердца. И Титан молился, чтобы он никогда не потерял этот ключ. Потому что без своего тюремщика он бы просто рассыпался в прах.