Самый-самый

Лето пришло жаркое и звенящее от насекомых. Лес за огородом гудел жизнью, а работа на земле стала привычным, почти медитативным ритмом. Титан ( он же Алексей, получается) больше не сбивался на дыхание, таская воду. Мышцы привыкли, движения стали экономными и точными. Он почти не думал о прошлом. Оно было как старый шрам: знаешь, что есть, но не трогаешь. Иногда тётя Маша включала на кухне старенький радиоприёмник, и сквозь шипение доносились обрывки новостей: о корпоративных войнах, о слияниях, о неком скандале вокруг империи Сатурна. Он выходил на крыльцо, закуривал (плохая привычка, подхваченная от молчаливого старика на «Ниве»), и смотрел на дым, растворяющийся в сумеречном воздухе. Это были сказки из другого мира. К нему не имевшие отношения. Но однажды старик привёз не только продукты, но и пачку старых газет — «для растопки». Вечером, разбирая их, Алексей наткнулся на фото. Небольшое, чёрно-белое, на последней полосе. На нём были Земля и Луна. Они выходили из здания суда. Земля смотрел прямо в кадр, его обычно спокойное лицо было жёстким, усталым. Луна держала его под руку. Подпись гласила: «Дело о незаконном поглощении продолжается. Активисты обвиняют корпорацию «Кронос»». Кронос. Одно из имён Сатурна. Алексей долго смотрел на фотографию. Не было чувства вины или долга. Было что-то вроде далёкого удивления. Война продолжалась. Без него. Земля всё ещё сражался. Юпитер, вероятно, вёл свою подковёрную игру. А он здесь. Колет дрова. Он аккуратно вырезал фотографию, сложил её вчетверо и сунул в щель между брёвнами в своей комнате. Не как талисман. Скорее, как напоминание. Что линии фронта бывают разными. На следующий день, пропалывая морковку, он нашёл в земле ржавый гвоздь. Покрутил его в пальцах. Потом отнёс в сарай и положил на полку с инструментами. Просто вещь. Постепенно он начал замечать деревню. Не просто дом на отшибе, а жизнь вокруг. Старух на лавочке у колодца. Мужиков, чинящих забор. Детей, гоняющих по пыльной улице мяч. Он не вступал с ними в контакт, но стал частью пейзажа. «Парень у тёти Маши». Молчаливый, работящий. Ничего лишнего. Как-то раз к тёте Маше приехала дальняя родственница с городским ребёнком. Мальчик лет семи, скучающий и капризный. Увидев Алексея, рубящего дрова, замер в оцепенении. Потом подошёл ближе. — Ты дровосек? — Нет, — ответил Алексей, опуская топор. — Просто помогаю. — А ты сильный? Алексей посмотрел на свои руки, на вены, проступившие под загаром. — Достаточно. Мальчик ушёл, но потом возвращался, наблюдая за работой. Алексей игнорировал его. Пока однажды не смастерил из обрезка ветки и верёвки простой лук. Молча протянул его мальчишке. Тот глаза округлил, схватил и тут же сломал, пытаясь натянуть тетиву. Алексей вздохнул. Сделал ещё один, прочнее. Показал, как держать. Мальчик унес лук, сияя. Тётя Маша увидела это. Ничего не сказала. Но в тот вечер положила ему в тарелку с щами лишнюю ложку сметаны. Осенью пришло письмо. Не на его имя, конечно. Тёте Маше, от какой-то «благотворительной организации», проверяющей условия жизни подопечных. В конверте лежала открытка с видом гор. И несколько сухих строк о том, что «проект закрыт, дальнейшая поддержка не требуется». Подписи не было. Алексей понял. Это был сигнал. От Юпитера. Лавка закрыта. Связь окончательно разорвана. Он предоставлен сам себе. Навсегда. Он сжёг открытку в печке, наблюдая, как бумага корчится, чернеет и превращается в пепел. Чувствовал он при этом? Да. Лёгкое освобождение. И лёгкий страх. Теперь он и правда был один. В тот день он взял топор и ушёл в лес дальше обычного. Нашёл сухую сосну, поваленную бурей. И рубил её. Долго, методично, пока руки не онемели, а спина не прошил знакомый, почти ностальгический спазм усталости. Потом сел на пень, отдышался. Лес молчал вокруг. В нём не было ни каминов для шёпота, ни стальных дверей, ни взглядов, требующих покорности. Была лишь тихая, равнодушная жизнь по своим законам. Он встал, взвалил на плечо охапку поленьев и пошёл назад, к дому. К своему дому. Линия горизонта перед ним была неровной, холмистой, заросшей лесом. Никаких башен, никаких колец. Просто земля и небо. И его путь, который вёл не к кому-то, а от всего. Пока что этого было достаточно.