Самый-самый

Снег таял медленно. Капель с крыши барака долбила по жестяному козырьку, как старый, заевший метроном. Алексей сидел у дыры в стене, которую сам пробил для обзора, и смотрел, как серые пятна проталин расползаются по лесу. Три месяца он прятался в этих развалинах, питаясь тем, что мог найти или украсть по ночам в ближайших, ещё не сожжённых деревнях. Три месяца без человеческого голоса, кроме своего собственного, хриплого и чужого, когда он ругался вслух на холод или на пустой желудок. Руки его были покрытыми сеткой мелких шрамов от веток, камней и собственной неловкости. Карабин он чистил каждые три дня, даже когда патронов оставалось всего ничего. Это было единственное, что напоминало порядок в мире. Он знал, что его ищут. Не только люди Сатурна. Люди Земли тоже прочёсывали лес. Он видел их следы через пару недель после той ночи. Видел, как они обыскивали его дом — то, что от него осталось. Тётя Маша исчезла. Он не знал, жива ли. Не знал, сожгли ли дом случайным взрывом или специально. Он запретил себе об этом думать. Сегодня что-то было не так. Птицы молчали. Не каркали вороны, не чирикала мелочь. Тишина стояла густая, как кисель. Алексей вжался в стену, подтянул карабин. Что-то приближалось. Сначала он услышал лай. Потом треск сучьев. Потом — голос. Человеческий, женский. — Выходи, парень. Не стреляй. Я одна. И я не кусаюсь. В отличие от них. Голос был незнакомый. Но в нём было что-то, заставившее его опустить ствол на пару сантиметров. В проёме, который когда-то был дверью, появилась женщина. Лет двадцати, в старой армейской куртке, с собакой на поводке — крупной, лохматой дворнягой с умными глазами. На плече у неё висело ружьё. Волосы светлые, лицо обветренное, взгляд прямой. — Красиво живёшь, — сказала она, оглядывая развалины. — Не пыльно, не шумно. Только вот соседи начали жаловаться. Куры у них пропадают. А ты, я вижу, курятиной не балуешься — консервами больше. Алексей молчал, не зная, что говорить. — Меня Европой кличут, — она шагнула внутрь, не спрашивая разрешения. Собака тут же принялась обнюхивать углы. — Я тут в пяти километрах живу, на хуторе. Одна. Лесник, грибник, по совместительству — та ещё неприятность для всяких, кто без спроса по моим угодьям шастает. Она села на перевёрнутый ящик, положила ружьё на колени. Достала папиросу, закурила, щурясь от дыма. — Про тебя тут разное говорят. Люди по лесу ходят, спрашивают. Одни — злые, с оружием. Другие — вроде вежливые, но глаза холодные. Третьи — вовсе с неба падают. — Она усмехнулась. — А ты сидишь. Живёшь. Ну, я и подумала: дай погляжу на чудо. — И что теперь? — А ничего, — Европа пожала плечами. — Я тебя не нашла. Мне просто лес показать надо, где грибы собирать можно, а где — не стоит. Ты ж не против, если я иногда тут... ну, заблужусь? Он смотрел на неё и не понимал. Это не ловушка? Слишком просто, слишком по-человечески. — Зачем? — выдохнул он. Европа погасила папиросу о подошву, спрятала окурок в карман. — А затем, что война войной, а люди людьми. Ты не похож на зверя, хоть и живёшь, как зверь. Значит, есть причина. Мне причин не надо. Просто... если захочется чаю горячего, или рану зашить, или просто на человека посмотреть — знай, есть хутор за болотом. Там тебя никто искать не будет, потому что никто не знает. Она встала, свистнула собаке. — Дрова у тебя кончатся скоро. Я тебе завтра подкину. Заодно проверю, не простыл ли. Она вышла, не оглядываясь. Через минуту лес наполнился нормальными звуками — зачирикали птицы, заскрипело дерево на ветру. Тишина ушла вместе с ней. Алексей сидел неподвижно, глядя на пустой дверной проём. Три месяца он выживал в одиночку, прячась от всех. И вот пришла женщина с собакой и предложила... что? Не спасение. Не убежище. Просто чай. Просто человеческое присутствие. Он не знал, можно ли ей верить. Он не знал, можно ли верить вообще кому-либо после всего. Но когда он посмотрел на пустые патроны и на остатки сала, покрытые плесенью, он понял: выбора у него нет. Он либо начнёт доверять кому-то, либо просто сдохнет здесь, в этих развалинах, когда кончится последняя банка тушёнки. Впервые за три месяца он позволил себе лечь спать, не выставив карабин на изготовку. Просто лёг, закрыл глаза и слушал, как капает вода за стеной. Весна начиналась.