Самый-самый

На следующий день она пришла. С вязанкой дров на спине и термосом в руке. Собака, лохматая и деловитая, первым делом обнюхала Алексея, потом легла у входа, положив морду на лапы. — Здорово, отшельник, — Европа скинула дрова у стены, отряхнула куртку. — Я чай принесла. Настоящий, не заварку из опилок. Они пили чай на перевёрнутом ящике. Алексей держал свою в обеих руках, греясь. Он не знал, что говорить. Она, казалось, не ждала разговоров. — В лесу опять были, — сказала она, кивнув в сторону окна. — Утром. Те, с автоматами. Я их провела по старой тропе к бурелому. Они там часа два плутали, потом ушли. Хорошие парни, ничего не скажешь, только леса не знают. — Откуда ты знаешь, что они от них? — спросил Алексей, не уточняя, кто такие «они». — По взгляду, — Европа закурила, прищурилась. — Я этих взглядов за жизнь насмотрелась. У одних — работа. У других — служба. У третьих — приказ. А у тех, кто тебя ищет, — страх. Страх, что они не найдут, и страх, что найдут. И в глазах у всех одно: ты — не человек, ты — объект. Она выпустила дым в потолок, где когда-то была дыра, а теперь и ещё одна — от времени. — Я не знаю, кто ты, парень и знать не хочу, просто вижу, что ты живой и не злой. Этого мне хватит. — А если я опасен? — спросил он, глядя в кружку. — Тогда собака бы тебя не приняла, — она кивнула в сторону лохматой, которая тихо посапывала у входа. — А она у меня зверя чует за версту, но ты — не зверь, просто загнанный. Европа пришла и на следующий день. И через день. Иногда с дровами, иногда с хлебом, иногда просто с новостями из своей жизни. *** Однажды вечером, когда снова зарядил дождь и барак наполнился запахом сырости и старого дерева, Европа пришла без собаки. — Оставила дома, — сказала она, стряхивая капли с волос. — Старая стала, трудно ей по грязи. Они сидели молча, слушая, как вода барабанит по жести. Потом она сказала: — Я была замужем. Давно. Муж мой был из тех, кто привык приказывать. Дом — моя крепость, жена — моя тень.  Европа сделала небольшую паузу и, вздохнув, прервала своё повествование вопросом. — Ты знаешь о городских демонстрация? Алексей смотрел на неё не понимая. Откуда она могла вообще знать о происходящем в городе? Об одном ли городе они думают? — Я имею ввиду те, которые были пару лет назад. Я думаю это даже можно назвать своеобразной революцией, хоть и неудачной. Столица тогда кипела толпами подчинённых рабочих, казалось, что строители монополий, против которых было направлено недовольство, обречены.  Алексей пытался вникнуть в суть. Он не знал, что происходит на вольных улицах города, он был взаперти. Внезапно ему вспомнился момент, когда Сатурн говорил с Юпитером. Он не мог расслышать о чём они говорят, но Сатурн был в панике, что ему не характерно. Алексей не думал, что сие мероприятие было настолько масштабно. — Революция?  — Да. Революция. Мы больше не хотели подчиняться «им». Сотни людей выходили на площади. Так. О чём я говорила? Ах да, мой муж.  Европа усмехнулась. — Абсолютный тиран в костюме добропорядочного интеллигента. Хоть я и оправдывала цель революции борьбой против высокомерия и жадности одного козла, признаюсь, меня вынудил мой муж. Именно его существование поддерживало мои мысли бороться против монополистических буржуев, собрать всех, кто страдает, подчиняясь им, но.. но у меня рухнуло всё в последний момент. Из-за одного человека, которая тоже сейчас не в городе, как и ты. Ей пришлось уехать из-за поездки её мужа. Хотелось бы передать ей, что мир не так добр, пора снять розовые очки.  Европа перешла с резкого повествования в более печальный рассказ. — Мне и нескольким другим лидерам пришлось скрыться, иначе нас бы ждала тюрьма, так сказать, залегли на дно. А я тут за пару лет освоилась, родным для меня стало это место, потому что только тут я обрела ту свободу, за которую боролась. *** В ту ночь Алексей долго не мог уснуть. Он смотрел на ржавую крышу, на которой плясали тени от свечи, и думал о её словах. Утром он встал раньше обычного, нарубил дров, сложил их у входа. Когда Европа пришла, он молча указал на них. Она посмотрела, кивнула. — Спасибо. Он хотел сказать что-то ещё. Слова застряли в горле, как комья грязи. Он открыл рот, закрыл. — Ничего, — сказала она, заметив его попытку. — Время есть. Я никуда не тороплюсь. И ты, кажется, тоже. Она ушла, оставив на ящике банку с мёдом и кусок домашнего хлеба в тряпице с красной ленточкой. Алексей стоял у входа, смотрел ей вслед. Собака, пришедшая с ней, задержалась, лизнула его руку и трусцой побежала за хозяйкой. Он взял хлеб, отломил кусок, положил в рот. Алексей долго думал о своей жизни и крутил в руках красную ленточку.