NEXUM

      Тишина в особняке Малфоев стала иного качества. После открытия библиотеки между Гермионой и Драко установилось странное, молчаливое перемирие, основанное не на доверии, а на взаимной выгоде. Она получала доступ к знаниям, которые иначе были бы для неё закрыты. Он — гарантию, что его фамильное гнездо не разнесут по кирпичику из-за неосторожного обращения с артефактом.       Гермиона проводила дни в библиотеке, погружаясь в фолианты. Она обнаружила, что чтение, глубокое и требовательное концентрации, на время приглушало постоянное, фоновое ощущение «дренажа». Её магия всё ещё утекала, но её разум был слишком занят, чтобы паниковать.       Однажды вечером, когда она сидела над трактатом о стабилизации сложных зелий, в дверь постучали. Не привычный для эльфов тихий шорох, а чёткий, твёрдый стук.       — Войдите.       Дверь открылась, и на пороге стоял Драко. В руках он держал бутылку и два хрустальных бокала. Виски. Выглядел он бледнее обычного, а в глазах стояла та самая усталая ярость, что появлялась после визитов авроров с проверками.       — Можно? — его голос был хриплым.       Она кивнула, отложив перо. Он налил золотистой жидкости в оба бокала, один протянул ей, другой поставил перед собой на стол, а затем опустился в кресло напротив. Он не пил. Просто смотрел на огонь в камине, его пальцы нервно барабанили по ручке кресла.       Они сидели в молчании, которое, однако, не было напряжённым. Оно было тяжёлым, обременённым невысказанным.       — Они были сегодня, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Авроры. С очередной проверкой «стабильности реципиента». Спрашивали, не чувствую ли я «нестабильностей в магическом ядре». Не проявляю ли «агрессии к донору».       Он резко поднял бокал и отпил большой глоток       — Я чуть не рассмеялся им в лицо. Какая, на хуй, агрессия? Я чувствую себя так, будто меня насильно кормят чужим обедом, который мне противен, но есть его заставляют под дулом пистолета.       Гермиона молчала, позволив ему говорить. Впервые он был откровенен без сарказма, без защитной маски.       — Они спрашивали про Винсента, — его голос стал тише. — Про то, каким он был. Что я о нём думаю. Я должен был рассказывать, какой он был хороший друг. Как я скучаю.       Он снова отпил, его рука дрожала.       — А я скучаю по тому, каким он был в одиннадцать. До того, как всё пошло под откос. А потом… потом он стал просто… громоздким. Неудобным. Ещё одним камнем на шее. Мы не были друзьями, Грейнджер. Мы были сокамерниками в тюрьме под названием «ожидания наших отцов».       Он замолчал, уставившись на пламя. Запах виски и дым от камина витали в воздухе, создавая странную, интимную атмосферу.       — Однажды, — продолжил он почти шёпотом, — мы были маленькими. Играли в квиддич в оранжерее. Винсент, такой неуклюжий, сломал мне модель корабля. «Летучего Голландца». Не со зла. Просто по глупости. И я… я не мог ничего сказать. Не мог даже толком рассердиться. Потому что «Крэббы — наши союзники». Потому что нельзя. Вот так и вся наша дружба. Нельзя.       

***

      Солнечный свет, пробивающийся сквозь стеклянную крышу оранжереи. Пыль кружится в лучах. Он, Драко, семилетний, только что закончил крошечную, идеальную копию парусника. Он гордился ею.       Винсент, красный от напряжения, пытается поймать снитч. Его неуклюжее тело врезается в полку. Дерево хрустит. Кораблик — его кораблик — разлетается на щепки.       Он смотрит на осколки, и ярость подкатывает к горлу, горячая и горькая. Он хочет закричать, ударить этого толстого увальня.       Но он видит лицо отца в дверях. Холодное, предупредительное. «Крэббы — наши союзники, Драко. Мальчики иногда дерутся. Но ты — Малфой. Ты должен быть выше этого».       Он сжимает кулаки. Глотает слёзы. Говорит: «Ничего страшного, Винсент».       Первое ощущение ловушки. Первое понимание, что его чувства не имеют значения. Важнее всего союз, имя, фасад.       

***

      Он выдохнул, и его плечи опустились, будто с них сняли тяжёлый груз.       — И теперь его отец… Он забрал у меня всё, что мог. И в качестве последнего плевка в лицо… подарил мне тебя. Часть тебя. Будто это может что-то изменить. Будто это может вернуть его сына.       Гермиона смотрела на него. Она видела не заносчивого мальчишку из Хогвартса и не циничного узника. Она видела человека, сломленного системой, в которой он родился, так же, как и она была сломлена системой, которую создала.       — Мне жаль, — тихо сказала она. И это была не жалость. Это было понимание.       Он резко поднял на неё взгляд, будто ожидая насмешки. Но увидев её лицо, снова отвёл глаза.       — Не надо. Не стоит. Мы оба в этой яме. — Он допил виски и встал. — Просто… постарайся не умереть в этой библиотеке. Убирать за тобой мне.       Он вышел, оставив её наедине с потухающим камином и невысказанной мыслью, что они, возможно, не так уж и отличаются. Оба — заложники. Он — своего прошлого. Она — своего будущего. И оба — одного и того же, безумного настоящего.       

***

      

Дневник Гермионы Грейнджер

      Сегодня вечером Драко Малфой рассказал мне о сломанной игрушке. Это прозвучит безумно, но в этот момент я увидела в нём не врага, а… человека. Такого же травмированного, как и все мы после войны. Только его травмы другие. Глубоко спрятанные под слоями цинизма и высокомерия.       Он ненавидел Крэбба. Не того, что погиб, а того, что был его тюремщиком в мире условностей и ожиданий. И теперь он ненавидит меня, потому что я — новое воплощение этой тюрьмы. Новый надзиратель, пришедший на смену старому.       Но сегодня он говорил со мной. Не как с надзирателем. А как с тем, кто может понять. Потому что кто, как не я, поймёт чувство ловушки?       Я сижу и думаю о том, что наше противостояние — это лишь верхушка айсберга. Под ней — годы боли, страха и одиночества. И у него, и у меня.       Боюсь, что начинаю его понимать. И это пугает больше, чем любая ненависть.