NEXUM

      Рассвет застал Драко за бюро в его кабинете. Не спал. Спать означало видеть сны, а сны были роскошью, которую он не мог себе позволить. Вместо этого он перебирал документы — бесконечные сводки, отчёты, письма от юристов. Чернила сливались в багровые пятна перед глазами. Пять тысяч галлеонов. Месяц. Следующий платёж через восемнадцать дней. Он мысленно прикидывал активы, которые можно было бы продать без лишнего шума. Землю в Девоне. Коллекцию редких зелий. Каждая распродажа была капитуляцией, признаком того, что корабль Малфоев даёт течь.       Он вышел к завтраку. Мать уже сидела за столом, прямая и незыблемая, как всегда. Её молчание было красноречивее любых слов. Она не спрашивала об аукционе. Не спрашивала ни о чём. Её взгляд, скользнувший по нему, говорил лишь одно: «Ты — Малфой. Ты справишься. Или нет. Но это твоя проблема». Он ненавидел это молчаливое ожидание. Ненавидел то, как её пальцы, тонкие и бледные, перебирали край салфетки — единственный признак того, что её ледяное спокойствие было лишь маской.       — Юристы из «Блэк, Блэк энд Гойл» будут в полдень, — сказал он, разбивая тишину, как стекло.       — Хорошо, — её ответ был ровным, без эмоций. — Проследи, чтобы Дриззи подавал им чай из сервиза с гербом. Не тот, что с трещиной.       Юристы пришли ровно в полдень — два немолодых волшебника с лицами, не выражавшими ничего, кроме профессиональной отстранённости. Они уселись в кабинете, и два часа Драко продирался сквозь дебри законов о наследовании, налоговых лазеек и доверительных фондов.       — Учитывая текущие… обязательства, — один из юристов, мистер Гойл (не родственник, к счастью), откашлялся, — мы рекомендуем рассмотреть возможность передачи части активов в офшорные структуры в Швейцарии. Через подставных лиц, разумеется.       — «Подставные лица», — Драко усмехнулся беззвучно. — То есть мы будем прятать наше состояние от Министерства, которое само же и грабит нас по закону. Иронично.       — Закон есть закон, мистер Малфой, — парировал второй юрист. — Мы лишь помогаем нашим клиентам… соблюдать его в их интересах.       И в ваших, — подумал Драко, глядя на их дорогие мантии. Он чувствовал себя грязным. Эта вся возня с бумагами, эти уловки и хитрости — всё это было так мелко, так унизительно. Его предки завоёвывали состояния мечом и магией. А он был вынужден спасать их с помощью чернил и печатей.       После их ухода он остался сидеть за бюро, глядя на пустой лист пергамента. Рука сама потянулась к перу.       «Отец.»       Он вывел слово и замер. Что он мог написать? «Меня грабят по закону, который ты помогал создавать?» «Мать превратилась в статую?» «Я живу в одном доме с тем, кого ты учил презирать, и она медленно высасывает из меня жизнь, а я из нее – магию, но пока я плачу за эту привилегию?»       Он скомкал пергамент и швырнул его в камин. Пламя жадно лизнуло бумагу. Никаких писем. Никаких признаний. Люциус Малфой не простил бы слабости. Даже там, в Азкабане.       Вечер застал его в оружейной. Это было единственное место, где он мог дышать. Где он мог чувствовать себя сильным. Он поднял палочку. Не для дуэли, а для практики. Сложные, отточенные движения. Заклинания, требующие виртуозного контроля. «Конфринго!» — и манекен в дальнем углу взорвался в клочья. «Глациус!» — и стена покрылась узором из инея, таким же сложным и хрупким, как его нервы.       Магия лилась из него мощным, послушным потоком. Её магия, смешанная с его собственной. Он чувствовал её — жгучую, упрямую, чужеродную, но невероятно мощную. И в этом был свой кайф. Чёрт возьми, да. Он становился сильнее. Сильнее, чем когда-либо. Каждая искра, каждый разряд был напоминанием: он всё ещё Малфой. Он всё ещё может уничтожить всё на своём пути.       Но с каждым заклинанием ярость нарастала. Она копилась где-то глубоко внутри, в том самом месте, где когда-то жила гордость, а теперь была лишь пустота, заполненная гневом. Ярость на Крэббов. На Министерство. На отца. На мать. На Грейнджер. На себя.       Он опустил палочку. Её было недостаточно. Ему нужно было что-то настоящее. Осязаемое.       Его взгляд упал на стену с оружием. Он подошёл и сорвал с кронштейнов двуручный меч. Тяжёлый, холодный, смертоносный. Он вскинул его и с рёвом обрушил на тот самый манекен. Дерево и ткань разлетелись с гулом, который отозвался эхом в его груди. Да. Так. Так лучше.       Он бросил меч и схватил алебарду. Размах. Удар. Ещё один манекен — в щепки. Он дышал как загнанный зверь, пот заливал глаза. Он хватал всё подряд — кинжалы, булавы, боевые топоры. Он нёсся по залу, круша всё вокруг. Стойки с оружием падали с оглушительным грохотом, доспехи звенели, падая на каменный пол. Он был ураганом, циклоном разрушения.       Четыре месяца. Четыре месяца этой пытки. Двести сорок дней быть прикованным к ней, чувствовать, как часть тебя утекает, и платить за эту пытку. Платить им. Этим ублюдкам, которые наживаются на моём позоре.       Она. Она сидит в своей комнате и ведёт дневник. Пишет, какой я сложный, несчастный. Жалеет меня. Я ВИДЕЛ ЭТО В ЕЁ ГЛАЗАХ. ЭТУ ЖАЛОСТЬ. Я предпочту её ненависть. Любую её ненависть. Но не эту… эту снисходительную жалость, будто я – раненое животное.       Она думает, что понимает. Ничего она не понимает. Она не знает, каково это – чувствовать, как твоё имя, твоя кровь, всё, что ты есть, медленно растворяется в этом… в этом котле чуждой магии и бюрократической грязи. Она хотела справедливости? Она её получила. И сделала меня своим личным банкоматом и магическим мусорным ведром.       Острая, жгучая боль в бедре заставила его вздрогнуть. Он посмотрел вниз. Осколок разлетевшегося щита, острый как бритва, впился ему в ногу выше колена. Кровь тёмной, почти чёрной струйкой потекла по бледной коже, окрашивая ткань брюк.       Дверь в оружейную с силой распахнулась.       — Малфой? Что…       Гермиона замерла на пороге, её глаза расширились от ужаса при виде разрушения и его, стоящего посреди хаоса, с диким взглядом и кровоточащей раной на ноге.       И в этот момент он увидел это. Она вдруг побледнела ещё сильнее, её рука инстинктивно потянулась к собственному бедру, в то же самое место. На её лице отразилась не просто тревога, а острая, физическая гримаса боли.       — Что с тобой? — выдохнул он, забыв на секунду о своей ярости.       — Я… я не знаю, — она смотрела на него, и в её глазах было то же недоумение, что и в его. — Это… как тогда, с плечом. Только… сильнее.       Нет. НЕТ. Этого не может быть. Это не просто эмпатия. Это что-то другое. Что-то грязное и отвратительное. Магия. Её проклятая магия в моих жилах. Она не просто течёт в меня. Она… связывает нас. Даже болью. Особенно болью.       Они смотрели друг на друга через завал из обломков, и ужасная, отвратительная правда накрыла их обоих. Это не было случайностью. Не было её воображаемой «заботой». Магия, которую он так яростно отвергал и в то же время жадно поглощал, сделала их не просто соседями по клетке. Она сшила их болью.       Он стоял, опираясь на древко сломанной алебарды, пытаясь перевести дыхание. Боль в ноге была острой и реальной. Но ещё более реальной была та зеркальная боль, которую он видел на её лице. Его ярость, его попытка выплеснуть её наружу, обернулась против них обоих. Он не мог даже как следует разбить всё к чертям, не причинив боли ей.       Он посмотрел на неё — испуганную, бледную, с рукой, всё ещё прижатой к абсолютно целому бедру. И его охватило такое чувство глубочайшего, всепоглощающего отвращения, что ему снова захотелось всё крушить. Но он не мог. Потому что теперь каждый удар отзывался бы в ней.       — Вон, — прошипел он, его голос снова стал хриплым от ярости, но на сей раз ярость была направлена внутрь. — Убирайся отсюда.       Она не двигалась, глядя на него с тем же ужасным пониманием.       — Я сказал, УБИРАЙСЯ! — он закричал, и его голос сорвался, отдаваясь эхом в опустошённом зале.       Она отступила на шаг, затем развернулась и вышла, оставив дверь открытой.       Драко остался один среди обломков. Он медленно опустился на колено, сжимая рану на бедре. Кровь просачивалась сквозь пальцы. Он чувствовал её. И он знал, что где-то там, за стеной, она тоже её чувствовала. Боль. Невысказанная. Невидимая. Но абсолютно реальная.       Четыре месяца. Осталось восемь. Восемь месяцев быть привязанным к ней не только этими стенами, не только деньгами, но и самой тканью нашего существования. Боль. Магия. Ненависть. Всё общее. Всё на двоих. Как в браке, заключённом в аду.       Они отняли у меня всё. Даже мою боль. Даже мою ярость. Они сделали её нашей.       Он сидел на холодном каменном полу, среди осколков своего наследия и собственного достоинства, и впервые за долгое время не чувствовал ничего, кроме ледяного, беззвёздного вакуума. И это было страшнее любой ярости.       

***

      Записи Драко Малфоя (обрывок, не отправленный)       Отец.       Они сосут меня досуха. И она — худшая из всех. Она сидит внутри, как червь, и я чувствую её каждый раз, когда использую магию. Я становлюсь сильнее. И ненавижу себя за это сильнее.       Сегодня я пытался всё разнести. Но даже это у меня отняли. Теперь, когда я причиняю боль себе, больно и ей. Они приковали меня к ней не только деньгами. Они сшили нас плотью. И я не знаю, что ненавижу больше — её, или эту сводящую с ума связь.       Прошло уже четыре месяца. Четыре месяца этого ада. Осталось восемь. Иногда мне кажется, что я не переживу их. А иногда я боюсь, что переживу, и это станет моей новой нормальностью. Вечно связанный с тем, кого я презираю. Вечно чувствуя её, как болезнь в собственной крови.       Ты был бы разочарован. Или, может быть, нет. Может, ты всегда знал, что так всё и закончится. Что мы все в конце концов станем всего лишь… собственностью.