NEXUM

      Победа над Пенсеттом оставила во рту вкус пепла. Да, они отстояли свои границы. Да, они заставили жалкого чиновника отступить. Но эта победа лишь подчеркнула их положение — они были хранителями своей собственной тюрьмы. Драко провёл утро, разбирая последствия визита инспектора с юристами. Каждая фраза, каждый взгляд Пенсетта теперь должны были быть изложены на пергаменте, обернуты в юридические формулировки и отправлены в Министерство в качестве упреждающего удара. Это была война, которую вели чернилами, и он ненавидел каждую её секунду.       Всё это время он чувствовал её. Не физически — та дурацкая связь, передававшая боль, казалось, утихла. Но он чувствовал её присутствие в особняке, как низкочастотный гул. Знание, что она там, в своей библиотеке или в своей комнате, читает, пишет, думает. Мысль о том, что её мозг, этот неугомонный, аналитический механизм, сейчас, возможно, анализирует и его, была невыносима.       Именно в этот момент Дриззи, дрожа ещё сильнее обычного, принёс на серебряном подносе письмо. Конверт был из грубой, серой бумаги, штемпель — Азкабан. Драко замер. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым.       Он сломал печать почти с яростью.       «Сыну.»       Почерк отца, всегда безупречный и размашистый, сейчас был неровным, угловатым, будто выведенным дрожащей рукой. Чернила местами расплылись, словно на пергамент попала вода. Или что-то другое.       «До меня доходят слухи. Говорят, ты платишь. Говорят, ты делишь кров с этой… грязнокровкой. Что ты позволяешь ей устанавливать правила в моём доме.»       Драко сжал пергамент так, что костяшки пальцев побелели. Он читал, и каждое слово было ударом хлыста по обнажённым нервам.       «Мы — Малфои. Мы не платим. Мы ищем расплаты. Мы не подчиняемся. Мы властвуем. Ты позоришь наше имя. Ты позволяешь им себя осквернять. Я ожидал от тебя большего. Я ожидал, что ты найдёшь способ сломать её. А не то, что ты сам окажешься на поводке.»       Письмо было полно намёков на «старые связи», на «долги», которые ещё можно было вспомнить. Люциус предлагал выходы — грязные, кровавые, те самые, что когда-то сделали их семью могущественной. И каждый такой намёк был укором. «Ты слаб. Ты не справляешься. Ты — разочарование.»       Драко швырнул письмо на стол. Он чувствовал себя так, будто его выпотрошили. Вся его взрослая жизнь, все попытки отстроить хоть какое-то подобие контроля, всё это было уничтожено несколькими строчками из прошлого. Он снова был тем мальчиком, который боялся не оправдать ожиданий.       Он не мог усидеть на месте. Ярость, унижение и горечь требовали выхода. Он прошёлся по кабинету, потом вырвался в коридор. Он видел её. Она сидела в нише у окна с книгой. Солнечный свет падал на её волосы, делая их не просто коричневыми, а целой гаммой оттенков — медного, каштанового, золотистого. Он заметил, как она намотала непослушную прядь на палец, сосредоточенно хмурясь над текстом. И в этот момент, сквозь всю ярость и отвращение, его тело отозвалось на неё с животной, примитивной прямотой.       Черт возьми. Он резко развернулся и почти побежал в свои покои, в ванную. Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Тело было напряжено, кровь пульсировала в висках и… ниже. Четыре месяца. Четыре месяца абсолютного, вынужденного воздержания. Тео постоянно предлагал «решить вопрос», прислать кого-нибудь «проверенного и незаметного». Он всегда отказывался. Гордость? Брезгливость? Нежелание устраивать цирк в своём же доме? Сейчас это не имело значения.       Сейчас имело значение только это — тупая, навязчивая потребность. Он включил воду, чтобы заглушить любые звуки, и его рука потянулась вниз. Он пытался думать о ком-то другом. О Пэнси Паркинсон, о её надутых губках и хихиканье. О какой-нибудь безликой ведьме из клуба. Но мозг, преданный и извращённый, упрямо возвращал ему тот самый образ: свет в волосах, сосредоточенная складка между бровей, линия шеи, уходящая в вырез платья.       Нет. НЕТ. Любую, но не её. Не Грейнджер. Не эту…       Но чем яростнее он пытался отогнать образ, тем ярче он вспыхивал. Он представлял, каково это — сорвать с неё это дурацкое платье. Не с нежностью, а с яростью. Прижать к стене. Заставить замолчать этот вечно работающий мозг. Чувствовать не её магию, а её кожу. Не её боль, а её… Он стиснул зубы, движения его руки стали резче, почти жестокими. Это было отвратительно. Это было порочно. Это было самое гнусное предательство по отношению к самому себе.       И всё же. И всё же его тело, обманутое и истосковавшееся, отвечало на эту мысленную картину жаром и нарастающим напряжением. Он ненавидел её в этот момент больше, чем когда-либо. Ненавидел за то, что она сделала с ним. Но ещё больше он ненавидел себя — за эту слабость, за эту потребность, за то, что даже в этом интимном, постыдном акте он был привязан к ней.       С подавленным стоном, в котором смешались ярость, отчаяние и физиологическое облегчение, он достиг пика, глядя в пустоту с чувством глубочайшего самоотвращения.       Он стоял под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя позор. Вода была холодной, но не могла остудить жар стыда на его щеках. Письмо отца лежало в кабинете, как обвинительный приговор. А он… он только что мастурбировал, думая о Гермионе Грейнджер. Мир сполз в сюрреалистичный, отвратительный ад, из которого не было выхода.       Он вышел из душа и снова увидел её. Она стояла в дверях его гостиной, не решаясь войти. В её руках была книга — та самая, что он нечаянно упомянул в прошлом их дурацком «совещании», что ищет для своих финансовых расчётов.       — Я… нашла её в библиотеке, — тихо сказала она, протягивая книгу. — Подумала, что она может тебе пригодиться.       Она смотрела на него, и в её глазах не было ни жалости, ни торжества. Была лишь странная, настороженная… понимающая усталость. Будто она видела не его, Драко Малфоя, а просто ещё одного измученного человека в этой бесконечной войне.       И в этот момент ярость внутри него иссякла. Осталось лишь ледяное, бездонное истощение. Он взял книгу. Их пальцы не соприкоснулись.       — Спасибо, — произнёс он, и его собственный голос прозвучал чужим.       Она кивнула и ушла. Драко остался один, с книгой в руках и письмом отца на столе. Два полярных символа его жизни. Прошлое, которое душило его своими ожиданиями. И настоящее, которое опутывало его похуже любых цепей.       Он подошёл к камину и бросил в него письмо отца. Пламя жадно поглотило серую бумагу, высветив на мгновение дрожащие строки упрёков, прежде чем обратиться в пепел.       Он не стал жечь книгу. Он отнёс её к своему креслу и сел, уставившись в потухающие угли. Он был сыном Люциуса Малфоя. И он был тем, кто только что испытал оргазм с мыслью о маглорождённой. Эти две реальности не могли сосуществовать. И всё же они были одним целым. Он был ими обоими.       И где-то там, за стеной, была она. Та, чьё присутствие он ненавидел. Та, чей образ преследовал его даже в самых потаённых уголках его сознания. Та, без которой он теперь не мог обойтись в самом буквальном смысле.       Он сидел в темноте, и единственным звуком был тихий треск догорающих углей и отдалённый, вездесущий гул её присутствия. Он проиграл эту битву. Проиграл её и отцу, и себе, и ей. И не осталось ничего, кроме тяжёлого, холодного принятия этого поражения.       

***

      Записи Драко Малфоя (обрывок, сожжённый)       Отец, ты был прав. Я осквернён. Но не так, как ты думаешь. Они не просто забрали у меня деньги или свободу. Они забрали у меня… меня самого. Теперь даже в моих самых тёмных, самых личных мыслях живёт она. Её образ. Её тень.       Я ненавижу её. Я презираю её. И я хочу её так, как никогда никого не хотел. Эта мысль гложет меня изнутри, как кислота. Это хуже, чем любая боль, которую они могли придумать.       Ты хотел, чтобы я сломал её. А вместо этого она сломала меня. Не своей силой. Не своей магией. Своим… существованием. Своей навязчивой, неизбежной близостью.       Мы все в аду. Но мой ад оказался куда более изощрённым, чем я мог себе представить.