NEXUM

      Он пришёл к ней. Не в свою спальню, где царили установленные им правила, а в её покои. Дверь была приоткрыта, как всегда. Она сидела у камина, закутавшись в плед, и смотрела на огонь. В руках она сжимала ту самую, синюю книгу — «Теорию и практику магического права».       Он остановился на пороге, и она почувствовала его присутствие, прежде чем услышала. Не ярость, не желание обладать. Нечто тихое и неуверенное. Это встревожило её сильнее любого крика.       — Можно? — его голос был непривычно мягким.       Она кивнула, не оборачиваясь. Он вошёл и сел в кресло напротив. Они молчали, слушая треск поленьев.       — Сегодня… — начал он.       — Мы сделали то, что было необходимо, — резко оборвала она, не давая ему договорить. — Использовали доступный ресурс.       — Это было нечто большее, — он настаивал, его взгляд был тяжёлым на её профиле. — Ты чувствовала это так же, как и я.       Она сжала книгу так, что костяшки пальцев побелели. Чувствовала ли? Да. Ощущение их слившихся магий, ее и его воли, действующих как единое целое, было самым пугающим и самым прекрасным, что она испытывала за всё это время. И именно поэтому это нужно было похоронить.       — Это был тактический союз, Малфой. Не более.       Он встал и подошёл к ней. Не как хозяин к рабыне, а как человек к человеку. Он опустился перед камином на колени, оказавшись ниже её, и его руки легли на её колени, поверх пледа. Она вздрогнула, её инстинктом было оттолкнуть его, но его прикосновение было… иным. Тёплым. Просящим.       — Гермиона, — он произнёс её имя впервые. Не «Грейнджер». Не «ведьма». Гермиона. И в его голосе не было насмешки.       Она зажмурилась, словно от боли.       — Не надо.       — Надо, — он прошептал, и его пальцы начали медленно разжимать её пальцы, сковывавшие книгу. Он отнял её и отложил в сторону. Затем его руки вернулись к её рукам, но теперь уже не поверх пледа, а под ним, обхватывая её холодные ладони. — Я не хочу сегодня твоей покорности. Я не хочу битвы.       — Это всё, что у нас есть! — голос её сорвался, в нём прозвучала паника. — Ты не можешь просто… изменить правила!       — Почему? — его большой палец медленно водил по её внутренней стороне запястья, чувствуя бешеный пульс. — Потому что тебе проще быть моим оружием, чем… чем чем-то ещё?       — Да! — выдохнула она, и это была чистая правда. Быть оружием, стратегом, даже жертвой — это роли с чёткими границами. То, что он предлагал сейчас, было запретной землей, полной неизвестности и куда более опасной.       Он не стал спорить. Он просто поднял её руку к своим губам и прикоснулся к её запястью губами. Поцелуй был лёгким, как дуновение, но он обжёг её, как раскалённое железо. Это была нежность. Та самая, которой она боялась больше всего.       — Я не прошу любви, — тихо сказал он, его губы шевелились у её кожи, посылая по её телу крошечные вибрации. — Я не знаю, что это такое. Но я прошу… позволить мне прикоснуться к тебе не как к врагу. Не как к ресурсу. Как к женщине, которая сегодня спасла мой дом.       Её сопротивление начало таять, подтачиваемое этой чудовищной, извращённой искренностью. Она пыталась цепляться за старую ненависть, но та ускользала, как песок сквозь пальцы.       Он поднялся, всё ещё держа её за руку, и потянул её за собой. Она позволила ему поднять себя. Он повёл её к кровати, и это не было шествием к месту казни. Это был медленный, почти нерешительный танец.       Он раздевал её не с яростью и не с церемонной холодностью. Его пальцы развязывали пояс её халата, скользили по её плечам, сбрасывая ткань, с благоговейной медлительностью, словно он боялся спугнуть хрупкое мгновение. Когда она осталась стоять перед ним обнажённой, он не набросился на неё. Он отступил на шаг и просто смотрел. И в его взгляде не было голода хищника. Было… восхищение.       — Ты прекрасна, — прошептал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация пугающего факта.       Он прикоснулся к ней снова. Его руки скользили по её бокам, очерчивая линию талии, поднимались к рёбрам, к ключицам. Каждое прикосновение было вопросом, на который её тело отвечало предательской дрожью, не от страха, а от пробуждающегося, незнакомого чувства. Он наклонился и стал покрывать её кожу поцелуями. Не укусами, не отметинами собственности. Медленными, влажными поцелуями, которые заставляли её голову кружиться, а колени подкашиваться.       Он уложил её на постель и последовал за ней, продолжая свой немой допрос. Его губы нашли её грудь, и она застонала, её пальцы впились в простыни, пытаясь найти опору в этом головокружительном падении. Он ласкал её, возвращая каждое нервное окончание к жизни, но не к боли, а к чему-то столь острому и сладкому, что это было почти невыносимо.       Когда он вошёл в неё, это было не завоевание и не ритуал. Это было… соединение. Медленное, глубокое, заставляющее её глаза наполняться слезами от непривычной полноты ощущений. Он двигался в ней с такой сосредоточенной нежностью, что ей хотелось кричать — не от страсти, а от протеста. Она не хотела этого. Не хотела, чтобы он был с ней так, словно она что-то значит. Словно они что-то значат.       Он смотрел ей в глаза, и в его серых, всегда холодных глазах она видела отражение собственного смятения. Он наклонился и словил её губы в поцелуе, глубоком и влажном, в то время как его бёдра продолжали свой размеренный, сокрушительный ритм. Она обвила его ногами, её тело аркой изогнулось навстречу ему, и она поняла, что проиграла. Проиграла эту битву, потому что он атаковал не её волю, а её душу.       Её оргазм накатил не яростной волной, а медленным, бесконечным излучением, выжигающим изнутри всё, кроме ощущения его тела в её теле, его взгляда в её взгляде. Она кричала, но это был не крик триумфа или отчаяния, а звук полного, окончательного разрушения всех её защит.       Он последовал за ней с тихим стоном, её имя слетело с его губ, как молитва атеиста.       Они лежали, сплетённые в темноте, их дыхание медленно выравнивалось. Он не отстранился сразу, как делал это всегда. Он остался внутри неё, его рука лежала на её животе, его губы касались её виска.       И тогда она разрыдалась. Тихими, сдавленными рыданиями, которые сотрясали её всё ещё чувствительное тело. Не от боли. Не от унижения. От ужаса перед этой новой, чудовищной реальностью.       Он не сказал ничего. Просто держал её, пока её слёзы медленно не иссякли, оставив после себя леденящую пустоту.       Он не любил её. Она была в этом уверена. Это было невозможно. Но он прикоснулся к ней с нежностью. И в этом тёмном, извращённом мире, который они создали, нежность была самым опасным оружием из всех. Потому что она угрожала разрушить единственное, что у них оставалось, — ясность их сделки. И оставить их наедине с чем-то безымянным и пугающим.       

***

      

Дневник Гермионы Грейнджер

      Он был нежен.       И я позволила.       Я, которая выдержала его ненависть, его ярость, его насилие, сломалась перед его нежностью.       Это был не секс. Это было что-то другое. Что-то, что заглянуло в ту часть меня, которую я сама старалась не видеть. Ту часть, что всё ещё хочет быть не просто сильной, не просто полезной, не просто выживающей. Ту часть, что хочет быть… желанной. Не как объект, а как человек.       И это непростительная слабость.       Потому что если я начну видеть в нём человека, а не тюремщика, врага, партнёра по сделке… что тогда останется от меня? От нас?       Мы построили наш ад на чётких правилах. Сегодня он нарушил главное из них. И я… я ему позволила.       Теперь я боюсь не его. Я боюсь того, что он разбудил во мне. И того, что он, возможно, разбудил в себе.