NEXUM

      Три месяца пролетели в странном, вымученном подобии нормальности. Они были похожи на двух актёров, отыгрывающих последние сцены пьесы перед тем, как занавес упадёт навсегда. Завтра — последний платёж Крэббам. Послезавтра — ритуал. Не разрыв. Вечное связывание.       Их решение было принято. Обсуждено. Взвешено. Это был единственный логичный ход. Единственная стратегия. Но сейчас, в ночь перед финалом, вся логика рассыпалась в прах.       Драко метался по своему кабинету. Воздух был густым от не выпитого виски и несделанных выборов, которых уже не осталось. Он чувствовал её через стену — такое же смятение, такую же лихорадочную энергию. Их связь, эта вечная плеть, гудела, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть или зазвучать.       Вечность. Слово отдавалось в его черепе глухим, зловещим эхом. Не год. Не пять лет. Навсегда. Их магия, их души, их сердца — всё, что от них осталось, — будут сплетены в один узел, который уже нельзя будет развязать. Он думал, что хочет этого. Думал, что не может без этого. Сейчас его охватывал животный ужас перед этой вечностью.       Он не мог дышать. Ему нужно было... Он не знал, что. Видеть её. Говорить. Кричать. Что-то.       С другой стороны стены Гермиона стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Она видела их смутные отражения — два призрака в тёмном зеркале ночи. Запрети себе любить его. Этот приказ она отдавала себе ежедневно, еженощно. Он был её тюремщиком. Сообщником. Палачом её идеалов. Он — Драко Малфой. Сын тех, кто пытал её. Носитель яда, который медленно убивал в ней всё светлое. Любовь к нему была бы последним, самым страшным предательством по отношению к себе самой.       Но эта мысль — вечность с ним — вызывала в ней не отвращение, а странное, щемящее чувство, похожее на... облегчение. И это пугало больше всего.       Она не могла оставаться здесь. Ей нужно было... Она не знала, что. Видеть его. Спорить. Драться. Что-то.       Они рванулись с своих мест одновременно, как по незримому сигналу. Дверь, что всегда была распахнута, стала их ареной. Они столкнулись в проёме, грудь к груди, дыхание спёрлось от неожиданности и от чего-то ещё, чему не было имени.       Он схватил её за плечи, не давая отступить. Его глаза, обычно холодные, пылали в полумраке.       — Грейнджер, я... — его голос сорвался, слова, отточенные годами цинизма, вдруг изменили ему. — Чёрт возьми, я не знаю, как это сказать... но эта мысль о вечности... она...       Он искал слова. Не те, что для сделки. Не те, что для битвы. Другие. Настоящие. Страшные.       — Когда я думаю, что всё это может закончиться... что эта связь может... — он сжал её плечи так, что ей стало больно, но она не сопротивлялась, заворожённая его борьбой. — Я не могу... Я...       Он был так близок. Так близок к признанию. К тому, чтобы назвать ту чудовищную, болезненную, всепоглощающую зависимость её настоящим именем. К тому, чтобы сказать, что этот ад стал его единственным раем. Что мысль о жизни без её ненависти, без её силы, без её присутствия внутри него — невыносима.       Любовь. Слово висело между ними, невысказанное, но ощутимое, как удар тока.       Гермиона увидела его отчаяние. Услышала обрывки фраз, которые складывались в то, чего она так боялась и так... жаждала. Нет. Она не могла этого допустить. Если он это скажет, её защита рухнет. Она не выдержит.       — Довольно, — прошептала она, её голос дрогнул. Она подняла руку и прижала ладонь к его губам, заставляя его замолчать. — Не говори. Не нужно слов.       Её взгляд говорил всё за неё. Я знаю. Я чувствую то же самое. И я тоже не могу этого вынести.       Он замер, его дыхание было горячим на её коже. Он понял. Понял её страх. Её запрет. И в этом молчаливом понимании было больше близости, чем в любых словах.       Она медленно отвела руку от его губ и вместо этого схватила его за воротник рубашки, грубо притягивая к себе. Их губы столкнулись не в поцелуе, а в немом вопле, в котором смешались ярость, страх, отчаяние и та самая, невысказанная правда.       Он ответил ей с той же животной силой, подхватив её и понеся через кабинет к большому кожаному креслу у камина. Он рухнул в него, усаживая её сверху, на свои бёдра. Их одежда мешала, была лишней преградой. Она рванула его рубашку, пуговицы отлетели с тихим щелчком. Его руки задрали её ночную сорочку, обнажая кожу, горячую и влажную от пота и слёз, что она не позволила себе пролить.       Не было нежности. Не было ласк. Был голод. Отчаянный, всепоглощающий. Он впивался губами в её шею, её ключицу, оставляя отметины, которые завтра будут напоминать об этой ночи. Её пальцы впивались в его плечи, в его спину, цепляясь за него, как за единственную опору в рушащемся мире.       Она заняла его, движением бёдер, резким и властным, заставив его застонать — не от боли, а от того, как плотно, как идеально их тела сошлись в этом знакомом, древнем ритме. Она правила им, сидя сверху, её голова была запрокинута, глаза закрыты. Она двигалась, и каждое движение было клятвой. Я здесь. Я остаюсь. Мы — одно целое.       Он смотрел на неё снизу вверх — на её лицо, искажённое наслаждением и болью, на её тело, выгибающееся в свете огня. Он чувствовал её не только внутри себя, но и вокруг, в каждом ударе своего сердца, в каждом вздохе. Это было больше, чем секс. Это был ритуал. Подтверждение их договора, написанного не чернилами, а плотью и кровью.       Когда волна накатила на неё, она не закричала. Она издала тихий, сдавленный звук, похожий на рыдание, и её тело содрогнулось, сжимая его с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он последовал за ней с глухим стоном, её имя сорвалось с его губ — не как проклятие, а как молитва, единственная, на которую он был способен.       Они замерли, сплетённые, тяжёлые и влажные, их сердца отбивали один безумный ритм. Она опустила голову ему на плечо, её дыхание обжигало его кожу. Его руки обвили её, прижимая к себе, не давая исчезнуть, не давая этой иллюзии закончиться.       Слова так и не были сказаны. Но в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев и их тяжёлым дыханием, они прозвучали громче любого признания. Завтра будет ритуал. Послезавтра начнётся вечность. Но прямо сейчас, в этом кресле, они были просто двумя людьми, нашедшими в объятиях друг друга единственное прибежище от ужаса, который они сами и создали.       

***

      

Дневник Гермионы Грейнджер

      Он почти сказал это. И я не позволила. Потому что если бы он сказал, мне пришлось бы признать, что я тоже этого хочу. Что эта вечность с ним — не наказание, а... спасение. От чего? От одиночества? От самой себя?       Мы занялись любовью. Нет. Мы занялись войной. Мы сражались друг с другом, пытаясь стереть границы, раствориться друг в друге, чтобы больше не чувствовать страха перед завтрашним днём.       И это сработало. На несколько мгновений не было ни Министерства, ни эксперимента, ни прошлого. Были только он и я. И ужасающая, всепоглощающая правота того, что мы делаем.       Я не люблю его. Я не могу его любить. Но то, что я чувствую... это сильнее. Это — принятие. Принятие его, себя, нашего обречённого союза. Это — да.       И это «да» страшнее любого «нет», которое я могла бы ему сказать.