NEXUM

      Идея исходила от Нарциссы. «Демонстрация стабильности», — назвала она это. Небольшой, изысканный ужин для ключевых фигур — нейтрального, но влиятельного члена Визенгамота, главного редактора «Журнала Чародеев» и, по иронии судьбы, Астории Гринграсс, чьё присутствие должно было, по замыслу Нарциссы, «подчеркнуть осознанный выбор Драко и окончательность его позиции».       Особняк сверкал. Воздух был густ от аромата дорогих цветов и едва уловимого напряжения. Гермиона стояла перед зеркалом в платье из тёмно-бирюзового бархата, которое идеально скрывало ещё незаметную округлость. Нарцисса, заколовшая последнюю прядь её волос, с удовлетворением отметила: «Безупречно. Никаких намёков на слабость. Только сила».       Драко вошёл, застёгивая манжету. Он был воплощением холодной аристократической элегантности. Его взгляд скользнул по ней — быстрая, профессиональная оценка.       — Готовы к бою, партнёр? — произнёс он с привычной усмешкой, но в глазах не было привычного огня. Была лишь усталая необходимость.       — Всегда, — ответила она, поправляя складку на платье. Её голос был ровным. Крепость была на замке.       

***

      Ужин был изысканной пыткой. Они сидели во главе стола — красивые, молодые, опасные. Их взаимодействие было отлажено до автоматизма. Драко отпускал колкость в адрес нового налога на торговлю зельями — Гермиона тут же парировала статистикой о росте доходов мелких мастерских. Она упоминала о своих «исследованиях в области стабилизации магических полей» — он с гордостью в голосе добавлял, что инвестирует в её лабораторию. Они были идеальным дуэтом. Синхронными, как часы.       Астория Гринграсс, изящная и бледная, как лилия, наблюдала за ними с вежливым, ничего не выражающим лицом. Но её взгляд, скользнувший по обручальному кольцу Гермионы, был красноречивее любых слов.       — Вы составляете прекрасную и удивительную пару, — заметил редактор «Журнала Чародеев», смакуя вино. — Такая... синергия.       — Наш союз основан на взаимном уважении и общих целях, — отчеканила Гермиона, улыбаясь так, словно резала стекло. — Сила рождается не из пустых традиций, а из прогресса.       — Именно, — поддержал Драко, его пальцы бессознательно сжали ножку бокала. — Мы строим будущее, а не цепляемся за прошлое.       Они были так хороши в этой роли, что это вызывало тошноту. Каждое прикосновение его руки к её спине было рассчитанным. Каждый взгляд, полный «нежности» — отрепетированным. Они играли в счастливых супругов настолько убедительно, что, казалось, сами начали в это верить. Или, по крайней мере, отчаянно пытались убедить в этом самих себя.       

***

      Но фарс не мог длиться вечно. Гости уехали, наполнив воздух комплиментами и обещаниями «обязательно осветить их новаторский подход». Дверь закрылась. Эйфория от успешно сыгранной роли мгновенно испарилась, сменившись гнетущей, знакомой пустотой.       Они остались в столовой среди остатков пиршества. Драко сбросил сюртук и налил себе виски, его движения снова стали резкими, угловатыми.       — Блестяще, — проворчал он, отпивая большой глоток. — Гринграсс выглядела так, будто съела лимон. Редактор был в восторге. Ещё одна победа на нашем счету.       Гермиона стояла у камина, сжимая в руках свой бокал с недопитой водой. Напряжение вечера, эта колоссальная ложь, которую они только что продали за столом, давила на неё с невыносимой силой. Она смотрела на его спину, на знакомую линию напряжённых плеч, и стены её крепости вдруг затрещали по всем швам.       — Это всё? — её голос прозвучал тихо, но он разнёсся в тишине зала, как выстрел.       Драко обернулся, нахмурясь.       — Что «это»?       — Всё это. — Она сделала шаг вперёд, её глаза горели. — Роли. Стратегии. Победы. Инвестиции. Это всё, что у нас есть?       — Это то, что нас держит на плаву, Грейнджер, — его голос стал опасным. — Это то, что не даёт этому миру разорвать нас на куски.       — А что насчёт нас самих? — её голос сорвался, в нём впервые зазвучала отчаянная, неподдельная боль. — Что насчёт того, что происходит здесь? За закрытыми дверями? Когда не нужно никого обманывать?       Он смотрел на неё, и она видела в его глазах знакомую стену — стену из страха и гнева, которую он всегда возводил, когда разговор касался чего-то настоящего.       — Мы справляемся, — жёстко сказал он. — Как всегда.       — «Справляемся»? — она фыркнула, и это прозвучало почти как рыдание. — Драко, я ношу твоего ребёнка! А ты... ты смотришь на меня как на... на удачно подобранный актив! Как на рискованный, но потенциально прибыльный проект!       — Это не правда! — он резко шагнул к ней, его лицо исказилось. — Я делаю всё, чтобы защитить вас! Обоих! Стены, связи, эта чёртова игра с прессой... Всё для этого!       — А что насчёт любви? — выдохнула она, и самый страшный вопрос, тот, что гноился в ней неделями, наконец вырвался наружу. Его слова в лаборатории, холодные, как сталь, эхом отозвались в её памяти. «Наследник. Продолжение линии. Обеспечение будущего этого Дома.»       Она посмотрела ему прямо в глаза, и её взгляд был полон такой незащищённой, оголённой раны, что он отшатнулся.       — Если ты не смог полюбить меня... — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать, — ...если всё, что я для тебя — это стратегический партнёр, вынужденная необходимость, «инвестиция» - я приняла это... но скажи мне сейчас. Прямо. Сможешь ли ты полюбить его? Нашего сына? По-настоящему? Или он для тебя так и останется всего лишь... наследником? Очередным пунктом в нашем договоре?       Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла оглушительная тишина. Казалось, даже портреты затаили дыхание.       Драко стоял, будто парализованный. Её слова вонзились в него глубже любого ножа. Он видел её боль, её страх, её отчаянную надежду услышать что-то, что разобьёт его жестокую, выстроенную годами защиту. Но слова не шли. Они застревали в горле комом ледяного ужаса.       Скажи ей, — кричало что-то внутри него. Скажи, что это не так. Скажи, что ты боишься. Скажи, что эта «инвестиция» — единственное, за что ты можешь ухватиться, потому что иначе ты просто сойдёшь с ума от того, как много она и этот ребёнок уже значат.       Но вместо этого его губы, привыкшие изгибаться в саркастическую усмешку, искривились в нечто болезненное. Его собственная неуверенность, его панический страх оказаться недостойным, оказаться таким же, как его отец — всё это вырвалось наружу в самой ядовитой, самой разрушительной форме.       — Любовь? — его голос прозвучал хрипло, с ноткой того самого высокомерия, что он перенял от Люциуса. — Любовь — это слабость, Гермиона. Она ослепляет. Она заставляет совершать глупости. Мой отец... — он задохнулся, — ...мой отец «любил» нашу семью. И смотри, к чему это привело. Я не буду делать тех же ошибок. Я буду защищать его. Я обеспечу ему будущее. Я сделаю его сильным. Разве этого недостаточно?       Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела не любовь, не нежность, а ту самую, леденящую душу правду. Он не умел. Он боялся. И в этот момент он был до ужаса, до боли похож на того человека, чей портрет висел в самом дальнем зале особняка — Люциуса Малфоя.       Её лицо стало абсолютно пустым. Вся боль, весь гнев, вся надежда — всё ушло, оставив после себя лишь ледяное, безмолвное отчаяние.       — Да, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Теперь я понимаю. Этого... более чем достаточно.       Она развернулась и вышла из зала. Её шаги были бесшумными по мраморному полу. Она не хлопнула дверью. Она просто закрыла её за собой с тихим, окончательным щелчком.       Драко остался один среди осколков их вечера и осколков того хрупкого перемирия, что они с таким трудом начали выстраивать. Он поднял взгляд на свой бокал, затем швырнул его в камин. Хрусталь разбился с оглушительным треском, но этот звук был ничто по сравнению с грохотом той стены, что только что рухнула между ними окончательно. И они были погребены под ее обломками.       Он проиграл. Не Министерству. Не отцу. Себе. И проиграл всё.       

***

      

Записи Драко Малфоя

      Она спросила. Чёрт возьми, она спросила.       И я... я сказал ей самую ужасную правду, какую только мог. Не всю правду. Хуже. Ту её часть, в которую я сам верю.       Я видел её глаза. В них погас последний огонёк. Последняя надежда.       «Слабость». Я назвал любовь слабостью. Потому что я слаб. Потому что я до смерти боюсь этой всепоглощающей, безумной силы, которую я чувствую по отношению к ней. К ним.       Я видел в её взгляде его. Отца. И это был самый страшный удар.       Я стал тем, от кого бежал всю жизнь. Холодным, расчётливым монстром, который прячет свой страх за ширмой цинизма.       Она хотела услышать, что я его люблю. А я сказал, что буду его «защищать». Как будто он — форт, а не ребёнок.       Я разрушил всё. Всё, что мы с таким трудом...       Боже. Что я наделал?       И самый ужасный вопрос... теперь, когда я оттолкнул её окончательно... смогу ли я когда-нибудь доказать, что это неправда? Или я обречён быть Люциусом Малфоем для своего собственного сына?