NEXUM

      Война велась на двух фронтах. Первый — внешний: карты, сводки, перехваченные депеши. Второй — внутренний, и он был куда опаснее.       Он работал в своем кабинете, переплавляя украденные чары охраны с помощью темнейшего из огней. Пот заливал ему глаза, магия выжигала воздух, а в голове стоял её образ. Не тот, что был в библиотеке — бледный, в крови, с пустым взглядом. Нет. Тот, что предшествовал катастрофе. Разгорячённый, с растрёпанными волосами, с губами, распухшими от его поцелуев, с глазами, полными не ненависти, а той самой, дикой, всепоглощающей ярости, что была единственной допустимой формой страсти в их аду.       Он вложил этот образ в раскалённый металл. В ярость пламени. В свист рассекаемого воздуха, когда он проверял заклинательные траектории. Каждое его действие было пропитано ею. Он не думал о ней с нежностью. Он чувствовал её как нарыв, как сгусток адреналина, как источник энергии, более мощный, чем любое зелье.       И он знал, что она чувствует то же самое.       Он не видел её целый день, но связь, приглушённая браслетом, всё равно передавала отголоски. Всплеск концентрации, когда она разгадывала шифр — резкий, острый, как клинок. Краткую волну раздражения на неудачный эксперимент — жгучую, как кислота. И под всем этим — ровный, тлеющий жар. Тот самый, что был и у него. Не желание. Не тоска. Голод. Словно их магия, лишённая прямого контакта, начала пожирать саму себя, порождая чудовищный, нереализованный потенциал.       Однажды вечером, просматривая отчёт Нотта, он наткнулся на фразу: «...источник энергии стабилен, но демонстрирует аномальные всплески в ночное время». Он отбросил пергамент. Это был не отчёт о «Когтях». Это была диагностика их связи, которую он тайно вёл. Графики показывали синхронные пики активности. Каждую ночь, между двумя и тремя часами.       Он знал, что она не спит. Чувствовал бодрствующий, напряжённый фон её сознания. И его собственное тело отвечало на этот безмолвный вызов. Мурашками по коже. Учащённым пульсом. Сухим огнём в горле. Они не думали друг о друге. Они реагировали друг на друга, как два химических реагента, разделённых стеклянной перегородкой, но от этого лишь более яростно стремящихся к реакции.       

***

      Гермиона стояла под ледяным душем в своей ванной в восточном крыле. Вода обжигала кожу, но не могла смыть это странное, навязчивое тепло, разлитое по всему телу. Оно исходило не от воды. Оно шло изнутри. Из того самого места, где когда-то пульсировала жизнь их сына, а теперь тлел шрам.       Она закрыла глаза, и перед ней всплыл не образ Драко, а ощущение. Давление его рук на её бёдрах. Грубость его дыхания на её шее. Не сама боль, а та адреналиновая ярость, что была её ответом. Воспоминание было настолько ярким, тактильным, что её пальцы непроизвольно впились в влажную кожу живота, пытаясь то ли стереть, то ли удержать это призрачное чувство.       Она резко выключила воду. Дрожала. Но не от холода. Её магия, обычно такая послушная, бурлила под кожей, ища выхода. Она посмотрела на свой браслет. Он был холодным, функциональным. Но под ним кожа пылала.       Она вышла из ванной и, не включая света, подошла к окну. В главном крыле, в его кабинете, горел свет. Она знала, что он там. Чувствовала сосредоточенную, почти яростную вибрацию его магии. Он что-то зачаровывал. Что-то мощное. И каждый удар его воли по металлу отдавался в ней глухим, откликающимся эхом.       Она провела рукой по стеклу, оставляя влажный след. Это было безумием. Они были на грани войны. Они были сломлены. Они ненавидели друг друга.       И всё же.       Она представила, как подходит к нему сейчас. Не для слов. Не для примирения. Чтобы сорвать с него одежду так же грубо, как он когда-то сорвал с неё. Чтобы вцепиться зубами в его плечо, чтобы оставить синяки на его идеальной коже. Чтобы свести счёт не любовью, а ещё более изощрённым насилием — взаимным, добровольным, отчаянным.       В кабинете Драко замер, почувствовав через связь резкий, ничем не спровоцированный всплеск чистой, животной агрессии. Не направленной на него. Просто... энергии. Голой, нефильтрованной, опасной. Он облокотился о стол, тяжело дыша. Похолодели пальцы. По спине пробежал холодок. Его собственное тело отозвалось мгновенно — напряжением в низу живота, учащённым сердцебиением.       Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от усталости. Он закрыл глаза и, презирая себя за эту слабость, позволил мысленному образу проявиться. Не её измученное лицо. А её спина, выгнутая в немом крике. Её ногти, впивающиеся ему в спину. Её голос, хриплый от ярости и чего-то ещё, что они оба боялись назвать.       Он с силой выдохнул, отшвырнув палочку. Она с негромким ударом упала на паркет.       Это было невыносимо. Эта дистанция. Эти правила. Они не гасили огонь. Они превращали его в подземный вулкан, который рано или поздно должен был разорвать земную твердь.       Он не пошёл к ней. Вместо этого он направил всю эту сконцентрированную ярость в заклинание на последний оберег. Заряд вышел таким мощным, что стены кабинета дрогнули, а с полок посыпалась пыль.       В своём крыле Гермиона почувствовала этот выброс — ослепительную, слепящую вспышку чистой силы. Она ахнула, отшатнувшись от окна, и прислонилась к стене, сердце колотилось где-то в горле. Это было... чудовищно. И прекрасно.       Они не обменялись ни единым словом. Не встретились взглядами. Но в ту ночь, разделённые сотней футов камня и морем боли, они сгорали заживо в своих одиноких комнатах, подпитывая огнём своего отчаяния два далёких, но синхронных костра.       И в этой тишине, в этом взаимном, безмолвном саморазрушении, было больше страсти и больше правды, чем в тысяче нежных слов или пустых примирений. Они не могли быть вместе. Но и без друг друга они сходили с ума. И этот ад был единственным местом, где они всё ещё могли чувствовать себя живыми.