NEXUM

      Гермиона нашла Драко в оранжерее. Не в лаборатории, не в кабинете, а среди полудиких, пахнущих сыростью и землёй растений, которые Нарцисса когда-то перестала культивировать. Он стоял, спиной к ней, и смотрел на огромный, чахлый куст тёмных роз, чьи бутоны так и не распустились в этом году.       Он не обернулся, но его плечи напряглись, выдавая, что он знает о её присутствии.       Гермиона остановилась в паре шагов. В руках она сжимала не свёрток пергаментов, а два простых глиняных горшка. В каждом — небольшой, но живой побег с серебристыми листьями.       — Мандрагора, — сказала она, нарушая тяжёлое молчание. Её голос прозвучал громче, чем она ожидала. — Не для зелий. Декоративный, карликовый сорт. Они… — она запнулась, подбирая слова, лишённые сентиментальности, — ...стабилизируют магический фон почвы. Подавляют паразитические чары.       Он медленно повернулся. Его взгляд упал сначала на горшки, а затем на её лицо. В его глазах не было ни удивления, ни насмешки. Был лишь усталый, безжалостный анализ.       — Ты хочешь улучшить экосистему оранжереи? — спросил он. Вопрос не был саркастичным. Он был честным.       — Я хочу провести эксперимент, — поправила она, твёрдо встречая его взгляд. — Если они приживутся здесь, в запустении, значит, почва ещё не полностью отравлена и может плодородить. Значит, что-то ещё можно восстановить.       Они смотрели друг на друга, и между ними висели все их невысказанные слова: о библиотеке, о крови, о тишине, что осталась после их сына. О предстоящем ужине с Поттерами.       Он отступил на шаг, молча указывая на пустой участок земли у стены.       Она опустилась на колени, не обращая внимания на влажную землю на своём платье. Её движения были точными, выверенными. Она выкопала две аккуратные лунки, её пальцы, привыкшие к перу и палочке, работали с землёй с неожиданной нежностью.       Он наблюдал. Не помогая. Не мешая. Просто стоял и смотрел, как она сажает эти два крошечных, упрямых ростка в почву, которую он считал мёртвой.       Когда Гермиона закончила, она встала, отряхивая руки.       — Потребуется ежедневный полив, — сказала она. — Составом по моему рецепту.       — Дриззи справится, — ответил он. Пауза. Затем, почти невольно: — Или нет. Он имеет тенденцию переливать.       — Тогда тебе придётся делать это самому, — сказала она, и в её голосе не было вызова. Была констатация. — Или мне.       Они снова замолчали, глядя на два серебристых пятна на тёмной земле. Это был не сад надежды. Это был тактический проект. Но в самой его сути — в попытке что-то вырастить там, где, казалось, ничего не может расти — была крошечная, неуклюжая попытка заговорить на языке, отличном от ярости и боли.       — Протокол, — сказал он вдруг, глядя куда-то поверх её головы. — Твой новый. С асимметрией. В нём есть рациональное зерно.       — Я знаю, — ответила она. — Это же я его писала.       Уголок его рта дёрнулся. Почти улыбка. Почти.       — Ужин, — произнёс он следующее слово, и оно повисло в воздухе тяжёлым камнем.       — Я знаю, — повторила она.       Он кивнул, коротко, и развернулся, чтобы уйти. Но на этот раз его уход не был бегством. Он был отступлением на перегруппировку.       Гермиона осталась одна в оранжерее. Она смотрела на свои мандрагоры, на тёмную землю, на чахлые розы. Было грустно. Невыносимо грустно. Но сквозь эту грусть пробивалось что-то упрямое. Хрупкое, как эти ростки. Но живое.       Они не обнялись. Не взялись за руки. Они даже не смотрели друг другу в глаза дольше нескольких секунд. Но они посадили что-то вместе. И теперь им придётся решать, кто будет это поливать.       Это был самый маленький шаг из всех возможных. Но для них, запертых в их личном аду, это был сдвиг тектонических плит. Они всё ещё метались. Они всё ещё были сломлены. Но теперь они метались не в противоположные стороны, а по одному и тому же проклятому лабиринту. И, возможно, однажды они найдут способ идти по нему если не рука об руку, то хотя бы не раня друг друга на каждом повороте.