NEXUM

      Он пришёл в её гостиную в восточном крыле без предупреждения. В руках он сжимал толстую пачку пергаментов — тот самый бракоразводный контракт, безупречно составленный его юристами. Его лицо было бледным, глаза горели тем самым знакомым огнём, но теперь в нём было меньше ярости и больше чего-то иного — решимости, граничащей с отчаянием.       Гермиона сидела в кресле, читая. Увидев его, она медленно закрыла книгу, но не встала. Она ждала.       Он не стал ходить вокруг да около. Он швырнул пачку пергаментов на низкий столик между ними.       — Вот, — его голос был хриплым. — Всё готово. Осталось только подписать.       Она посмотрела на документы, затем на него. В её глазах не было ни страха, ни надежды. Лишь усталое ожидание.       — Я вижу, — тихо сказала она.       Он замер, глядя на неё, его грудь тяжело вздымалась. Вся его холодная маска, всё его аристократическое самообладание треснули в этот момент.       — Чёрт возьми, Гермиона! — его голос сорвался, и в нём прозвучала та самая, голая, нефильтрованная боль. — Будь мы нормальными людьми, то могли бы сделать это цивилизованно. Разъехаться. Стать… вежливыми незнакомцами. Иногда я думаю, что это было бы проще.       — Проще? — она подняла на него взгляд, и в её глазах вспыхнули знакомые искры. — Убежать? Сделать вид, что ничего не было? Что мы не… не чувствовали всего этого? Всей этой боли? Всей этой… — она запнулась, не в силах подобрать слово.       — Ядовитой страсти? — закончил он за неё, и его губы искривились в горькой усмешке. — Да. Именно. Иногда я думаю, что любой яд был бы слаще этой… этой пытки быть рядом и не знать, то ли я хочу тебя придушить, то ли…       Он не договорил, резко отвернувшись. Он подошёл к камину и ухватился рукой за мраморную полку, его костяшки побелели.       — После ужина… — начал он, глядя на огонь. — Когда ты сказала им, что это твой выбор. Ты именно это и имела в виду?       Она молчала так долго, что он уже решил, что не получит ответа.       — Я не знаю, что я имела в виду, — наконец тихо сказала она. — Я знаю, что не могу вернуться к той жизни. К той Гермионе. Она умерла в этой библиотеке вместе с… — её голос дрогнул, и она сжала руки в замок, чтобы они не дрожали. — А здесь… здесь больно. Но это какая-то… знакомая боль. Как сломанная кость, которая срослась неправильно. Она ноет, но ты привыкаешь. И ты учишься ходить по-другому.       Он обернулся. Его лицо было искажено такой агонией, что ей стало почти физически больно смотреть.       — Я не хочу, чтобы ты просто «привыкала», — прошептал он. — Я не хочу быть твоей «неправильно сросшейся костью».       — А кем же тогда? — её вопрос прозвучал не как вызов, а как настоящая, измученная просьба. — Кем мы можем быть, Драко? После всего?       Он оттолкнулся от камина и зашагал к столу, схватил пачку пергаментов. Не для того, чтобы протянуть ей. Он сжал её в руках так, что бумага смялась.       — Я не знаю! — крикнул он, и это был крик отчаяния. — Но я знаю, что не хочу подписывать эту чёртову бумагу! Я не хочу, чтобы где-то в архивах лежал документ, который официально объявляет, что нас больше нет!       С этими словами он резким, яростным движением швырнул смятый контракт прямо в огонь камина.       Оба смотрели, как пламя лижет пергамент, как чернила пузырятся и темнеют, как их «цивилизованное» решение превращается в пепел.       Он тяжело дышал, глядя на огонь.       — Я ненавижу тебя за то, что ты сделала с моей жизнью, — сказал он, не глядя на неё. — Я ненавижу тебя за каждую ночь, когда я не могу уснуть, чувствуя тебя через полдома. Я ненавижу тебя за то, что ты заставила меня… чувствовать всё это.       Он наконец повернулся к ней. Его глаза были полны слёз, которые он отчаянно пытался сдержать.       — Но я ненавижу идею жизни без тебя ещё сильнее. Это хуже. Это… тишина. И я не вынесу ещё одной тишины.       Он стоял посреди комнаты, разбитый, беззащитный, сжигая свои последние мосты. Это не было красивым признанием в любви. Это было признанием в зависимости. В одержимости. В том, что их раны срослись так, что разделять их — значит убивать обоих.       Гермиона медленно поднялась с кресла. Она не подошла к нему. Она просто стояла и смотрела на него — на этого надменного, циничного, чудовищного человека, который был её самой страшной ошибкой и единственной возможной правдой.       — Хорошо, — прошептала она. — Не будем подписывать.       Больше ничего не нужно было говорить. Все слова были сказаны. Все козыри — сброшены. Они стояли в комнате, где единственным доказательством их выбора был пепел в камине и тяжесть в воздухе, которую они оба несли, но теперь несли вместе.       Он кивнул, коротко, резко, и вышел, хлопнув дверью.       Но на этот раз хлопок двери прозвучал не как финал, а как точка отсчёта. Начало чего-то нового. Страшного, неуклюжего, болезненного. Но их.