5
10 ноября 2025 г., 00:00
Ева
Даже разъярённая — особенно разъярённая — Робин Риверс поистине великолепна. Я почти физически ощущаю исходящий от неё гнев. Она изо всех сил старается сохранять самообладание, демонстрировать силу. И она понятия не имеет, как сильно я жажду этой борьбы в ней. Она резко подходит к двери, и я тотчас предполагаю, что она собирается выйти, но её рука тянется к замку, с силой поворачивая его, пока не раздаётся отчётливый щелчок. Затем она подходит к единственному внутреннему окну и, сердито дернув за шнур, опускает жалюзи. — «Если тебе нужна приватность…» — начинаю я, однако она обрывает меня. — «Я не хочу, чтобы моя семья видела меня такой злой», — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. — «Алисия и Дэйн приедут после завтрака навестить Мэйси». — «Чудесно. Я была бы рада познакомиться и с ними». Ах, она очаровательна, когда злится. Очаровательна и опасна, и совершенно не осознаёт той власти, которую имеет надо мной. — «Это не значит, что ты победила», — шипит Робин. Но, о, пташка, это так. В тот момент, когда она привела меня в эту комнату и заперла дверь, она дала мне понять, о чём на самом деле этот разговор. Голос Робин остаётся тихим, но твердым, когда она начинает перечислять требования, словно ведёт переговоры по деловому контракту, а не об условиях своей капитуляции. — «Мэйси должна быть полностью стабильна, прежде чем я уеду. Я остаюсь на связи со своей семьёй, пока я в замке. Ты будешь выплачивать им содержание — и ты позаботишься об их защите, пока меня нет». Каждое слово произносится с чёткой точностью, и с каждым пунктом она подходит всё ближе. Достаточно близко, чтобы я могла почувствовать лёгкий клубничный аромат её шампуня, увидеть золотые крапинки в её голубых омутах, сосчитать едва заметные веснушки, рассыпанные по её носику. — «И если я захочу покинуть замок или посетить деревню», — продолжает она, с гордо поднятым подбородком, что неизменно заставляет мой пульс учащаться, — «То я это сделаю. Ты меня поняла?» Я позволяю ей закончить свою маленькую тираду, позволяю ей думать, что у неё есть хоть какое-то подобие контроля в этой ситуации. Это забавно, по сути — Робин Риверс выдвигает условия, как будто у неё есть какие-то рычаги воздействия, кроме отчаянной любви, которая привела её к этому моменту. — «Что ещё пожелает моя пташка?» В моих словах сочится презрение, хотя под насмешкой пробуждается что-то ещё. Незнакомый трепет, не имеющий ничего общего с победой, но связанный с огнём, пылающим в глазах Робин. Она не сломлена. Она не умоляет. Она стоит со мной лицом к лицу и требует уважения. Это опьяняет. Робин подходит ещё ближе, настолько, что если я протяну руку, то смогу до неё дотронуться. Настолько близко, что я чувствую пыл её гнева. Или это пыл другого рода? Интересно… — «Таковы условия, Новак» — изрекает она сквозь стиснутые зубы. — «Или никакой сделки вообще не будет». Мне хочется рассмеяться, когда вместо имени произносят мою фамилию. Она пытается создать дистанцию, пытается напомнить нам обеим, что это бизнес, а не личное. Как будто между нами когда-либо могло быть что-то, кроме личного. Она позаботилась об этом в тот момент, когда ‘взломала’ моё сердце и попыталась пробраться внутрь. — «Ты невыносима». — Я хватаю её за задницу и вжимаю спиной в дверь. Робин резко выдыхает. Тем не менее, она не сопротивляется, не пытается оттолкнуть меня. Вместо этого она встречает мой взгляд с тем упрямым вызовом, который заставляет меня хотеть поглотить её целиком. — «И по-прежнему восхитительна», — шепчу я, прежде чем наброситься на её губы. Робин поднимает руки и на мгновение касается моих плеч, прежде чем ее пальцы вцепляются в лацканы моего пиджака, притягивая меня ближе, вместо того чтобы оттолкнуть. Её тело знает правду, даже если разум не хочет этого признавать. Она моя. Я беру то, что хочу, потому что могу. Потому что всегда так делала. Потому что отказываюсь верить, что в этом мире есть хоть что-то, что мне запрещено. Если я хочу, чтобы Гатто исчезли, так и будет. Если я позже решу, что хочу, чтобы Коломбо тоже исчезли, я сделаю так, чтобы это произошло. И если я решу, что хочу ещё тридцать дней поиграть с восхитительной клубничной блондинкой из Лас-Вегаса… Я забросаю её деньгами, сколько потребуется. Так почему же моё сердце бьётся так быстро? Почему ощущение её губ на моих воспринимается не как победа, а как будто я падаю, пикирую, парю? Мы отрываемся друг от друга, задыхаясь, но я не даю ей перевести дыхание. Не могу позволить ей слишком много думать о том, что мы делаем, иначе она может вспомнить все причины, по которым это ужасная идея. — «Я согласна на твои условия», — говорю, прижимаясь губами к ее шее, и моя рука нарочито медленно скользит вверх по ее бедру. — «Но только если ты запомнишь одно». Я сжимаю пальцами ее между ног сквозь джинсы, и чувствую, как напрягается все ее тело. — «Ты моя, Робин. И я получу сполна». Мои слова призваны напомнить ей, кем она мне является. Кем всегда была — покупкой, сделкой, изысканным предметом моей коллекции. Впрочем, пожалуй, эти слова должны напомнить и мне самой. Робин пытается заговорить, но вырывается лишь стон, когда я нажимаю сильнее, ощущая ее жар сквозь слой денима. Этот звук пронзает меня насквозь, вызывая пульсацию в пизде, которая, кажется, вторит бешеному биению сердца. — «Скажи это», — требую я. — «Скажи, что ты моя». — «Ненавижу тебя», — выдыхает она, и ее бедра подаются вперед навстречу моему прикосновению, несмотря на слова. — «Скажи, что ты моя». — «Я не твоя. Не в том смысле, который имеет значение». — «Лгунья». Потому что она лжет, и мы обе это знаем. Ее тело предает ее, уже отзываясь на мои прикосновения, словно она голодала по ним. Словно всю прошлую неделю вдали от меня она жаждала именно этого — борьбы и притяжения, гнева и желания, того, как мы поджигаем друг друга и сжигаем все вокруг дотла. Мы накидываемся друг на друга, как враги, объявляющие войну, руки везде одновременно, отчаянные, царапающие, нуждающиеся. Мои пальцы работают над пуговицей ее джинсов, пока она срывает с меня пиджак, яростно стягивая его с плеч. Я просовываю руку ей под джинсы, преодолевая барьер из простого хлопка, и нахожу ее влажной и горячей. Голова Робин с глухим стуком откидывается назад, упершись в стену, рот приоткрывается в судорожном всхлипе, похожем на капитуляцию. — «Всегда мокрая для меня», — шепчу ей на ушко, медленно, намеренно поглаживая. — «Все еще моя, что бы ты себе не твердила». В ответ Робин задирает мое платье и запускает руку в нижнее белье, без труда находя меня пальцами. — «Ты эгоистичная, ненасытная, самовлюбленная сволочь», — шипит она мне в ухо. — «Я не твоя и никогда не буду». Мои пальцы с легкостью проникают в нее, и она подается мне навстречу, хватаясь за плечо для опоры. Мы раскачиваемся вместе, каждый толчок глубже погружает мою руку внутрь нее. Но пальцы Робин тоже поднимают меня все выше, неумолимые и знающие. Я не сдамся раньше нее. Я не позволю ей этого. — «Ты говоришь, что я ненасытная», — задыхаюсь я. — «Но посмотри на себя, пташка». Другой рукой она обхватывает меня сзади за шею и притягивает к своему лбу. — «Это ты выглядишь отчаявшейся, Ева», — выплевывает она сквозь стиснутые зубы. Отчаяние — это даже не близко к описанию. Весь мир сузился до ощущения ее горячей, влажной плоти вокруг моей руки, до скользящих толчков, прерываемых неровным дыханием. Мой большой палец скользит по ее клитору, и она вздрагивает, словно ее ударило током. Я массирую ее круговыми движения, выманивая у нее стон, который она пытается подавить, зарываясь лицом в мою шею. Ее дыхание горячо на моей коже, ее зубки царапают, оставляя следы. Однако всякое чувство триумфа умирает, когда она запускает пальцы внутрь меня, заставляя ахнуть и сжаться вокруг нее. Робин издает тихий смешок, который приводит меня в бешенство. Она смеется надо мной? Ей нужно помнить, кто здесь главный. Я удваиваю свои усилия, вот только что бы я ни делала, она не хочет проигрывать. Не со мной. Не снова. Ну, это мы еще посмотрим. Свободной рукой нахожу подол ее футболки и задираю его, обнажая белый хлопковый бюстгальтер, который преследовал мои сны с тех пор, как мы расстались. Ее соски тверды под ним, и я грубо вытаскиваю ее грудь, позволяя тяжелой плоти заполнить мою ладонь. Сосок тугой, темно-розовый. Я катаю его между пальцами, щипаю, пока она не вскрикивает, пока отчаянно не вцепляется в мою руку. Она сопротивляется, сражается одновременно с собой и со мной. Ее волосы растрепаны, падают на покрасневшее и влажное лицо, и я тому виной. Я спровоцировала это в ней. И мне нравится тот хаос, который я породила. Но я хочу большего. Я щипаю ее сосок сильнее, покручиваю, пока она не начинает извиваться, пока не начинает по-настоящему трахать мою руку. Боже, какие звуки она издает, когда я подпитываю ее страсть… Ее глаза встречаются с моими, и она корректирует свои пальцы, сгибая их внутри меня, в поисках ‘детонатора’. Надавливая. Непоколебимо. И тогда Робин находит его, заставляя все мое тело содрогнуться напротив нее. — «Нравится, да?» — хрипит она, дразняще и злобно. — «Тебе не победить меня», — тяжело дыша, отвечаю я. — «Запомни это, пташка. Я. Всегда. Побеждаю». Я знаю, что она близка. Я чувствую это в трепете ее плоти, в напряжении ее бедер. Несмотря на это, она сопротивляется, закусив губу и крепко зажмурив глаза. — «Ты можешь купить мое тело», — стискивает она зубы, — «но ты никогда не завладеешь моим сердцем, Ева». И с этими словами она сдается, тело ее напрягается, голова запрокидывается. Она поддается моим пальцам, позволяя всему телу отдаться своим желаниям. Это самое сильное чувство власти, которое я когда-либо испытывала, созерцая, как она теряет контроль. Наблюдая за ее ядерным взрывом на моих пальцах. И теперь я могу получить свое собственное удовлетворение. Я кладу свою руку поверх ее, где она все еще извивается внутри меня, зная, что Робин возненавидит себя, как только ее оргазм утихнет, поэтому я продолжаю ритм, втираясь в ее пальцы. Выражение ее лица меняется от удовольствия к ясности, от ясности к гневу, и я смеюсь с порочным восторгом, когда кончаю, наслаждаясь этим чувством, этим полным и абсолютным обладанием. К черту ее сердце, когда я могу забрать у нее все остальное. Какое-то время мы стоим, прижавшись друг к другу у стены, переводя дыхание и пытаясь вспомнить, как думать. Пальцы Робин все еще внутри меня, и я чувствую, как быстро бьется ее сердце о мою грудь. Первой руку отнимает она. Я медленно, специально не спеша вынимаю свои пальцы из нее, поднося их к губам. Робин наблюдает с прищуренными глазами, как я пробую ее на вкус, мурлыча от удовлетворения, которого я жаждала с тех пор, как она уехала. — «Да», — заявляю я с нескрываемым восхищением. — «Все еще вкусно». Робин пристально смотрит на меня, щеки пылают, грудь вздымается, глаза блестят от ярости. И что-то еще за этим теплится. Любопытно, что же? Моя ухмылка вновь становится шире, когда я приглаживаю волосы, всячески изображая собранную бизнес-леди, несмотря на то, что только что произошло между нами. — «Хорошо, пташка. Ты заключила сделку». Потому что она хотела. Все эти ее маленькие требования, все ее попытки сохранить хоть какое-то подобие контроля — я дам ей то, что она хочет. Я позволю ей остаться, пока Мэйси не поправится, позволю ей звонить семье, пока она в отъезде, позволю ей бродить по моему замку, как будто он ее, даже позволю ей спуститься в деревню, если она действительно хочет увязнуть в унынии. Я, конечно, буду следить за ней и охранять. Я могу позволить себе быть щедрой, отныне, когда у меня есть то, что я действительно хочу. — «Отлично», — решительно заключает она. И тогда этот яркий блеск в ее глазах кристаллизуется, и я, наконец, узнаю его, так же уверенно, как если бы смотрела в зеркало. Это жестокость. — «Но ты должна знать, Ева, что то, что я возвращаюсь с тобой, не означает, что я испытываю к тебе какие-либо чувства. Я сделаю то, что ты хочешь, и исключительно потому, что вынуждена. Не потому, что хочу. Если ты это понимаешь, значит, мы договорились». Я застыла на месте, уставившись на нее в полном шоке. Такого удивления я никогда не испытывала. Никто никогда не смел говорить со мной так. Во мне поднялся гнев, но я его тут же погасила. Она просто пытается вернуть себе хоть каплю самообладания. Вот и все. Поэтому, не дрогнув, не замедляя темпа, я отступила на шаг, протянула руку, еще влажную от ее собственного наслаждения, и промолвила: — «Идет». Через мгновение она взяла меня за руку, и мы обменялись рукопожатием. А затем Робин протиснулась мимо меня к двери, где на секунду замешкалась с замком, прежде чем открыть его. Я заметила дрожь в ее руках, которую она так старательно пыталась скрыть. Я смотрела, как она стремительно уносится по коридору, ее спина была напряжена от уязвленной гордости и неугасающего желания. Однако ухмылка исчезла с моих губ, потому что привычное удовлетворение от победы в битве воль не наполнило меня. Да, я получила то, чего хотела. Я заполучила ее. Так почему же мне недостаточно? Робин считает, что договорилась об условиях, которые ее защитят, которые дадут ей хоть какую-то возможность контролировать то, что произойдет дальше. Но каждое ее требование — оставаться на связи с семьей, иметь право покидать замок, решать, когда приходить ко мне — лишь делает ее более желанной. Лишь делает игру интереснее. Робин Риверс хочет играть по своим правилам? Прекрасно. Я позволю ей думать, что она выигрывает, вплоть до того момента, когда поймет, что потеряла все. В конце концов, самые эффективные тюрьмы — это те, в которых есть ощущение свободы. К тому времени, как я закончу с Робин Риверс, она будет умолять меня оставить ее. Она добровольно выберет клетку, благодарная за решетки, которые обеспечивают ее безопасность. И тогда она никогда не захочет от меня уйти.
