6
11 ноября 2025 г., 00:30
Робин
Теперь, когда Мэйси стало намного лучше, больничная палата кажется другой, как будто сама надежда поселилась в стерильно-белых стенах. Но я, как никто другой, знаю, насколько жестокой может быть надежда. Мэйси сидит в кровати, ее светлые волосики торчат очаровательными прядками, пока она хихикает над чем-то, что говорит Эдриан. Этот звук не омрачен неделями боли и страха, которые были до этого. Ее щечки снова порозовели, глазки сияют озорством, присущим всем здоровым одиннадцатилетним детям. Я смотрю, как она смеется, и грудь сдавливает сложный клубок эмоций, который я не могу распутать. Облегчение, конечно, сладкое и тягучее, как мед, однако с примесью чего-то горького и ядовитого. Вот что могут купить деньги Евы Новак — чудеса, связанные запутанными нитями, которые я не уверена, что когда-нибудь смогу перерезать. В глубине души я сожалею, что так откровенно назвала ее ужасным человеком. Она этого не забудет. Вероятно, накажет меня за это, как только мы вернемся к ней — в ее логово. Впрочем, я также рада, что сделала это, рада, что показала ей: пусть она и завоевала мое тело и даже разум, мое сердце остается моим. — «Робин, расскажи Эдриану про медсестру с забавной походкой», — требует Мэйси, вырывая меня из раздумий, слегка подпрыгивая от возбуждения. Капельницу из ее руки убрали вскоре после операции, оставив лишь небольшую повязку как свидетельство того, как близко мы были к тому, чтобы потерять ее. Я выдавливаю улыбку, подавляя страх, который нарастал в животе по мере приближения времени, которого мне не избежать: сказать Мэйси, что я уезжаю. Снова. — «Про какую именно?» — спрашиваю я. — «Здесь по меньшей мере три медсестры со странными походками». Мэйси вновь заливается смехом, и я ‘сохраняю’ в памяти этот звук, как огонек, который смогу зажечь позже, когда тьма станет непроницаемой. Стала бы Ева по-прежнему настаивать на моем уходе, если бы понимала, на какую жертву она меня просит пойти? Если бы она могла увидеть это оплаченное чудо, увидеть радость на лице Мэйси, задумалась бы она хоть на секунду о том, чтобы вернуть меня в свой замок? Ответ приходит незамедлительно. Без сомнения, ей было бы все равно. Ева Новак — законченная стерва, которую не волнует ничье счастье, кроме ее собственного. И все же я не могу быть настолько глупой, настолько наивной, чтобы позволить себе поверить, что под всей этой дизайнерской броней у нее есть хоть что-то, напоминающее сердце. — «Милая», — начинаю осторожно, бросив взгляд на Эдриана, который коротко кивает. Пора ей сказать. — «Нам нужно с тобой кое о чем поговорить». Медленно улыбка Мэйси гаснет, когда она изучает мое лицо. — «О чем?»* * *
Позже, в нашей тесной квартирке, которая внезапно стала казаться более родной, чем за последние месяцы, Эдриан помогает мне упаковать единственный чемодан. Это похоже на подготовку к казни. По большей части мы собираем вещи в тишине, и я благодарна за это. И чем ближе мы к завершению, тем более взволнованным кажется Эдриан. Он не хочет, чтобы я уезжала. После операции Мэйси он заявил, что с какой стати я должна это делать? Навряд ли Ева Новак смогла бы вырвать сердце из груди Мэйси в качестве возмещения. Сам образ этого заставил меня поморщиться. К тому же, я думаю, Ева хочет заполучить не сердце Мэйси. А мое. Какой смысл владеть кем-то и унижать его, если он не отдаст тебе всего себя до последней частицы? Возможно, я и наивна, но я уже это поняла за время, проведенное с ней. Она — огромная черная дыра нужды, которая никогда не заполнится, хотя она будет продолжать пытаться. Продолжать захватывать, продолжать поглощать людей, страны, целые миры в погоне за удовлетворением. — «Ты будешь звонить каждый день», — напоминает Эдриан, складывая один из моих свитеров. Его голос спокоен, однако я вижу как он сжимает челюсти, то, как его глаза не могут остановиться ни на чем одном. Я с силой сворачиваю и бросаю пару джинсов в сумку, направляя свое разочарование в физическое действие. — «Буду. И если у Мэйси возникнут какие-либо проблемы, или что-то покажется не так — что угодно — сразу же звони мне». — «Позвоню», — обещает Эдриан, встречая мой взгляд с такой торжественной уверенностью, что мне становится не по себе. — «И Робин? Если тебе нужно будет вернуться домой — если все станет совсем плохо — просто возвращайся. Мэйси лучше. Это главное. Остальное мы как-нибудь решим». Как будто есть безграничные варианты. Но я все равно киваю, потому что Эдриану хочется в это верить. Прощание в больнице — самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Мэйси крепко обнимает меня, ее тонкие ручонки сильнее, чем были за последние недели. Я вдыхаю ее запах, мое сердце учащенно стучит. Врачи предположили, что она сможет вернуться домой к концу этой недели, и я не ожидала, что Ева позволит мне провести с семьей это дополнительное время. — «Ты ведь вернешься, правда?» — шепчет Мэйси, уткнувшись мне в плечо. У меня сжимается горло. — «Обязательно вернусь, милая. Это ненадолго». Мы рассказали ей ту же историю, которую Ева выдумала, когда впервые ворвалась сюда: что меня позвали обратно на реалити-шоу, предоставив второй шанс на победу. Мэйси отстраняется и рассматривает мое лицо, выискивая ложь, трещины в моей уверенности, которые я так старательно пытаюсь скрыть. Я почти уверена, что она чувствует, что что-то не так. Но, в конце концов, она дарит мне небольшую храбрую улыбку, которая едва ли не разбивает то, что осталось от моего самообладания. — «Хорошо. Только не задерживайся слишком долго. Эдриан готовит просто ужасно». — «Эй!» — протестует Эдриан с другого конца комнаты и тоже заставляет себя улыбнуться. Я целую ее в лоб и говорю себе отпустить, хотя каждый мой инстинкт кричит остаться. Защитить ее. Никогда больше не выпускать из виду. Но я узнала, что иногда любовь означает расставание. Пожертвовать собой, чтобы те, кто тебе дорог, могли жить. Ева ждет возле больницы у элегантной черной машины. Леон возвышается над ней и осматривается по сторонам, словно где-то поблизости может поджидать снайпер. Меня пробирает дрожь, когда я вспоминаю Париж, внезапный шок, когда Леон затолкал Еву обратно в машину и нырнул следом. Я испугалась за нее. Однако бояться за нее было глупо. Это все равно что беспокоиться об акуле или льве, когда они вот-вот тебя пожрут. Расправляю плечи и иду к ней ровным шагом, каждый из которых уносит меня дальше от всего, что я люблю. Я отказываюсь показывать страх, отказываюсь доставлять ей удовольствие видеть, как я сломлена. Она уже победила. Самое меньшее, что я могу сделать, это заставить ее потрудиться на славу. — «Готова?» — спрашивает Ева, ее голос звучит гладко. В ее тоне есть что-то почти ленивое, словно все это лишь мелкое неудобство в ее и без того идеальном дне. Я вздергиваю подбородок, вкладывая в свой голос всю ту непокорность, которая у меня еще осталась. — «Не дави на меня, Новак». Ее губы изгибаются в той легкой, хищной улыбке, которую я так хорошо помню. Той, от которой у меня подкашивались ноги, когда я была достаточно наивна, чтобы думать, что я действительно могу быть ей небезразлична. — «Я собираюсь насладиться нашим совместным времяпрепровождением, пташка», — говорит она мягко. Пташка. Как будто я что-то хрупкое и беспомощное, запертое в клетке, которую она соорудила. Как будто я добыча. Поездка в аэропорт проходит в напряженном молчании. Я смотрю в окно, а Ева — в свой телефон. Частный самолет в точности такой же нелепый, как я и помнила: кресла из мягчайшей кожи, посуда из хрусталя и серебра, и едва уловимый аромат духов Евы, словно невидимое клеймо, витающий повсюду. Он великолепен, роскошен и ощущается как та самая позолоченная клетка, которой и является. Ева устраивается в своем сиденье, как королева, ожидающая чествования, и, когда самолет начинает выруливать на взлетно-посадочную полосу, она устремляет на меня свои янтарные глаза, словно наслаждаясь тем фактом, что я уже не могу отступить. Разве что выпрыгнуть из этого гребаного самолета. Я не очень люблю летать. Об этом я узнала благодаря пристрастию Евы к авиаперелетам. И вот, находясь в этом самолете, я вынуждена вспомнить тот раз, когда мы… Словно прочитав мои мысли, она небрежно спрашивает: — «Хочешь снова составить мне компанию в уборной, когда мы взлетим?» Воспоминание нахлынуло на меня — то, как она прикасалась ко мне, как заставляла меня парить в облаках, в то время как мир расстилался под нами, словно карта всех мест, которые я никогда не увижу. То, как мое тело отзывалось на нее… Сохраняю ледяной тон, несмотря на огонь, пылающий под кожей. — «Я бы предпочла немного поспать, если ты в состоянии обуздать свое либидо на несколько часов». Ева смеется. Она с театральным размахом натягивает на глаза шелковую маску, откидываясь назад, будто у нее нет никаких забот. — «Как знаешь», — бормочет она, и ее губы складываются в ту самую улыбку самодовольной кошки, которая объелась сливок, отчего мне хочется дать ей пощечину. Или поцеловать. Ненавижу себя за это. Ненавижу, что даже сейчас, даже зная, кто она и на что способна, мое тело все еще реагирует на нее, как на наркотик, от которого я не могу избавиться. Я смотрю в иллюминатор, когда самолет поднимается в воздух и, хотя это меня пугает, наблюдаю, как огни Вегаса исчезают под нами, словно драгоценности, тонущие в темном море. Город становится все меньше и меньше, пока не превращается в тусклое свечение во мраке, а затем исчезает и оно. Меня охватывает предчувствие беды. Я возвращаюсь. Возвращаюсь в ее мир. В ее замок. К ее правилам. В памяти всплывает, как руки Евы касались меня — внутри меня — в больнице. Незваный и нежеланный образ. То, как она прикасалась ко мне, будто уже владела мной, заставляя откликаться, несмотря на гнев и обиду. То, как я позволяла ей, зная, что это еще одна форма капитуляции. Крепко зажмуриваюсь, злясь на себя за вспыхнувшее желание при воспоминании. Это именно то, чего она добивается — чтобы я вспомнила, как хорошо было, несмотря на всю неправильность происходящего. Но я уже не та наивная девушка, которую она купила на аукционе всего несколько недель назад. Я уже не та женщина, которая позволила себе поверить, что Ева Новак может заботиться о ком-то больше, чем о себе. Нет. Теперь я понимаю, что такие женщины, как Ева, не меняются. Они лишь становятся изворотливыми и виртуозно скрывают свою истинную природу. Самолет набирает высоту, пронзая облака, которые в лунном свете выглядят как серебристая вата. Внизу мир погружен во тьму и кажется бескрайним. Я бросаю взгляд на Еву, которая сидит в том же положении, с шелковой маской на глазах. Во сне она выглядит умиротворенной, почти невинной. Может быть, Ева тоже изменилась за эти несколько недель, думаю я пессимистично. Может быть, она стала хуже. Может быть, потеря отца сломала в ней то, что и так держалось на волоске. В прошлый раз я сбежала, но не без последствий. В этот раз я могу не выбраться вовсе.
