17
28 декабря 2025 г., 15:30
Ева
Несколько дней я испытываю то, что с трудом распознаю: счастье. Не острое удовлетворение от успешной оружейной сделки или холодное удовольствие от падения врага. Это что-то более мягкое, теплое — непривычная легкость в груди, которая заставляет меня чувствовать себя почти человеком. Мы с Робин проводим время вместе, не прибегая к подспудным играм за власть, которые обычно определяют мои отношения. Мы гуляем по замковым садам, когда весна начинает украшать деревья пышной листвой. Мы делим трапезы в спокойной обстановке, где непринужденная беседа прерывается смехом Робин, а иногда и моим. По вечерам мы сидим у огня в Большом зале или уходим в мой кабинет, она читает, свернувшись калачиком рядом с моим креслом, пока я делаю вид, что работаю, обе мы просто существуем в одном пространстве. И секс стал для меня чем-то большим, чем оружие, или разрядка, или биологическая потребность, с которой нужно разобраться и забыть. Он стал утешением. Я жажду ее так же сильно, как и прежде, и наши занятия любовью не стали менее дикими. Но раствориться в ней — это больше не про месть или контроль. Это про наслаждение. Если бы я знала, как легко может быть чувствовать себя так хорошо, я бы, возможно… Ну. Я, возможно, приняла бы другие решения. Особенно после смерти отца, когда я оттолкнула Робин от себя. Я все еще думаю, что произойдет, когда эти тридцать дней истекут. У нас осталось всего пятнадцать, мы прошли половину отведенного времени. Я не могу жить в Лас-Вегасе. И я вряд ли могу попросить Робин забыть своих братьев и сестер и переехать сюда, чтобы быть со мной — хотя еще месяц назад я, вероятно, сочла бы это совершенно разумной просьбой. Она оказывает на меня влияние. Дядя Стефан был прав насчет этого, даже если мне не нравилось это слышать от него. — «Тебе стоит посетить школу», — с энтузиазмом предлагает Робин этим утром за завтраком. — «Увидишь прогресс своими глазами». — «Не думаю, что в этом есть необходимость. Я получила отчеты от подрядчиков». — «Дело не в отчетах». — Робин протягивает руку через стол, чтобы коснуться моей, и от этого простого прикосновения по моей руке разливается тепло. — «Дети были бы рады тебя видеть. И жители деревни тоже. Они так благодарны, Ева». — «Благодарные крестьяне — вряд ли мой приоритет», — замечаю я, вызывая у нее хмурость из-за того, что она называет моими классовыми предрассудками. Впрочем, даже произнося эти слова, я чувствую любопытство. Я так долго правила, внушая страх, что само понятие искренней благодарности кажется мне чуждым. Каково это, когда тебя благодарят, а не боятся? — «Всего пять минуток, — умоляет она. — «Обещаю, они не кусаются». И, вопреки здравому смыслу, я ловлю себя на том, что соглашаюсь.* * *
Деревенская школа расположена на небольшом холме за городской площадью, преображенная из обшарпанного здания, которое я видела несколько недель назад. Свежая белая краска блестит, новые окна сверкают, как хрусталь, а смех детей доносится с игровой площадки, где яркое оборудование заменило ржавые качели и сломанные качалки. Робин буквально подпрыгивает рядом со мной, когда мы приближаемся, ее волнение заразительно, несмотря на мои попытки сохранить обычное самообладание. Несколько деревенских жителей заметили наш приход — Робин настояла на том, чтобы мы пошли пешком — и перешептываются между собой, когда мы проходим мимо, но я удивлена, увидев, что на их лицах нет привычного страха. Вместо этого они выглядят… обнадеженными. Из здания выходит молодая учительница — женщина с добрыми глазами, которая вряд ли намного старше Робин. Она подходит к нам с явной нервозностью, хотя и с решимостью. — «Госпожа Новак», — приветствует она на нашем диалекте. — «Спасибо. Дети… они запомнят это». Это обыкновенное заявление неожиданно сильно задевает меня. Я годами строила наследие страха, добиваясь того, чтобы имя Новак продолжало шептаться в тенях и произноситься дрожащими голосами. Однако эта женщина говорит о памяти без устрашения, о влиянии, которое выходит за рамки запугивания. — «Пустяки», — автоматически отмахиваюсь я. Детские голоса доносятся с игровой площадки, и меня невольно тянет к забору, окружающему двор. Они играют на новом оборудовании — горках, качелях и лазалках, которые сверкают свежей краской и оснащены средствами безопасности. Маленькая девочка с косичками замечает меня и восторженно машет, прежде чем побежать рассказать своим друзьям. Вскоре полдюжины детей прижимаются к забору, болтая и улыбаясь. Один маленький мальчик — ему не больше шести лет — просовывает через сетку помятый цветочек. Это одуванчик, но он протягивает его мне с такой серьезностью, что я невольно принимаю его. — «Красивый», — робко произносит он. Я смотрю на этот увядший цветок — бесполезный по любым меркам, которые я когда-либо использовала — и испытываю чувство, которому не могу дать названия. Эти дети не знают, кто я, что я сделала, какая кровь на моих руках. Они знают только, что я восстановила их школу. Я подарила им безопасность. Красоту. А что, если всё так просто? А что, если мне не нужно вызывать у всех страх, чтобы меня уважали? Всё, чему меня учили, всё, что показывал отец, внушало мысль, что доброта — это слабость. Что люди уважают только силу, подчиняются только страху. И наблюдая за этими детьми, играющими на оборудовании, которое я предоставила, видя искреннюю благодарность в глазах их учительницы, я начинаю сомневаться, не ошибалась ли я во всём.* * *
Вернувшись в замок, Робин замечает, что за ужином я кажусь молчаливой, но я просто улыбаюсь и меняю тему разговора. Мне приятно видеть, как она радуется обновлению школы. После ужина мы вместе удаляемся в мой кабинет. Она сворачивается калачиком в кресле у камина, чтобы почитать, а я разбираю логистические планы, присланные из Испании. Здесь тихо и уютно, однако чары рассеиваются, когда звонит мой телефон. На экране высвечивается имя Бри Коломбо. — «Ева», — голос Бри гладкий, но резкий, деловой. — «Некоторые из моих партнеров считают, что нам нужны дополнительные гарантии от тебя». — Синдикат ‘Стикс’, полагаю. Они очень подозрительно ко мне относятся, хотя, думаю, я не могу их винить. — «Нам нужно больше, чем просто твое слово, что ты не перевооружишь Гатто по прихоти. Мы хотим контракт, в котором это будет указано — пункт о запрете конкуренции, если точнее». — «Ты ставишь под сомнение мое слово?» — спрашиваю я холодно. — «Нет», — отвечает Бри, и я улавливаю улыбку в ее голосе. — «Только твой прагматизм. Ты же сама всегда говоришь: «Это просто бизнес». Сколько раз я использовала эти слова, чтобы оправдать предательства, смягчить жестокость, сохранить холодную дистанцию, которая обеспечивает мою безопасность? Но сидя в своем кабинете с Робин, свернувшейся в кресле напротив, с книгой на коленях, и свет камина золотит ее кожу, идея свести все к простому бизнесу кажется… недостаточной. — «Это не бизнес», — слышу я свой собственный голос. — «Это личное. Гатто должны исчезнуть». Робин поднимает взгляд при упоминании Гатто, и на другом конце линии повисает пауза. — «Личное? Это не похоже на тебя, Ева». Она права. Прежняя Ева Новак не занималась личным. Прежняя Ева рассматривала каждое решение как ход на бесконечной шахматной доске. Тем не менее, Робин изменила во мне что-то фундаментальное, изменила мою точку зрения. — «Они перешли черту», — без обиняков говорю я. — «Я не позволю им сделать это снова. Составьте свой контракт, и моя команда его рассмотрит». Контракты между такими людьми, как мы, конечно, совершенно не имеют юридической силы. Но мы подчиняемся высшей силе: власти репутации. Доминика Кусек, скорее всего, предложила эту идею. Она как никто другой знает, что я не позволю запятнать репутацию Консорциума, а получение письменного соглашения между нами дает им рычаги влияния. Только я хочу уничтожить Гатто больше, чем мне важно дать другой организации даже малейшее преимущество в сделке. После того как я вешаю трубку, Робин смотрит на меня. — «Все в порядке?» — «Просто бизнес», — автоматически отвечаю я, хотя тут же осекаюсь. Сейчас эта фраза кажется неуместной, упрощенной. — «На самом деле, нет. Тут нечто большее. После аукциона, на котором я ‘приобрела’ тебя, я решила, что семейству Гатто в Лас-Вегасе не следует позволять вести такой бизнес». Робин на мгновение выглядит обеспокоенной. Но она не настаивает на подробностях, не требует объяснений. Она просто возвращается к чтению. Я не уверена, чего ожидала. Благодарности? Я подавляю свое эго и напоминаю себе, что стараюсь быть лучше. Стать лучше. У Робин пока нет причин в это верить. Но они появятся. Я позабочусь об этом.* * *
В последующие дни я начала внимательнее наблюдать за Робин. Не с прежней одержимостью, а с искренним интересом к ее настроениям и потребностям. И то, что я видела, меня тревожило. Хотя она по-прежнему улыбалась и смеялась, в ней появилась какая-то невозмутимость, которой раньше не было. Она могла часами смотреть в окно с отсутствующим выражением лица, погруженная в мысли, недоступные мне. Иногда я замечала, как она хмурится, прижимая телефон к уху, разговаривая со своим братом Эдрианом ежедневно, а иногда и дважды в день. — «Как себя чувствует Мэйси?» — спрашивала она во время одного из таких разговоров, и что-то скручивалось у меня в животе от тревоги в ее голосе. — «Ты уверен? Ты не забыл записать ее на повторный прием?» Разговор продолжался вопросами о домашнем задании, домашних хлопотах и дюжине мелких деталей, из которых складывается повседневная жизнь семьи. Семья Робин — люди, которые для нее важнее всего, которые сформировали ее в ту женщину, что сидела напротив меня, которые принимают ее любовь без вопросов и условий. У меня нет ничего подобного. Стефан уехал, оттолкнутый моими собственными холодными словами. Мой отец мертв. Димитрий вечно гоняется за юбками. Консорциум полон людей, которые служат мне из страха или ради выгоды, а не из любви. Один Леон, наверное, и является кем-то вроде друга, хотя даже он, по сути, скорее сотрудник. Я одинока в том смысле, в каком Робин, несмотря на всю ее физическую изоляцию в моем замке, никогда не будет.* * *
Кризис наступает в четверг днем. Робин врывается в мой кабинет, не постучав, бледная, с дрожащими руками. — «Эдриан говорит, что у их дома сидит мужчина в машине, — выпаливает она, слова слетают с губ в спешке. — Но это не тот, кто обычно. Эдриан его не узнает. Ты меняла охрану? После того, что ты говорила про Гатто… Ева, я волнуюсь. Если они навредят моей семье, чтобы отомстить тебе, я…» — Она осекается, дрожа от волнения. Конечно, она тревожится из-за Гатто. Конечно, она боится, что они могут навредить ее близким. Как я раньше этого не предвидела? Я быстро отправляю сообщение Леону, который появляется через несколько минут в дверном проеме. — «Ты менял людей, охраняющих семью Робин?» — спрашиваю я его по-русски, не желая, чтобы Робин услышала и поняла — на всякий случай. Леон удивленно вскидывает брови. — «Да. Ивану нужен был перерыв, поэтому…» Я поднимаю руку и поворачиваюсь к Робин, готовая все объяснить, но она все еще разговаривает с братом по своему телефону. Я снова поворачиваюсь к Леону. — «Свяжи меня с охранником. Сейчас же». Через мгновение я уже говорю с нужным человеком, отдавая ему быстрые инструкции. Затем я обращаюсь к Робин и прерываю ее разговор. — «Скажи брату, чтобы спустился и поговорил с этим человеком, — спокойно изрекаю я. Глаза Робин расширяются еще больше. — «А если это кто-то опасный? А если…» Я протягиваю руку, и она берет ее. — «Я дала слово, что твоя семья будет под защитой в твое отсутствие», — напоминаю я ей, мой тон мягкий, но решительный. — «Я не нарушу своего слова, Робин. Доверяй мне». Она долго смотрит на меня, словно что-то ищет на моем лице. Что бы она там ни увидела, кажется, успокаивает ее, потому что ее голос становится увереннее, когда она снова говорит в телефон. — «Эдриан? Ева хочет, чтобы ты спустился и поговорил с человеком в машине. Просто… будь осторожен, ладно?» Мы ждем в напряженном молчании. Робин ходит взад и вперед перед моим столом, пока я остаюсь неподвижной, излучая спокойствие, которого на самом деле не ощущаю. Если с ее семьей что-то случилось, если моя защита не сработала… — «О, слава богу», — выдыхает Робин, и ее плечи опускаются от облегчения. — «Он говорит, что человек сказал ему, что он здесь по приказу Евы Новак. И что передает привет». Напряжение покидает комнату, как воздух из проколотого воздушного шара. Леон кивает и исчезает так же бесшумно, как и появился, оставляя нас с Робин одних. Она заканчивает разговор с братом, а затем издает долгий, тяжелый вздох облегчения. — «Прости», — произносит она. — «Я просто так разволновалась…» — «Иди-ка сюда», — прерываю я, указывая на ее теперь уже привычное место на полу рядом со мной. Робин почти с благодарностью опускается рядом со мной, ее лицо все еще бледное, но паника уходит из ее глаз. Я изучаю ее мгновение, замечая морщинки беспокойства вокруг ее глаз, то, как она бессознательно крепко сжимает руками подлокотники моего кресла. Я провожу пальцами по ее волосам. — «Прости, что я тебя заставила нервничать, рассказав о Гатто в прошлый вечер», — говорю я. — «Мне следовало догадаться, что это тебя расстроит». Она качает головой. — «Дело не совсем в этом. Я…» — Она отводит взгляд. — «Ты требовала от меня эмоциональной открытости. И при этом сама была отстраненной последние несколько дней. Что случилось?» На мгновение я думаю, что она не ответит. Затем она смотрит на свои руки и шепчет: — «Я просто скучаю по ним. По своей семье. Вот и все». Ясно как день, она скучает по ним. Всю свою взрослую жизнь она посвятила заботе о них, жертвовала ради них, строила свою личность вокруг роли их защитницы и кормилицы. А я забрала ее от этого, заточила в своей готической крепости, где у нее нет иного предназначения, кроме как развлекать меня. — «Я знаю, ты их защитишь», — продолжает она, ее голос едва слышен. — «И я благодарна, больше, чем ты можешь себе представить. Но дело не совсем в этом. Дело просто в том, что меня там нет. Я не укладываю Мэйси спать, когда ей снятся кошмары, не помогаю Алисии с домашним заданием, не слежу за тем, чтобы Дэйн не прогуливал школу. Они нуждаются во мне, а я нуждаюсь в них. И…» — Она снова колеблется, и я киваю, чтобы она продолжала. — «Иногда мне кажется, что я как будто исчезаю здесь. Что я теряю частички себя». Ее слова ранят. Мне хочется сказать ей, что она ошибается, что она не исчезает, что она становится собой больше, чем когда-либо. Но правда сложнее. Привезя ее сюда, удержав для себя, я отрезала ее от того, что придает ее жизни смысл. У меня нет семьи, по которой я скучала бы так, как она скучает по своей. Впрочем, я и сама хотела такой жизни, напоминаю я себе. Я выбрала власть превыше всего. Так что несправедливо завидовать тому, от чего я отказалась намеренно. Но глядя на лицо Робин, видя в нем любовь и тоску, я задаюсь вопросом, каково это — быть нужной так, как нужна она. Не за то, что я могу дать или какую защиту предложить, а просто за то, кто я есть. — «Ты хорошая сестра», — заключаю я, наконец, слова кажутся недостаточными, зато правдивыми. Робин удивленно поднимает на меня глаза. — «Я стараюсь. Они — все, что у меня есть». Ирония не ускользает от меня. Она говорит, что они — все, что у нее есть, после того, как приехала сюда с обещанием получить десять миллионов в конце. Тем не менее, я понимаю, что она имеет в виду. Я начинаю понимать, что деньги и власть — холодное утешение по сравнению с теплом искренней любви. — «Прости, что отвлекла тебя», — говорит она с самоуничижительной улыбкой. — «Ты не отвлекла. Совсем нет». — «Я не буду тебя больше задерживать». — Она встает, чтобы уйти, затем останавливается у двери. — «Ева?» — «Да?» — «Спасибо. За то, что защищаешь их. За то, что сдержала слово. Это значит для меня… все». Это значит для нее всё, но она все равно скучает по дому. Все еще тоскует по семье. Все еще считает меня — справедливо — той, кто увезла ее от них. Мне нужно сделать ее счастливой. Чтобы она наслаждалась временем со мной, и ей не так сильно хотелось домой. После нескольких телефонных звонков я придумала идеальный способ отвлечься.
