23
13 января 2026 г., 17:05
Робин
Ева выглядит как будто меньше на этом стерильном белом ложе, из-за темных волос ее лицо кажется очень бледным. Повязка на виске — суровое напоминание о том, как близко я была к тому, чтобы потерять ее сегодня. Она выглядит очень серьезной. Очень печальной. Один телефонный звонок от Леона чуть не разрушил мой мир. На Еву напали. Она в больнице. Эти слова пронзили меня ледяным ужасом, тем же холодным страхом, который я испытывала всякий раз, когда нам приходилось везти Мэйси в отделение неотложной помощи. Вот тогда я и поняла. Страх, сжимающий горло, то, как замерло сердце, когда я подумала, что она может быть мертва — это не просто привязанность, влечение или желание. Это любовь. Настоящая, всепоглощающая, ужасающая любовь. Та, которая заставляет осознать, что ты скорее сгинешь, чем будешь жить в мире без этого человека. Этот пробирающий до костей страх потерять кого-то, кто значит для тебя больше, чем твоя собственная жизнь. Это и есть любовь, не так ли? Когда чужая смертность становится страшнее собственной. Ева протягивает руку, чтобы взять мою, и я сжимаю ее в ответ. Но в выражении ее лица есть что-то тяжелое. Нечто, от чего у меня внутри все сжимается от тревоги. — «Тебе нужно отдохнуть», — шепчу я. — «Робин, нам нужно поговорить». И тогда я понимаю, что она собирается сказать, ясно как божий день. — «Не делай этого», — говорю я тут же. — «Пожалуйста, не делай этого снова». Голос Евы мягкий, но твердый, каждое слово тщательно взвешено. — «Это слишком опасно. Для тебя. Для твоей семьи. Мой мир — это сплошные острые углы, Робин. И если ты останешься рядом со мной, он покромсает тебя и всех, кого ты любишь, на куски». — «Мы сможем что-нибудь придумать», — отчаянно парирую, крепче сжимая ее руку. — «Сможем». Однако Ева качает головой, и в ее лице нет злости. Только та ужасная, нежная печаль, которая пугает меня больше, чем ее холодная маска когда-либо могла. — «Мы могли бы сохранить наши отношения в тайне — только между нами», — пытаюсь возразить я, слова вырываются у меня сами собой от отчаяния. — «Я могла бы тихо приезжать к тебе, никому бы не пришлось знать…» — «Они бы узнали», — бормочет Ева. — «И ты уже стала мишенью. Ты ею стала с того момента, как я купила тебя на том аукционе. И это моя вина». Я думаю о сегодняшнем нападении, о крови на виске Евы, о том, как легко я могла бы сидеть рядом с трупом, а не с живой женщиной. Но я отгоняю эту мысль, потому что признать правоту Евы означает потерять ее, а я не могу этого вынести. — «Мы могли бы быть осторожнее», — снова пытаюсь я. — «Больше охраны, больше скрытности…» — «Робин», — глаза Евы, цвета янтаря, были мягкими, терпеливыми. — «Знаешь, о чем я думала, когда летели пули?» Качаю головой, боясь услышать ответ. — «Я думала о тебе в той машине со мной. И я думала о твоей семье. Что было бы, если бы они попали под перекрестный огонь, предназначенный мне?» — Она медленно и печально вздыхает, прежде чем сказать: «Я не могу с этим жить. Не буду». Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь отдаленными звуками больницы. Я смотрю на наши сплетенные руки, сдерживая слезы. — «Должен же быть какой-то выход», — шепчу я. Ева протягивает свободную руку и касается моей щеки, большим пальцем смахивая слезу, которую я даже не почувствовала. — «Я люблю тебя, Робин». Мое дыхание сбивается. Слова, которые я так жаждала услышать, прозвучали как смертный приговор. — «Я тоже влюбилась в тебя», — выпаливаю дрожащим голосом. — «Я люблю тебя так сильно, что это меня пугает. Я не могу… я не знаю, как отпустить тебя». На мгновение самообладание Евы дает трещину. Ее глаза блестят. — «Я очень сильно люблю тебя, пташка моя». Надежда вспыхивает в моей груди. Если мы любим друг друга, если мы обе этого хотим, наверняка мы сможем найти выход… — «Вот почему это должно закончиться». Надежда умирает так же быстро, как и родилась. — «Нет», — настаиваю я. — «Нет, мы можем разобраться. Мы можем найти компромисс. Пожалуйста, Ева, мы можем…» Ева сжимает мою руку. — «Если бы с тобой что-то случилось из-за меня — из-за моего мира — я бы никогда не простила себя». — Ее голос едва слышен. — «Я скорее потеряю тебя и буду знать, что ты в безопасности, чем оставлю тебя и буду смотреть, как тьма разрушает все прекрасное в тебе». Мы сидим так еще долго, дыша одним воздухом, разделяя одно пространство в последний раз. Когда Ева отнимает руку, момент рушится. — «Я возвращаюсь в Европу. Ты остаешься здесь. Деньги уже на твоем счету, как я и сказала — десять миллионов. Ты свободна». То, как спокойно она это произносит, словно мы расторгаем деловое партнерство, а не разрываем сердца, делает все еще хуже. Я почти предпочла бы ее жестокость этому нежному опустошению. — «Мне не нужны твои деньги», — изрекаю я, мой голос дрожит от слез. — «Я хочу тебя». — «А я хочу, чтобы ты была жива», — Голос Евы тверд и решителен. — «Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Хочу, чтобы твои братья и сестры выросли, не оглядываясь в страхе перед угрозами, которые существуют из-за меня». Я знаю, что она права. Боже, помоги мне, я знаю, что она права. Сегодняшнее нападение доказало то, что я пыталась игнорировать: в мире Евы нет места воспитательницам детского сада, больным маленьким девочкам и подросткам, которые просто хотят закончить школу. Её враги не различают виновных и невинных. Они причинят боль моей семье и мне, чтобы навредить ей, и она будет винить себя вечно. Тем не менее, знание того, что она права, не уменьшает боль. — «Я не могу этого сделать, — оглашаю я со слезами. — Я не могу попрощаться с тобой». — «Тогда не надо, — мягко отвечает Ева — просто уходи. Живи своей жизнью. Будь счастлива». Я хочу спорить дальше, найти какое-то волшебное решение, которое позволит нам любить без последствий, хоть и прагматичная часть моего разума — та часть, которая так долго сохраняла мою семью в живых — знает, что Ева права. Это должно закончиться, прежде чем из-за этого погибнет кто-то ещё, кого я люблю. Я поднимаюсь на дрожащих ногах. Ева сидит неподвижно на больничной койке, её руки сжаты в кулаки на коленях. Она пытается быть сильной за нас обеих, но я вижу ‘трещины’. И единственный подарок, который я могу ей сделать, — это не усложнять всё больше, чем необходимо. — «Спасибо, — заключаю я. — Я никогда тебя не забуду. Никогда». И ухожу, не оглядываясь, потому что если я это сделаю, у меня никогда не хватит сил уйти. Больничный коридор бесконечно тянется передо мной, как какой-то галлюцинаторный нескончаемый проход. Лампы жужжат над головой, словно назойливые насекомые. Каждый шаг уводит меня все дальше от женщины, которую я люблю, и все ближе к жизни, которая внезапно превращается в невыносимо пустую. Мы обе теперь сломлены. Зато мы обе живы. В мире Евы, полагаю, это было самое близкое к счастливому концу, что нам светило.
