half the charisma

Свет софитов липнет к коже, даже если кажется, что со сцены ты можешь уйти чистеньким. Взгляды людей, слившихся в единую темную массу под сценой, океан рук, блеск глаз, вспышки фотокамер. Тебя разбирают на части, всего, сохраняя в памяти телефона десятками видеозаписей, и прежним ты уже никогда не останешься. Юнхо любит больше всего на свете чувствовать себя разодранным чужим вниманием, растасканным по залу, пустым и переполненным одновременно, когда заходит после концертов в гримерку. Как будто его касались тысячи рук, голодных до его тела, до его души, и он всем им с готовностью отдался, и это даже смывать с себя не хочется. От редких аплодисментов на школьном спектакле и одобрительных взглядов на выступлениях церковного хора до переполненных клубов и кишащих людьми фестивалей — он брал все, что ему предлагали, и отдавал все взамен, и чем больше ему доставалось, тем меньше ему хотелось останавливаться. Может, если бы он делил сцену с кем-то, это ощущалось бы иначе. Но Юнхо — один, и на их губах пляшет только его имя, поэтому все, от подножия сцены до утопающих в мраке дальних стен, принадлежит ему, только ему, по крайней мере, на эти несколько часов от первых вступительных звуков до последней песни на бис, погружающей зал почти в религиозную агонию. В соцсетях напишут, что никто не умеет так заводить зал, так красиво выворачивать свое нутро, чтобы от одного взгляда людям хотелось упасть на колени. Юнхо думает, что в следующий свой тур добавит сцену с молитвой, и правда поставит всех на колени, потому что он не может отказаться от этой пьянящей, всепоглощающей власти. В другой жизни он руководил бы культом, но в этой — он просто музыкант, до тех пор, пока ему не скажут, что он может что-то больше. Ким Хонджун — не такой, как он. Он отдается на сцене полностью, да, но даже если суметь до него по-настоящему дотронуться, когда он привычно спустится в зал к ограждениям, ты не заберешь от него ничего, кроме холода. — Прости, — сказал Ким Хонджун, когда Юнхо встретил его в переулке у клуба три года назад, осмелел и попросился в гримерку, обещая показать, насколько сильно он благодарен за его треки. — Я не завожу личных отношений с фанатами. Но я польщен, спасибо, правда, пожалуйста, не принимай это на свой счет, я вовсе не хотел тебя обидеть. Юнхо, конечно, принял — у него тогда еще не сошла с лица юношеская припухлость, дурацкая челка глупо обрамляла лоб, одежда нелепо болталась на неестественно длинном теле. Еще он смущался, отводил взгляд, и сексуального в нем было разве что искреннее желание, блестевшее в темных глазах, и восхищение, застывшее на искусанных от нервов губах. Сейчас Юнхо и сам не трахается с фанатами, но у него на это свои причины. Ким Хонджун — гений, потому что ему, как и Юнхо, всегда мало. Ким Хонджун трудится бесконечно, ночуя в студии чаще, чем дома, и никогда не забывает о том, что на его плечах лежит ответственность. Он складывает песни так, как будто это картины эпохи Ренессанса, в них нет ничего лишнего, все работает на его задумку. Его тексты перекатываются на языке так приятно, что хочется повторять их снова и снова. Мир — и Юнхо в этом точно уверен — не заслуживает Кима Хонджуна. — Он бесконечно меня вдохновляет, — смущенно рассказывает Юнхо на интервью через год после старта его карьеры. — Надеюсь, однажды удастся с ним посотрудничать, хоть мы и работаем в разных жанрах. Каждая деталь его образа выверена и подогнана под определенного человека, от мягкой улыбки до выбившейся из аккуратной укладки пряди. Это работает, потому что контракт ему предлагают, и Юнхо выжидает достаточно времени, прежде чем согласиться. Ким Хонджун приходит на его концерт, когда Юнхо подписывают на его лейбл, и после выступления выцепляет его в темном техническом коридоре, берет за предплечье и сообщает с дежурной вежливостью: — Ты был потрясающим, — а потом добавляет то, от чего у Юнхо под ребрами сводит. — Но ты можешь лучше. Юнхо думает о том, что еще никто так не оскорблял его комплиментами, и начинает стараться еще больше. Юнхо живет музыкой, живет сценой, выплескивает всего себя полностью, не останавливаясь, когда слабый интерес в глазах Кима Хонджуна сменяется искренним. Этого мало. — Сделай так еще раз, но глубже, — советует Ким Хонджун, когда Юнхо особенно удачно тонирует строчку песни. Его глаза сверкают, когда у Юнхо получается. — Идеально. Это все хорошо, и от похвалы Юнхо хочется скулить каждый раз, даже если ему кажется, что она лживая. Но есть моменты, которые сводят его с ума гораздо сильнее, например: — Не трогай мои вещи, — резко произносит Ким Хонджун, и Юнхо аккуратно кладет его записную книжку на стол, корча из себя испуганного. Это работает, и Хонджун осекается, натягивает на лицо свою привычную милую улыбку и извиняется. — Прости за грубость, я вчера плохо спал. Юнхо с трудом сдерживается, чтобы не довести его до этого грубого, ледяного тона еще раз. Эту часть Кима Хонджуна — раздраженную, контролирующую — не видит почти никто, и ее Юнхо заберет себе тоже, но позже. А пока — этого мало. — Юнхо слишком полагается на свою внешность, — слышит он слова Кима Хонджуна на совместной вечеринке сотрудников и исполнителей лейбла. Он считает меня красивым, думает Юнхо. Я бы дал ему испортить мое лицо, если бы он попросил, думает Юнхо. Вслух он ничего не говорит, но делает глаза, как у раненого олененка, и наслаждается испугом во взгляде Кима Хонджуна, когда тот понимает, что Юнхо его слышал. Конечно, Ким Хонджун его не помнит, ни ту встречу три года назад, после которой Юнхо яростно начал лепить из себя человека, на которого он посмотрел бы не с жалостью. Ни самую первую, на школьном фестивале семь лет назад, где Юнхо впервые услышал его голос и понял, что больше ничего и никого на свете так не захочет. Хонджун даже юным был похож на выкроенного специально под Юнхо бога. Сейчас он стал почти идеален, с этим его внутренним надломом, этими потрясающими трещинами, этой нуждой угождать и быть хорошим. Юнхо нравятся его руки, изящные и хрупкие. Нравятся его плечи, его бедра, хитрый прищур глаз и дьявольская улыбка. Нравится, как он одной фразой может вознести человека или ударить его лицом о землю с такой вежливостью, что на него даже злиться не получится. Когда Юнхо ходит его послушать, он никогда не идет на танцпол, потому что одна мысль о том, что он будет делить Хонджуна с этой бесцветной восхищенной массой, вызывает у него тошноту. Он всегда занимает место в вип-ложе, всегда смотрит на него сверху, всегда берет над ним власть, даже если он не подозревает об этом. Это смешная игра, потому что Хонджун даже не знает, во что именно он с ним играет. Прицепленные к изголовью кровати наручниками запястья, наверное, дадут ему несколько подсказок, но для этого Хонджуну придется очнуться, посмотреть ему в глаза, принять, что он ничего больше не решает. Мир его не заслуживает, и Юнхо сделает одолжение миру, забрав его себе полностью. *** Если бы Юнхо родился девчонкой, то его лет с пяти начали бы таскать по христианским конкурсам красоты. Он бы стоял весь в кружевном и белом, ангельским голосом пел баллады, невинно потряхивая темными кудряшками, подсыпал пыль из стекловолокна в аккуратные туфельки других конкурсанток и строил бы глазки членам жюри начиная лет с двенадцати. В четырнадцать ему в первый бы раз задрали пышную юбку за палаткой судей, и жизнь стала бы после этого очень простой и понятной. Но Юнхо не родился девчонкой, и матери пришлось отводить душу, лепя из него идеального пай-мальчика с торчащими из-под шорт острыми бледными коленками, раболепием во взгляде и съезжающим с тонких плеч, открахмаленным, расстегнутым на две пуговицы воротником. Ангельский голос, впрочем, остался в уравнении, и хоть у него не было юбок, в церковной школе на это внимания не обращали. Юнхо пытался понять, в чем смысл этой возни, но у него никогда даже не получалось кончить, когда его касались ровесники. Один раз он почти закрылся в кабинете с преподавателем пения, когда был уже постарше, но вовремя одумался, слишком ярко представив, как будет чувствовать себя после. То, что секс — это инструмент, Юнхо понял достаточно быстро. Главное, не подавать его в лоб, достаточно мелких деталей, вроде алеющего синяка под ключицей, пары хриплых низких нот, терпкого движения ладонью, и вот ты уже получаешь призовые места, скромно улыбаясь и закусывая губу. Мир вне церкви был гораздо более откровенным, и Юнхо пришлось приспособиться и к этому, оставаясь, впрочем, верным своей дразнящей натуре. Юнхо никогда не снимается обнаженным, а на всех концертах выступает с гордо выставленным напоказ крестиком, даже если движения его далеки от праведных. Он никогда не ругается, никогда не говорит о своей вере, ведет себя скромно и благодарно, когда это важно, оставляя развязность и темноту между строчек. Его хочется держать за руку и отвести к алтарю, но еще его хочется привязать к кровати и заставить молиться далеко не привычному богу. Юнхо отточил свой бренд задолго до того, как выложил первую свою песню на ютуб и разлетелся по новостным пабликам, и он бы соврал, если бы сказал, что это было случайностью. Ничего в его жизни не было случайного. Бог его не то чтобы не слышал, даже не слушал, поэтому Юнхо нашел себе нового. Ким Хонджун не был отягощен ни христианством, не сопутствующей ему лицемерной моралью. Он вышел на сцену в своих шортах и цветастом самодельном свитере, спел Боуи так чисто и так ярко, что Юнхо подлетел со своего сидения в зрительном зале с самой первой ноты. Потом Ким Хонджун вежливо послушал мнения судей о неуместности такого репертуара на таком конкурсе, вежливо с ними не согласился и ушел со сцены с таким достоинством, что непонятно было, кто кого только что отчитывал. Юнхо встретил его на выходе из здания, но подойти не решился — он сам себе показался в тот момент очень нелепым, слишком аккуратным, слишком правильным. Это не помешало ему найти Кима Хонджуна в соцсетях и начать следить за каждым его шагом. Юнхо знал, что Ким Хонджун станет звездой. А после фиаско на его концерте понял, что звездой придется стать и ему. Юнхо всю жизнь играл роль, привлекал, соблазнял, добивался своего любыми методами, даже самыми грязными, потому что он хоть и не родился девчонкой, но воспитывала его женщина, очень хотевшая дочку, и ей было без разницы, что вышло иначе, она все равно делала из Юнхо свое подобие, за исключением малых нюансов. Юнхо это устраивало, как и то, что он не умел желать понарошку, и раз захотев чего-то, не останавливался, пока не получал это себе полностью. *** Мама Юнхо была разведенной женщиной, но ни она, ни Юнхо никогда ни в чем не нуждались, потому что о любви она знала все. Юнхо не спрашивал, но она все равно ему рассказывала, и, на самом деле, ее уроки ему и правда пригодились. Первое: никогда не берись за мужчину, когда он бедный, каким бы перспективным он ни был. Он просто добьется успеха благодаря вложенным тобой в него усилиям, а потом сменит тебя на кого помоложе, и ничьей вины, кроме твоей, в этом не будет. Второе: это работает и в обратную сторону, потому что слишком успешному мужчине вообще ничего постоянного в этой жизни не нужно, а мы ведь не хотим остаться временным развлечением, правда, детка? Бери его, когда он на взлете, становись для него незаменимой, и тогда он даже посмотреть ни на кого не осмелиться. Не забывай, впрочем, о своей безопасности, ведь нет ничего страшнее, чем обиженная верная женщина, которая хранит все грязные секреты своего мужчины на пути к славе и благополучию. Юнхо смотрит видео Кима Хонджуна, и отчетливо представляет себе момент, когда он будет уже не беден, на взлете, но не слишком успешен. До этого момента у него куча времени, и план складывается так ладно, что Юнхо едва дожидается момента, когда можно будет привести его в действие. Один раз он чуть все не портит, наслушавшись нелепых речей Кима Хонджуна про то, что главное быть собой, не пытаться быть кем-то другим, приходит на его концерт, особо не наряжаясь, говорит с ним, особо не притворяясь, и получает очень ясный ответ на то, что теории Кима Хонджуна о том, что хоть кто-то нужен миру такой, какой есть — глупы и несостоятельны. Не принимай на свой счет, говорит Ким Хонджун, и Юнхо до сих пор хочется ему в лицо рассмеяться. Но в этом нет ничего такого, потому что, в конце концов, Ким Хонджун и сам притворяется. Третье: найди мужчину настолько умного, чтобы он не успевал задумываться о всяких незначительных, но таких важных деталях. Например — почему я здесь? Почему она со мной? Почему от нее всегда пахнет домом? Чем мужчина умнее, тем проще захватить его жизнь шаг за шагом, окутав ее, как щупальца мицелия. Важная часть бренда Кима Хонджуна, на которой он делает теперь большие деньги — щемящая искренность, и поэтому за семь лет Юнхо узнает о нем почти все. А чего не знает, о том догадывается, потому что он тоже умен, и в случае с Хонджуном ему можно это показывать. Ким Хонджун никогда не захотел бы кого-то, кто ниже его. Если ему не за что бороться, то ему перестает это быть интересно. Это — самая легкая часть для Юнхо, потому что все, что ему нужно, чтобы взлететь высоко, это перестать сдерживаться. Он красивый, он многое сделал для того, чтобы быть еще красивее, и его красота того толка, когда человека хочется вознести на пьедестал, а потом стащить с него и забить камнями. Это хорошо продается, потому что людям нравятся хрупкие вещи. Когда Юнхо выступает, он напоминает эквилибриста, балансирующего на тонком канате над пропастью, и все смотрят с замиранием сердца и ждут, когда он сорвется. За это Ким Хонджун его ненавидит, потому что сам так не умеет. Юнхо знает, что он не ждет, он жаждет увидеть его падение, и это прекрасно. Ким Хонджун никогда не захотел бы кого-то, кого не ненавидит. Четвертое: мужчина всегда знает, чего хочет, но никогда не может сказать об этом словами. И когда ты дашь ему это, хоть он и не просил, он никогда тебя забыть не сможет. Юнхо не уверен, это ли имела в виду его мама, но в памяти Кима Хонджуна в этот раз он точно останется намертво. *** Юнхо садится на край кровати, разглаживая брюки. Солнце едва торчит над горизонтом, и это слишком раннее утро, чтобы уже быть при параде, но он все равно не смог бы заснуть, поэтому тратит время, чтобы даже в такой час выглядеть безупречно. Это напоминает ему смотрины, только для одного зрителя, который засиделся в зрительном зале случайно и попал на сцену после титров. Юнхо надевает костюм, который так нравится Киму Хонджуну, что даже несмотря на их тихое, негласное соперничество, он не может не поставить маленькое сердечко на посты, где Юнхо позирует в нем. Его взгляд скользит по спящему Киму Хонджуну в его постели почти скучающе, хоть внутри у него все свербит от предвкушения. Он так долго этого ждал, что чувствует себя ребенком в рождественское утро, который никогда до этого в своей жизни не получал подарков. Рыжие волосы Хонджуна спутались, растрепались на подушке. Во сне он выглядит безмятежным и очень юным, почти таким, как в тот день, когда Юнхо решил, что вот этим для них все и закончится. Ему щемит сердце от трогательности момента. Даже жаль, что разделить его не с кем. — Доброе утро, — улыбается Юнхо ласково, когда у Хонджуна вздрагивают веки, и он медленно открывает глаза. Наручники звенят, когда он пытается пошевелить руками, но, к его чести, на его лице не появляется испуга, только недоумение. — Почему… — хрипло говорит Хонджун, и ему приходится откашляться, прежде чем продолжить, побочный эффект снотворного. У Юнхо чуть не дрогнула рука, когда он его в бокал подсыпал, но он заставил себя добавить только четко отмеренную по весу дозу. — Почему ты такой одетый? Юнхо внутри радостно хлопает в ладоши — если бы Хонджун начал с банальностей вроде «что я тут делаю», «почему на мне наручники», «мы с тобой вчера…», то Юнхо пришлось бы перестать быть милым. Но он не зря выбрал Хонджуна, конечно, он всегда найдет, чем его удивить. Юнхо снаружи поправляет ворот рубашки, ненадолго обнажая шею, искусанную донельзя, и смеется. — Не могу же я выйти из дома голым, — объясняет он, гладит торчащую из-под одеяла лодыжку, с наслаждением понимая, что от его прикосновений по коже Хонджуна расплываются мурашки. — У меня много дел сегодня. До вечера. Хонджун молчит, провожая его взглядом, и Юнхо хочется кричать от распирающего изнутри счастья, когда он закрывает за собой дверь своей спальни. Что я тут делаю? Что ты делал не тут все остальное время, глупый, куда тебя всю жизнь заносило? Почему на мне наручники? Смешной вопрос, ты сам согласился надеть их прошлой ночью, был совсем не против, так дергал бедрами, так кричал от удовольствия, так впивался в подставленную тебе шею. Не возражал даже, когда тебя заставили кончить внутрь, прижав всем весом к кровати, хоть это и против твоих правил. Совсем не возражал. Мы с тобой вчера… Да, и было бы очень грустно, если бы ты сделал вид опять, что не помнишь. Со стен спальни Юнхо на Хонджуна смотрят множество его маленьких копий и укоризненно качают головой. Конечно, в темноте он их не заметил, но с первыми лучами солнца не видеть постеры становится просто невозможно. Юнхо смотрит в камеру на своем телефоне только к обеду, и не видит на лице Хонджуна ни капли смирения. Он уже не пытается дергать руками, хоть на его запястьях и алеют следы, которые к завтрашнему утру станут синяками. Он выглядит прекрасно — злость в глазах, вздымающаяся в гневе грудная клетка, сжатые губы. В какой-то момент он смотрит в камеру, и Юнхо от одного его взгляда до костей пробирает, вспыхивает внутри знакомое смешанное с голодом желание. Он не может дождаться, когда вернется домой к своему растерянному, распятому на смятой постели богу. *** Хонджун отвратительно играет в эту игру, потому что он слишком прямолинеен. Он хранит свои секреты внутри, но они так заметны, если наблюдать за ним достаточно долго, что и не являются секретами вовсе. Юнхо занимает такое важное место в его жизни к концу года, что это даже забавно. Они не друзья, не партнеры, не ходят на свидания и уж точно не вытирают друг другу слезы, напившись. Но Юнхо везде, куда бы Ким Хонджун ни посмотрел, и он знает, что это медленно сводит его с ума. Хонджун получает награду на музыкальной премии. Юнхо выступает на этой же премии, срывая множество оваций своей новой песней, а потом эту награду Хонджуну вручает. — От лица всех детей, кому говорили, что с ними что-то не так, вместо того, чтобы сказать, что таких, как они, на свете больше не найдется, и это прекрасно, — говорит Юнхо своим тихим, бархатным голосом, и его глаза влажно блестят в свете софитов. — Для меня честь быть знакомым с таким человеком, работать с ним бок о бок, нести в мир его ценности. Меня бы здесь даже, наверное, не было, если бы не он. Спасибо, что дал нам голос. Спасибо, что даешь другим детям этот голос услышать. Ни одна статья о премии не обходится без упоминания его имени в заголовке рядом с именем Хонджуна, а фото с ним на грани слез разлетается по соцсетям, похоронив под собой саму новость о его награде. Сингл Юнхо взлетает в чартах. Таблоиды спекулируют, не была ли его трогательная речь камин-аутом. Ким Хонджун сдержанно поздравляет его с попаданием в топ-100 Биллборда неделю спустя, и даже умудряется не скривить лицо, когда Юнхо смущенно отвечает, что последний трек Хонджуна стоил этого гораздо больше. Ким Хонджун размещает пост с призывом к благотворительности, Юнхо делает свой, используя его хэштеги, с красивыми фото и пробирающей до слез подписью, просит поддержать начинание своего хена. Конечно, его пост набирает куда больше лайков, но кто будет в здравом уме злиться, что артист с твоего лейбла помог привлечь внимание к столь важной проблеме? Ким Хонджун красит волосы в красный, а Юнхо дает интервью об аутентичности, о том, как по-разному она проявляется, и что необязательно кричать, чтобы тебя услышали. Меня связывает моя вера, и я должен быть скромным, чтобы предстать перед Богом без сожалений. Легко пойти по пути тщеславия, когда ты музыкант, но есть определенное удовольствие в том, чтобы находить способы проявлять себя, не идя наперекор миру и не впадая в самолюбование. Я грешен, признается Юнхо, как и все, но я стараюсь делать правильные вещи. Я рад, что меня слышат и без громких смен имиджа и публичных скандалов. Юнхо умеет красиво говорить, умеет оскорблять так, чтобы это было заметно лишь очень умному человеку, и он никогда не нападает на Кима Хонджуна в лоб. Тот чувствует его враждебность, но ничего не может сказать без того, чтобы не выглядеть мелочным, потому что Юнхо открыто им восхищается, смотрит ему в рот, рассказывает о том, какое невероятное влияние Ким Хонджун оказал на него, как на человека, на него, как на артиста, и он даже не врет, просто не говорит всей правды. Юнхо идеально соблюдает субординацию, но даже когда он кланяется, приветствуя Хонджуна, все равно остается его выше. Он всегда вежлив, всегда благодарен, сотрудничает с Хонджуном при любой возможности и бесконечно вспоминает об этом после. Ким Хонджун выпускает мини-альбом, а Юнхо делает с разрешения компании кавер на заглавный трек, и он становится популярнее. Ким Хонджун начинает увлекаться модой, ходит на показы, становится амбассадором нескольких брендов — Юнхо на неделе моды выходит на подиум под руководством одного из его любимых дизайнеров. Они записывают совместную песню, и из этого делают шоу, снимая каждый шаг подготовки. Ким Хонджун не может отказаться, потому что тогда будет выглядеть плохим человеком, но у него не получается скрыть то, насколько сильно ему это не нравится. Он маскирует это волнением, что подведет Юнхо, который ему столь многим обязан, боязнью, что у него не получится подготовить материал, отвечающий его ожиданиям. Трек, конечно, выходит отличный, голос Юнхо идеально ложится на написанную Хонджуном музыку, а его яркий, немного на взводе рэп оттеняет мягкую дерзость Юнхо идеально, зарабатывая Хонджуну первые за несколько месяцев отличные места не только в своих, но и международных чартах. Песню называют “ Что ты знаешь о любви?”, и лирика в ней говорит куда больше, чем нужно знать, об их связи. Больше всего Юнхо понравилось сидеть в студии рядом с продюсером и слушать, как Хонджун записывает эдлибы, и он чуть ли в ладоши не хлопает, когда вживую слышит этот пробирающий до костей звонкий смех. Когда он впервые увидел Хонджуна, тот был похож на Питера Пена, мальчика, который никогда не повзрослеет. Сейчас он смотрит на него, и видит мальчика, который от этого сошел с ума, спрятал потерянных детей под своей кроватью и забыл их выпустить. И это Юнхо доводит его до такого состояния. Иногда Ким Хонджун выглядит так, как будто он раскусил Юнхо. Как будто он понимает, что Юнхо совсем не тот, за кого себя выдает. Но Юнхо смотрит на него щенячьим взглядом, невинно липнет к его плечу на официальных мероприятий, жадно ищет его компании, всем своим видом показывая, что нигде больше в этом мире он не хотел бы оказаться, кроме как у ног Кима Хонджуна. Эти эмоциональные качели, эти попытки разобраться раскачивают Хонджуна достаточно, чтобы на праздничной вечеринке компании он, наконец не выдержал, и: — Ты дьявол или что-то вроде? — спрашивает Ким Хонджун вдруг, прерывая Юнхо посреди его рассказа о недавней встрече с крутым фотографом, про которого Ким Хонджун писал три месяца назад, но их взаимодействие ограничилось общением в комментариях. Юнхо мог бы скорчить непонимающее лицо, мог бы снова перевести все в разряд “тебе показалось, хен, о чем ты”, но ему кажется, что он подготовил Кима Хонджуна достаточно. Пятое: заставь его желать тебя так сильно, чтобы он не знал, хочет ли он тебя убить или трахнуть. Никогда не иди навстречу, не проси, не унижайся. Сделай так, чтобы заполучить тебя стало его единственной жизненной целью. Юнхо мог бы сделать вид, что ему за такие вопросы обидно, но он смотрит на Кима Хонджуна своими темными глазами очень долго, улыбается дразнящей, злой улыбкой, и отвечает: — Может, наконец решишься проверить? Они едут в такси до дома Юнхо, и у него болят губы от того, как Хонджун искусал их, забыв, как по-человечески целоваться. Юнхо падает перед ним на колени, едва они пересекают порог квартиры, и Хонджун вбивается в его глотку и кончает так быстро, что удивительно, как он вообще столько держался. Лицо Юнхо перепачкано его спермой и его ненавистью, когда он тащит его в спальню, показывая, что этому вечеру далеко до завершения. Вот только утром Хонджун не сможет уйти, даже если сильно захочет. Шестое: поймав его на крючок, цепляйся крепко и не отпускай. Конечно, мам. С этим Юнхо прекрасно справится. *** Если бы кто-то сказал, что Юнхо влюблен в Кима Хонджуна, то Юнхо бы ему в лицо рассмеялся. В том, что он к нему чувствует, нет ничего от любви — впрочем, не то чтобы Юнхо в ней хорошо разбирался. Он испытывает к Хонджуну многое, и ничего светлого и исцеляющего в этот список никогда бы не попало. Необязательно любить то, чем хочешь обладать. Седьмое, самое главное правило. Он приходит домой, но в спальню, конечно, не торопится. Развязывает узел галстука, чтобы тот свободно болтался на шее, включает музыку — расслабляющий нью-эйдж, которым он всегда так заметно вдохновлялся в своей работе. Достает из стеклянного шкафа бокал для виски и начатую бутылку, а из морозильной камеры форму для льда. Льдинки сильно примерзли к стенкам формы, поэтому Юнхо бьет ей о край кухонного гарнитура, и большая часть со звоном рассыпается по белой плитке, а форма с треском разламывается напополам. Эти громкие, неуютные звуки смешиваются с ласковым звучанием музыки, превращая ее во что-то для ушей Юнхо абсолютно идеальное. Он никогда не видел красоты в безупречном — на самом деле, никто не видел. Поэтому Юнхо так и нравился людям, они видели в нем прекрасную фарфоровую статуэтку, внутри которой начинает расползаться трещина, о которой она еще даже не подозревает. С ним всегда как будто что-то было немного не так, и поэтому в него с таким усердием всматривались, пытаясь разгадать, что именно. Юнхо швыряет стакан со льдом на пол, наблюдая, как стекло крошками рассыпается в стороны. — Я дома, — напевает он намеренно громко, подбирает самый большой осколок, а потом идет, хрустя стеклом под подошвами тапочек, к двери, за которой его ждет Ким Хонджун. Острый край впивается в середину ладони, надрезая кожу, и стекло плывет разводами его крови. — Привет, — улыбается Юнхо Хонджуну, переступая порог комнаты. Он кладет окровавленный осколок на постель, поправляет одеяло на ногах Кима Хонджуна — тот так бился, пытаясь вырваться, что оно совсем слетело. Со стороны это выглядит почти заботливо, но по пронзительному взгляду Хонджуна понятно, что он чует в нем скорее паука, затягивающего на жертве кокон, чем любящую женушку. Это приятно — когда тебя видят. Гораздо приятнее, чем когда на тебя смотрят. Юнхо проводит окровавленной ладонью по одеялу сверху, и под его пальцами рваной лентой липнут к белому капли крови. В воздухе расцветает запах железа, и Юнхо бездумно подносит руку к губам и ведет языком вдоль пореза, кончиком надавливая вглубь раны. Боль щекотит нервы не меньше, чем напряженная тишина, повисшая в комнате. Он знает, о чем думает Хонджун. По крайней мере, ему кажется, что знает. Может, он даже вспомнил его лицо, сложил два и два и получил банальную донельзя картину. Наверное, он даже больше разочарован, чем напуган, что Юнхо оказался таким простым, предсказуемым психопатом. Сейчас он начнет с ним разговаривать, аккуратно пытаясь вытянуть, как далеко готов зайти Юнхо в своей одержимости. Еще, думает Юнхо, Хонджуну это все ужасно льстит, и он чувствует себя победителем в их игре, потому что в таких играх всегда проигрывает тот, кто нуждается больше. Но дело в том, что Ким Хонджун на самом деле ничего не понимает. Поэтому Юнхо встает с кровати, а потом методично и быстро срывает со стен все постеры с его лицом. Он не злится, не кричит, не плачет — он абсолютно равнодушен в том, как разрушает все воздушные замки, которые Хонджун успел выстроить в своей умной голове за этот долгий день. И с каждой снятой с лживого алтаря иконой Юнхо чувствует себя все лучше и лучше. С каждым оторванным куском бумаги Ким Хонджун понимает, что этот долгий день — лишь первый из череды последующих. Если Хонджун и хотел что-то ему сказать, то слова замирают в его горле, и он просто открывает и закрывает рот несколько раз, как тупая безмозглая рыба. Юнхо уходит и возвращается с мусорным пакетом, собирает все упавшие на пол обрывки, пачкая их своей кровью. Он мог бы пойти обработать рану, но не хочет. Красное на его белоснежном постельном смотрится уместно и пьяняще, как угроза или как обещание. Ким Хонджун не произносит ни слова, когда Юнхо раздевается догола, только смотрит на него так, как будто думает, что снова понял, что Юнхо собирается с ним делать. Перед его глазами наверняка мелькают картинки прошлой ночи, и может, он даже хочет, чтобы она повторилась, пусть это и странно. Но Юнхо просто ложится рядом с ним, прижимаясь к нему всем телом сбоку, укрывает их обоих одеялом, кладет порезанную ладонь ему на шею, пачкая его кожу. — Мы не в Мизери, — говорит он на ухо Хонджуну тихо, безразлично, и даже не пытается ослабить наручники на его запястьях, прекрасно осознавая, как у него уже, должно быть, затекли руки. Юнхо засыпает очень быстро и сладко под его размеренное, прерывистое дыхание. Под его пальцами бьется вся жизнь Кима Хонджуна. *** — Я не чувствую рук, — сдержанно говорит ему Ким Хонджун вместо «доброе утро». — Почему? — спрашивает Юнхо, сонно моргая, и обнимает его крепче, прижимается к нему сильнее. — Потому что я не могу пошевелить ими нормально вторые сутки, — спокойно отвечает ему Хонджун. Юнхо забавляет то, как он пытается изображать безразличие, когда он отчетливо слышит, как колотится его сердце. — Вот как, — говорит Юнхо, мажет по его шее губами, прикусывая кожу. — Это, конечно, плохо, но что поделать. — Юнхо, — выдыхает Хонджун, вздрагивая от укуса. Юнхо завороженно смотрит, как расползается румянец от его ушей до груди. Как начинает гореть его тело, когда Юнхо ведет по его коже пальцами до напряженного живота. — Нам нужно поговорить. — Не надо все портить, — морщится Юнхо, щелкает по тазовой косточке. — Ты в моей постели, голый, я рядом с тобой, о чем тут разговаривать, кроме банальностей? Хонджун замолкает. Юнхо думает, что надо поменять простыни, но старается не думать, почему, потому что кровь — одно дело, а вот другие вещи его совсем не заводят, но он не особо озаботился о комфорте Хонджуна, когда бросил его в своей кровати прикованным, только постелил водоотталкивающий наматрасник до того, как спрятать его под постельным, перед тем, как поехал на вечеринку. Хонджуна придется протереть, и еще, вероятно, он голоден. Столько мороки, и почему Хонджун все же решил оказаться человеком из плоти и крови? — Прости, хен, но ты в таком состоянии, что разговаривать мне с тобой совсем не хочется, — говорит Юнхо, садится на кровати и накидывает на себя оверсайзную футболку Хонджуна, валявшуюся на полу рядом с кроватью. — Я ожидал от тебя большего. На лице Хонджуна впервые проскальзывают эмоции, которые он позволяет себе не сдерживать, и это раздражение, смешанное с фрустрацией. Ему, наверное, казалось, что он был образцовым пленником, отлично справлялся, был покорным, подыгрывал фантазиям Юнхо, заслужил хоть немного снисхождения. Юнхо смешно, что он так мало о нем думает. Он достает из тумбочки ошейник, длинную цепочку, из тех, на которых держат псов рядом с будками. Крепит ее к металлическому кольцу на изголовье кровати. — Не делай глупостей, — мягко улыбается Юнхо, застегивая ошейник на шее Хонджуна и дергает цепь с обеих сторон, проверяя, хорошо ли все держится. — Ты же такой умный парень. Когда он расстегивает на его руках наручники, ему почти кажется, что сейчас Хонджун на него набросится. Но тот просто садится на край кровати, прикрываясь одеялом, и начинает разминать запястье. Осколок стекла, брошенный Юнхо на кровать вчера, лежит между ними, и у Юнхо все замирает внутри, когда он думает, что Хонджун может им воспользоваться. Это так многое поменяет, если он им воспользуется. — Я сейчас приду, помогу тебе привести себя в порядок. Будь так добр, сними постельное, которое ты запачкал, — говорит Юнхо, вставая с кровати. Засохшая кровь на его коже багровой пылью слезает, стоит поддеть ее ногтем. — А потом мы поговорим, — настаивает Хонджун. Юнхо смеется над его отчаянными попытками вернуть контроль даже в такой ситуации. — Может быть, — отвечает он, приоткрывая окно, чтобы проветрить немного, включает кондиционер на режим очищения воздуха. — Если я не решу, что с тобой слишком много возиться приходится. Хонджун бросает на него нечитаемый взгляд, растирая свои ноги. А потом почему-то улыбается. *** — Ты можешь это сделать, — говорит Юнхо, отрываясь от его члена и кивая на кусок стекла, лежащий совсем рядом с рукой Хонджуна. — Ты уже так давно об этом думаешь. Так сдерживаться — это нездорово. Хонджун дергает уголком губы в злой, раздраженной улыбке, а потом хватает его за затылок, впиваясь в волосы. — Не отвлекайся, — выдыхает он, подавая на себя его голову, и Юнхо послушно открывает рот. Его колени начинают ныть от того, как долго он упирается ими в пол, пока Хонджун трахает его горло в рваном, отчаянном темпе. У Юнхо глаза закатываются каждый раз, когда он проезжается по его небу своим членом и грубо толкается им в его глотку. Это почти похоже на молитву, быть таким использованным, но еще лучше становится, когда Хонджун оттягивает его голову назад и кончает ему на лицо, не особо заботясь о том, чтобы сделать это аккуратно. — Этого ты хочешь? — спрашивает Хонджун сорванным голосом, наклоняясь к нему ближе. Цепь звенит, натягиваясь, но он не обращает на это внимания. — Ты такой грязный, Юнхо, вот бы все это увидели. Юнхо краем новой чистой простыни вытирает глаза и снова смеется. — Не пытайся угадать, чего я хочу, — отвечает он хрипло, встает, отряхивая колени. — Но теперь и поговорить можно. *** — У меня накопилось достаточное количество отгулов, — говорит Хонджун. — Но они не бесконечны. Мне нужно работать. Юнхо сидит напротив него на кровати, все еще в его футболке, скрестив по-турецки ноги. Это потрясающе — то, как Хонджун продолжает пытаться притворяться, что ничего странного в его положении нет, и это абсолютно обыденная ситуация, затянувшаяся ролевая игра, и вот-вот Юнхо придет в себя, одумается, отпустит его, осыпая извинениями. Хонджун будет так добр, что никому не скажет, где был эти два дня. Даже продолжит с ним работать. Конечно, продолжит, ведь у Юнхо теперь есть столько интересных видеозаписей, и Хонджун не дурак, знает, что Юнхо ими воспользуется. В конце концов, камера стоит так, что лицо Хонджуна видно отчетливо, а вот того, с кем он трахается — не очень. Людей, со спины на Юнхо похожих, множество, и все знают, какой он целомудренный. Вот только это другая сказка. — Ты прав, конечно, — соглашается Юнхо, а потом закрывает лицо ладонями, округлив глаза от шока, как будто что-то только что вспомнил. — Прости, Хонджун-хен, я же должен был сказать тебе раньше. Мне очень жаль, то, что сейчас происходит — совершенно несправедливо. Я уверен, что ты ничего плохого не собирался делать, наверняка, это просто ужасающее совпадение. — Что?.. — переспрашивает Хонджун, вдруг становясь растерянным. Юнхо так нравится его вид, когда он у него почву из-под ног своими действиями выбивает, что он готов заниматься этим бесконечно долго. — Этот скандал с плагиатом, — объясняет Юнхо терпеливо, дотягиваясь до его руки и успокаивающе ее сжимая. — Неудивительно, что ты ушел с радаров так резко, для тебя это огромный удар, должно быть. В компании, конечно, недовольны, мы вчера весь день пытались смягчить общественную реакцию, записывали интервью и опровержения. Но без тебя это все выглядит очень неубедительно, честно говоря… — …Юнхо, что ты сделал? — резко перебивает его Хонджун. От его лица сначала отливают все краски, а потом приливают обратно, когда он начинает догадываться, что происходит. — Я ничего не сделал, — мягко отвечает Юнхо, как будто говорит с неразумным ребенком, снова сжимая его ладонь в своей, наклоняется к нему ближе, позволяя проскользнуть на своем лице довольной улыбке. — Это ведь ты продюсировал наш трек, писал инструментал, придумывал мелодию. Все это знают, ты никому не доверяешь песню, пока не подготовишь ее на все сто процентов. Я просто добавил вокал, да? Иногда я такой бестолковый. Хонджун замирает, вспоминая, как они их совместный трек записывали. — Что ты делаешь? — резко спросил тогда Хонджун. Юнхо вытащил изо рта свой большой палец, который он закусил до последней фаланги и бездумно грыз последние минут десять. Он позволил себе смутиться, прекрасно зная, что его губы сейчас стали от слюны влажными, и с румянцем на щеках его лицо выглядело откровенно неприлично. — Прости, — ответил Юнхо, а потом встрепенулся и еще более смущенно спросил. — Я знаю, я здесь просто как вокалист, но у меня из головы не идет одна мелодия. Послушаешь, может, мы сможем ее использовать? Хонджун был так раздражен, что позволил себе на Юнхо отвлечься, что заставил себя внимательно послушать, пока Юнхо наигрывал ее на синтезаторе, и даже согласился, что выйдет с ней довольно неплохо. Это было так просто, что Юнхо даже почти почувствовал разочарование. Все, что ему нужно было сделать позавчера, это с анонимного аккаунта вбросить видео начинающего композитора, из которого он взял эту мелодию, одному из блогеров-разоблачителей, и уже вчерашним утром ролик с громким названием разлетелся по всему интернету, уничтожая как образ Хонджуна, так и доверие к нему аудитории. Было бы лучше, если бы Хонджун сразу же вышел в эфир, на все вопросы ответил. Отсутствие реакции оказалось громче любых слов. Как жаль, что так вышло. — Никто, конечно, не думал, что ты, из всех людей, у начинающих музыкантов воровать будешь, — говорит Юнхо сейчас. — Но я уверен, что у тебя были на это свои причины. Хонджун втягивает воздух сквозь зубы, откидываясь спиной на изголовье кровати, поднимает глаза к потолку. Его пальцы вздрагивают, и он снова смотрит на кусок стекла, но Юнхо просто подбирает его и откидывает к противоположной стене, до которой Хонджун на своей короткой цепи добраться просто не сможет. — У тебя была возможность, — вздыхает Юнхо, улыбаясь, и, честно говоря, это не только про осколок, но и про многие другие вещи. Он дотягивается до лица Хонджуна и щелкает его по носу. — Тебе пора научиться брать их вовремя. Я принесу тебе воду и еду, и, пожалуйста, в этот раз пользуйся ведром, которое я поставил рядом с кроватью. Он уходит из дома на таком подъеме, что ему приходится даже постучать по своим щекам, чтобы перестать довольно улыбаться, перед тем, как выйти из машины и подняться в офис компании. *** Когда Юнхо выходит из здания торгового центра на отшибе города, в котором проводили конкурс, Ким Хонджун (какое чудесное, приятное имя) говорит с кем-то по телефону. Юнхо собирается подойти к нему, выразить восхищение, поговорить, наконец, с кем-то, кто отличался от череды одинаковых болванчиков, с которыми он привык иметь дело. Ярко светит солнце, и на парковке, усеянной одинаковыми семейными хэтчбеками, никого, кроме них нет, и сложно представить себе историю знакомства, начавшуюся идеальнее. Юнхо помнит, как взлетела с фонаря стая птиц, когда за его спиной захлопнулась дверь. Помнит, что на небе не было ни облачка, в воздухе стоял запах горящей травы, а над горизонтом поднимались черные клубы дыма откуда-то с дальних полей. Вдалеке слышны были сирены пожарных машин. Если бы не Ким Хонджун, то это стало бы для него самым ярким воспоминанием о сегодняшнем дне, но все пожары меркнут перед его маленькой, но такой цветастой фигурой. — Я не знаю, чего еще ты от меня хочешь, — вздыхает Ким Хонджун, но в его голосе ни раздражения, ни злости, только скука. У него какой-то свой уникальный тембр, объемный, обволакивающий, и его хочется слушать даже когда он просто говорит, не только когда он поет. — Я приехал, я выступил, им не понравилось. Я говорил тебе, что это плохая идея. Нет, я не собираюсь оставаться до конца, это смешно. К тому же, если я еще хоть раз услышу “Amazing grace” или “Somewhere over the rainbow”, я блевану бабочками. Серьезно, в мире столько хороших песен. Да, черт возьми, это именно настолько ужасно. Они все как под копирку, хен, белые рубашечки, черные шортики, чистые голоса. Меня тошнит уже от всего этого, можно я просто домой поеду? Юнхо замирает у стеклянной двери, бросает взгляд на свою одежду, и его тоже начинает тошнить. На конкурс его одевала мама, как и всегда, песню выбирала мама, как и всегда, и они так давно этим занимаются, что этот костюм уже воспринимался рабочей униформой. Он знает, как встать, как улыбнуться, с каким трепетом взять высокую ноту, как стрельнуть в жюри глазами, которые, конечно, не подкрашены едва заметно, чтобы выделить темный цвет его радужки даже со сцены, как вы могли такое подумать. Весь его мир состоит из того, чтобы кому-то понравиться, хоть ему самому на это абсолютно все равно, а когда теперь становится не все равно, этот его мир для него все портит. У Кима Хонджуна неровно подстриженные волосы, и солнце липнет к ним так, как будто нигде больше не хотело бы оказаться. Его торчащие из-под шорт ноги все в синяках, а на руках болтаются самодельные браслеты, каждый из которых уникальнее, чем весь Юнхо вместе взятый. Юнхо запоминает каждую деталь, каждую мелочь, и мысль о том, что он больше никогда его не увидит, не прикоснется к его теплоте и смелости, останется мальчиком в рубашке и шортах, угождающим людям, которые ничего для него не значат, ничего ни для кого не значат, так невыносима, что у него начинает болеть под ребрами. На самом деле, дело вовсе не в Хонджуне, но он так плотно переплетается с возникшим внутри Юнхо желанием сломать прутья, выбраться из клетки и убить хозяина, что без него это представить себе уже не получается. Юнхо не дурак, он видит Хонджуна всего, полностью, знает, что он — теперь — ничем его не хуже, но ему мало просто превзойти его, он не так был воспитан. Может, если Юнхо сожрет его полностью, то наконец почувствует себя целым, почувствует себя человеком. Но даже если нет, это уже не имеет значения. *** — Какое твое самое приятное воспоминание из детства? — спрашивает Юнхо, переставая двигать кулаком на секунду. Хонджун лежит на подушке, раскинувшись на его кровати, голый и беззащитный, но он недостаточно напуган, как и всегда, чтобы действия Юнхо его не возбуждали. Это забавно, как у него каждый раз встает член, как будто его не держат на привязи последние две недели, делая с ним все, что захочется. Хонджун привыкает быть пленником Юнхо так легко и быстро, что ему все меньше хочется когда-либо отпускать его. — Сложно сказать, — отвечает Хонджун, уже нисколько не удивляясь таким внезапным вопросам. — Родители меня очень любили, и хоть у нас было немного денег, каждое воскресенье они старались устроить мне приключение. Поплавать на дедушкиной лодке, притворяясь пиратами, искать сокровища в городском парке, следить весь день за белкой с очень человеческими глазами, чтобы проверить, не принц ли это, заколдованный злой ведьмой… У меня было хорошее детство. — Но все же, — настаивает Юнхо, отпуская его член совсем и садясь сверху на его колени, обхватывая их своими бедрами. — Мой шестой день рождения, — подумав, говорит Хонджун. — Тогда папу уволили, и мы едва сводили концы с концами, но они все равно устроили мне праздник. Попросили помочь всех соседей, мама сделала мне корону из бумаги, покрасила ее разными цветами, а папа полдня носил меня на плечах. Они улыбались весь день, как будто ничего плохого не происходило, просто были счастливы, что я счастлив. Тогда я подумал, что никогда не буду сдаваться. Глупо, наверное. — Очень, — соглашается Юнхо, но даже не чувствует зависти. Конечно, Хонджуна любили родители. Он был как персонаж из сказки про то, как расцветает человек, если дать ему абсолютное принятие. — Ведь ты вырос и сдался. — Жизнь кажется проще, когда ты ребенок, — нисколько не обижается Хонджун, но в его глазах мелькает что-то болезненное. Юнхо щипает его за бедро, раздражаясь. — Ты должен был спросить про мое самое приятное воспоминание, — говорит он, начиная злиться. — Мир вокруг тебя не крутится. — Прости, — вздрагивает Хонджун от неожиданности, и Юнхо так это нравится, что он кладет сверху на свой член ладонь, вжимая его между коленками Хонджуна, и трется между ними, закусив губу. — Какое? — Один раз, когда мне было семь, мама заболела, сильно, весь день провела в постели, — отвечает Юнхо, не переставая двигать бедрами. Он закрывает глаза, улыбаясь воспоминанию. — Мы не поехали на фестиваль, к которому она меня месяц готовила, и я весь день просто делал, что хотел. Вышел на улицу, даже не причесался, в домашней одежде, в пятнах от молока после завтрака. Бродил недалеко от дома, птиц гонял, ругался себе под нос всякими запрещенными словами. Вечером вернулся домой и подумал, что без нее зажил бы так свободно. Было бы так просто задушить ее подушкой. Но сил не хватило. Она даже не запомнила. — Юнхо, — тихо зовет его Хонджун. Его взгляд такой мягкий, такой человеческий, что терпеть это невозможно. Лучше бы снова смотрел на него с отвращением и злостью, чем с этой идиотской жалостью. — Ты дурак, что ли? — смеется Юнхо. — Я только что рассказал тебе, что пытался убить свою маму. Испугайся хоть немного для приличия. Потом он долго растягивает себя пальцами, развернувшись спиной к Хонджуну, садится на его член, выключая остатки сознательности, выгибает спину, запрокидывает голову, и с его приоткрытых губ срывается только тупое, бесконечное удовольствие. Но в этот раз он притворяется, и с каждым движением бедер ему кажется, что он становится все меньше и незначительнее от этой прилипшей к нему жалости, и его это злит так сильно, что он даже не дает Хонджуну кончить и не кончает сам, срываясь с него и выходя из комнаты. В следующий раз он приходит к Хонджуну только через сутки, и тот усваивает урок, больше не пытаясь общаться с ним по-человечески. Это успокаивает Юнхо на неделю, но проблема в том, что Юнхо всегда мало. И Хонджуну всегда мало тоже. *** Юнхо пристегивает цепь Хонджуна к ручке холодильника и показывает ему пальцем на пол. Крошки стекла от разбитого бокала все еще попадаются в швах между плитками, но Юнхо даже хочет увидеть, как колени Хонджуна покроются мелкой алой россыпью. Он не причинял ему особой боли до этого, по крайней мере, физической, но ему кажется, что зря он сдерживался и старался. Хонджуну становится слишком комфортно с ним рядом, и он даже перестает смотреть на него волком, и это, откровенно говоря, кажется Юнхо неправильным. — Будь хорошим песиком, — говорит Юнхо, опираясь ладонями о барную стойку за своей спиной. На его стерильной, холодной кухне любое присутствие жизни кажется неестественным, и от того картинка, которую он себе в голове нарисовал, выглядит еще более волнующей. Юнхо полностью одет, в рубашку, жилетку, тщательно выглаженные штаны, и он даже не стал переобуваться из лакированных ботинок в домашние тапочки, сразу пошел в спальню, едва скинув куртку. Он весь день занимался записью промо к своему мини-альбому, и ему давно не было так тошно от того, что он делает, потому что без участия Хонджуна все получается таким предсказуемым и пресным, и хоть никто не говорит этого, его имя все время витает в воздухе. Юнхо связан своим образом и не может делать ничего, что за его рамки выходит, и только у Хонджуна получалось добавить в его идеальные треки четко выверенную глубину трещин, делающих из них что-то особенное. Но он забрал Хонджуна себе, и музыка, в целом, уже не имеет такого значения. И все равно, когда Юнхо возвращается домой, ему так тошно, что он ни о чем думать не может кроме того, что ему надо поставить Хонджуна на место. Он почти стягивает его с кровати, отцепляя его цепь от изголовья, тащит за собой, не давая одеться, не смотрит ему в глаза, не смотрит на его лицо. — Что я должен сделать? — спрашивает Хонджун, вставая на колени и даже не морщится, бросая на него взгляд снизу вверх. Даже так, даже спустя все эти дни, он все равно не выглядит сломленным. Его волосы спутаны, под глазами проступили синяки, он абсолютно обнажен, а на его шее красуется обычный собачий ошейник, но он все равно выглядит спокойно, царственно. — Не рано ли ты сдался? — раздраженно интересуется Юнхо, сощурив глаза, а потом пихает его в плечо ботинком. — Я что-то, видно, делаю не так, раз ты чувствуешь себя у моих ног, как дома. — У тебя есть свои причины, — отвечает Хонджун, снова выпрямляя спину. Руки он кладет на колени, как будто он и правда верная, глуповатая собака, верящая в справедливость. — Они схожи с теми, которые не давали мне спать нормально ночами. — Ты дурак и трус, — говорит Юнхо, делая шаг вперед и наступая на его бедро. Он цепляет пальцами подбородок Хонджуна и заставляет его поднять голову. — Думаешь, если будешь слушаться, то я жалеть тебя начну? Хонджун смеется, не раскрывая губ, и его голова дрожит в ладони Юнхо так издевательски, что гнев расцветает в нем еще сильнее. — Думаю, что ты прав, и сдался я уже довольно давно, — улыбается Хонджун. — Думаю, что я заслуживаю куда большего, чем ты мне даешь, и ты слишком добрый, чтобы наказать меня по-настоящему. Юнхо сжимает пальцы и толкает его голову назад, к холодильнику, и его затылок врезается в гладкую поверхность с глухим стуком. — Открой рот, — приказывает Юнхо скучающим, ровным тоном. Он наматывает цепь на свою руку и дергает к себе так, чтобы ошейник впился в горло Хонджуна сильнее. — Ты жив, пока мне это нужно, так что постарайся хорошенько, чтобы мне не стало скучно. Он расстегивает брюки свободной рукой, стягивает вниз пояс трусов. У него даже еще не стоит нормально, потому что ничего возбуждающего в этой ситуации не было, но Хонджун вытаскивает язык наружу, корчит щенячьи глазки, хоть в них и пляшет вызов, смещанный с весельем, и этого достаточно, чтобы Юнхо захотел его по-настоящему. Его член в маленький рот Хонджуна даже полностью не помещается, но тот старается изо всех сил, дергая своей головой, вбирая его до самой глотки, сосет так жадно, что Юнхо почти начинает верить, что и Хонджун его хочет тоже. Но то, что происходит, не имеет отношения ни к сексу, ни к желанию, только к власти, поэтому Юнхо снова упирает его голову в холодильник и сам начинает двигать бедрами, трахая его рот и не обращая внимания ни на его кашель, ни на спазмы в его горле, пока не кончает, размазывая остатки спермы по его губам и щеке. — Жди, — говорит Юнхо, застегивая брюка, уходит в спальню, и до утра не возвращается. Это не помогает, потому что он выходит, видит свернувшегося на плитке спящего Хонджуна, и не чувствует к нему ненависти, жалости или чего-то еще, что оправдало бы его желание растерзать его полностью. И как будто этого мало, от звука его шагов Хонджун открывает глаза сонно, смотрит на него и улыбается. — Ждал, — говорит Хонджун, и его улыбка становится еще шире. В этот день с работы Юнхо отпрашивается и остается дома, и что-то в нем окончательно полностью ломается. *** Если бы это была мелодрама, то одним утром Хонджун взял бы Юнхо за руки, посмотрел ему в глаза, и, нервно вздохнув, спросил бы: — Юнхо, кто мы друг другу? Хорошо, что это фильм другого жанра, потому что Юнхо не нашелся бы, что ответить. В маминой вселенной все расписано просто и понятно, никаких разночтений и двусмысленных трактовок. Ты выбираешь человека, добиваешься того, что он жить без тебя не сможет, и получаешь от него все, чего хочешь, становясь счастливым. Юнхо следовал ее правилам безукоризненно, но не чувствует себя лучше, даже не чувствует себя по-другому. С каждым днем вокруг него просто схлопывается ощущение новой клетки, еще теснее, чем предыдущая. Начинаются праздники, но ехать ему не к кому, к тому же, у него есть все, что ему нужно, и здесь, у него дома. Он прикрепляет цепь Хонджуна на свое запястье к браслету, водит его в зал, накрывает завтраки, обеды и ужины, даже дает ему принимать ванную, сидя рядом на холодной кафельной плитке. Юнхо знает теперь каждый сантиметр кожи Хонджуна. Как глубоко надо надавить, чтобы от ногтей остались следы, которые не сойдут за ночь. Куда укусить, чтобы он кончал дольше и интенсивнее, забываясь в наслаждении настолько, что даже не замечает, что зубы Юнхо пачкаются в его крови. Это должно было сломать Хонджуна, но он никогда не выглядел спокойнее, и Юнхо опять думает, что совсем не просто так именно его выбрал. Юнхо чувствует себя таким крохотным и бессмысленным под его внимательным взглядом, что иногда кажется, что проще и правда было бы убить его, а не играть с ним, как кошка с мышью, перед тем, как слопать. Но момент упущен, а ведь Юнхо сам смеялся над Хонджуном, что тот не умеет вовремя пользоваться возможностями. Он взял его, сделал своим, забрал его у мира, забрал мир у него, но никому от этого не стало ни хуже, ни лучше. Годы, которые Юнхо потратил на то, чтобы дойти до этого момента, рассыпаются пылью и прахом, просачиваясь сквозь его пальцы. Кто он, если все, чего он хотел, оказывается не тем, что ему было надо? Кто он, если он больше ничего не хочет желать? Мертвец, думает Юнхо, и эта мысль не вызывает ни трепета, ни ужаса. *** В переулке пахнет кошками и их мокрой шерстью. Стена соседнего дома так тесно жмется к клубу, что свободного пространства едва хватает, чтобы уместить между домами мусорный контейнер, за которым здесь всегда прячутся артисты, чтобы выдохнуть перед концертом и после. Мало кто знает об этом месте, но Юнхо бывает здесь часто, втайне от матери подрабатывая помощником звукооператора. Она бы сказала, что это бесполезный навык, ведь от Юнхо не требуется придумывать что-то свое, только исполнять чужое так, чтобы кто-то наконец забрал его из ее дома. Этим вечером он должен был ухаживать за мамой и ее подругами на встрече ее книжного клуба. Ей нравилось, что он вырос красивым парнем, угодливым и вежливым, и ей нравилось хвастаться перед другими, что он все еще делает все, что она скажет, хоть ему уже и стукнуло двадцать. Будь сегодня любой другой день, Юнхо бы и правда потешил ее самолюбие, у него не было смены, только билет, который он купил в первые же минуты старта продаж, но сегодня первый концерт Кима Хонджуна в его городе, и это, конечно, судьба, что выступает он в том же клубе, в котором Юнхо подрабатывает. Он ссорится с матерью, и она кроет его ругательствами, кричит, что он выглядит жалко, что он опять располнел, а за его щеками даже глаз не видно, и стыдно выходить из дома в простой футболке, если лицом своим никого зацепить не можешь. Юнхо не обращает внимания на ее слова, потому что думает, что сегодня, наконец, вырвется из ее сетей, откроет себе новый путь в жизни, свободный от упреков, оскорблений и необходимости всегда чему-то соответствовать. Ким Хонджун — прекрасный человек, и все, кто лично с ним встречался, остались в восторге от того, с какой учтивостью, внимательностью и вежливостью он относится к своим фанатам. Люди писали, что в жизни он такой же, как на видео, и Юнхо запихивает подальше воспоминания о своей первой с ним встрече и надеется, что эта пройдет гораздо лучше. На танцполе его нельзя не заметить, потому что он высокий, и хоть стоит поодаль, чтобы не мешать другим людям, на его лицо все равно постоянно падает свет прожектора, и Ким Хонджун смотрит на него со сцены чаще, чем в любое другое место зрительного зала. Это дает Юнхо надежду, это дает Юнхо счастье, и адреналин и предвкушение расплываются по его телу, когда он выходит из здания клуба, обходя его сзади, и останавливается у стены напротив черного выхода. Он не думает ни о своей прическе, ни о своей одежде, просто улыбается широко, переполненный эмоциями после концерта, и на какие-то мгновения ему и правда кажется, что этого достаточно. Ким Хонджун вздрагивает, когда открывает дверь и видит его перед собой, но все равно выходит на улицу. Его макияж немного смазался, на носу отпечатался след от перемычки очков, а с синих волос из-за того, как сильно он вспотел, тонкими струйками по шее тянется краска. — Я заранее извиняюсь, — говорит Ким Хонджун, вздохнув, оглядывается, проверяя, не увязался ли еще кто за Юнхо. — Я очень устал, и вряд ли могу сейчас вести светскую беседу. Он и правда устал, а еще он выглядит опустошенным, безразличным, и это Юнхо, конечно, не нравится, но не настолько сильно, чтобы отказаться от своего плана. — Ничего, — говорит Юнхо. — Я понимаю. Я просто не мог упустить этого шанса, знаешь, я тебя смотрю с твоих самых первых видео. — Спасибо, наверное, — хмыкает Ким Хонджун и проводит рукой по челке, зачесывая ее назад. Потом моргает и пытается исправиться, придать лицу чуть более восторженное выражение лица. — Я тронут, правда. У меня нет ручки, но если у тебя есть, то распишусь где угодно, хоть это и не по правилам. — Нет, я… — тушуется Юнхо, понимая, что его принимают за обычного, простого фаната. — Мне не нужен автограф. Я хотел с тобой познакомиться. — О, — отвечает Ким Хонджун сдержанно, и атмосфера становится откровенно неловкой. — Прости, я… Юнхо чувствует, как он выскальзывает из его пальцев, поэтому в отчаянии соскальзывает к методам, которые надеялся больше никогда не использовать. — После такого концерта, наверное, хочется расслабиться. Твои треки меня сильно выручают, и я правда очень, очень благодарен за все, что ты делаешь. Мы можем пойти в твою гримерку, и я покажу, насколько. А потом происходит то, что происходит — ничего, и слова матери о том, что он выглядит как недоразумение, возвращаются к нему и в этот раз проникают в самое сердце. *** Ясность приходит к нему внезапно и без предупреждения. Он просто пьет кофе, сидя за барной стойкой, пока Хонджун сидит на диване перед телевизором и дремлет под какую-то дораму, а его цепь лежит на полу, даже ни к чему не привязанная. Юнхо так привык врать и обманывать, что даже с собой разучился быть честным, и только в этот момент покоя и тишины он вдруг понимает, почему чувствует себя так плохо. Это все меняет, и у него получается расправить плечи и вздохнуть полной грудью, не испытывая к себе больше такого отвращения. Юнхо чувствует странное удовлетворение, потому что, на самом деле, у него все получилось, просто он с самого начала добивался не того, чего его учила хотеть мама, пусть и ее методами. Он наблюдал за Хонджуном с самого начала его пути, и видел, когда под тяжестью публичного образа начал рушиться он настоящий. Конечно, он не захотел с ним трахаться, потому что уже тогда даже секс превратился бы в конкурс с оценками, ведь ничего не дается просто так, когда ты знаменитость, и ничего уже не принадлежит тебе полностью без того, чтобы за тобой тысячи глаз не наблюдали. Юнхо пришел к Хонджуну, когда тот уже не мог никого подпустить близко, выбрал неверный подход, и теперь ему пришлось все исправить. Хонджун долго был один, так долго, что тоже разучился смотреть внутрь себя. Юнхо стал его единственным зрителем, не заинтересованным в его притворстве, снял с него ответственность и дал побыть собой не боясь, что кто-то это увидит, со всей его темнотой, со всей его печалью, со всей его неспособностью быть счастливым. Он столького добился, но ни разу не позволил себе насладиться успехом, продолжая работать, лишь бы не задумываться о том, что все, что он делает, не имеет для него больше никакого смысла. Последний раз Юнхо решает заняться с ним сексом медленно и почти ласково. Он позволяет себе эту малость, разрешает себя побыть эгоистичным еще немного. Хонджун как будто чувствует, что что-то поменялось, потому что тоже отпускает себя, и его руки скользят по телу Юнхо не для того, чтобы сделать ему больно, а с каким-то религиозным почти восхищением. В какой-то момент Юнхо оказывается на спине, Хонджун нависает над ним, и между ними не остается никакой недосказанности, только полное принятие, и после всего, что они делали, секс в этой позе все равно ощущается по-новому интимным, и Юнхо не думает, что когда-либо чувствовал себя более уязвимым, чем сейчас, когда он обхватывает ногами Хонджуна за поясницу и притягивает к себе так близко, что слышит его дыхание. Он не влюблен в Кима Хонджуна, потому что в этом не было бы никакого смысла, но он, вероятно, по-своему его любит, иначе бы он всего этого не сделал. Он не хочет обладать им, он хочет, чтобы Ким Хонджун был счастливым, и его мама смеялась бы очень долго, если бы он с ней этими мыслями поделиться вздумал. Они лежат рядом, плечом к плечу, когда все заканчивается. У Юнхо все сжимается в груди и животе, холодит нутро, когда он приподнимается на локтях и смотрит на Хонджуна с грустной улыбкой. — Скажи мне то, что я хочу услышать, и я тебя отпущу, — говорит он, встречаясь с ним взглядом. Хонджун широко открывает глаза, когда понимает, что Юнхо не шутит, а потом в них тоже проскальзывает печаль, потому что он знает, что это значит. — Я не уйду, — отвечает Ким Хонджун спустя несколько минут, от чего Юнхо тихо смеется и встает на колени, отстегивая цепь от изголовья кровати. Так жестоко. Это, конечно, ложь, но это и правда единственное, что он хотел услышать, поэтому он выполняет свою часть сделки. — Спасибо, — говорит Юнхо. — Прости, что так вышло. Одежду я твою постирал и погладил, она в шкафу, я сейчас принесу. Я не буду говорить тебе, что делать, но как бы ты ни поступил, я и не такого заслуживаю. Он расстегивает на шее Хонджуна ошейник и откидывает его на пол, встает, идет к шкафу. — Юнхо, — зовет Хонджун, и когда он оборачивается, то видит на его лице очень грустную, нерешительную улыбку. — Я не уйду. Правда. Юнхо застывает на месте, не особо понимая, что он вообще в виду имеет. Глупости, ему точно послышалось. После всего… Он бежать должен, может, впечатав Юнхо в стену перед этим. Даже Ким Хонджун не может быть таким идиотом, чтобы добровольно с ним остаться. — Мне нравится твой дом, и я отлично отдохнул, — со странной бравадой продолжает Хонджун, садясь на его кровати и скрещивая ноги. — И я тебе за это должен, и за многое другое должен, так что. Могу я остаться? Хотелось бы выходить на работу, конечно, хоть я и боюсь представить, что меня там ждет после такого отпуска и того, что ты наделал, но все равно, я хочу дальше заниматься музыкой, может, даже с тобой. И еще много чего делать с тобой. — Это не смешно, — говорит Юнхо, сжимая в руках его футболку, но пустота в его груди все равно заполняется теплом, греет все тело, греет всю душу. — Нет, — соглашается Хонджун. — И все же? Между ними повисает тишина, и в голове Юнхо, впервые за всю его жизнь — тоже. — Мне надо подумать, а тебе — помыться, — отвечает, наконец, Юнхо, и Хонджун смеется, вставая с кровати. Оказывается, звонкий искренний смех Хонджуна — единственная награда, которая ему была нужна в этой жизни, и Юнхо чувствует себя человеком, чувствует себя целым, обретает что-то вроде нового смысла. Хонджун проходит мимо него к ванной, проезжаясь ладонью по его талии, и в этом жесте спрятано столько, от обладания до принятия, что Юнхо цепенеет от того, что все это кто-то к нему настоящему испытывает. Ошейник Хонджун не дает ему выбросить, но Юнхо не возражает против того, чтобы иногда его использовать. Он не становится другим от того, что кто-то увидел его и сознательно выбрал. Но ему — и это с ним тоже впервые — больше другим быть и не нужно.