Любовь пахла полынью

      Пока поэты описывали войну как чудовищное явление, а церковники призывали складывать головы на поле брани за правое дело, она стала для Иштвана и Эрика обыденностью. Ремеслом, в котором они добивались успеха, грамотно орудуя нужными инструментами – острыми клинками и политическими интригами.       Они занимались войной точно так же, как пастух – своими овцами, каждое утро выводящий их на пастбище; как кузнец, кующий из куска железа подковы; как кухарка, день за днем потеющая у печи. И тем не менее она не была желанной гостьей в их хрупком, созданном на обломках мирке. Они оба пытались держать ее настолько далеко, насколько это возможно в их положении, но война – дама строптивая и неистовая. Она не просто постучалась в дверь – она вынесла ее ударом ноги в железном сапоге.       В высоких кругах все чаще звучали разговоры о бесчинствах султана Баязида на Балканах и о контрмерах, которые применял король Сигизмунд, собирая под своими стягами весь христианский мир. «Рыжий лис», казалось, был единственным, кто сумел по-настоящему объединить разрозненную Европу и был готов бороться с распространяющейся османской чумой всеми возможными силами и средствами.       Это не могло не вызывать у Иштвана глубокого профессионального уважения. Для него ненависть к туркам была такой же частью личности, как высокий интеллект или чрезмерная наблюдательность. А потому человек, посвящающий себя уничтожению османских войск, сразу же получал в его глазах титул «достойного». За такого покровителя – что ревностно охранял границы государства и при этом был способен одним росчерком пера вернуть ему утраченный титул и родовые земли – Тот готов был держаться руками и зубами.       ...А потому его лицо всегда мрачнело, когда в праздных беседах титулованные панове рассуждали об османской угрозе как о забредшей в огород корове, что пожрала репу, но больше неудобств не доставила. Они запивали вином горечь очередного поражения на границах и тут же жадно потирали руки, выбирая, какое угощение утащить с богатого стола.       Эрик не раз видел, как Иштвана раздирало от бешенства, но он филигранно прятал его за дежурными улыбками и сдержанными комментариями. Тот слишком хорошо знал, какую опасность представляли османы. В конце концов, именно они оставили на его сердце незаживающую рану и сделали его тем, кем он был сейчас.       Для Эрика наблюдать это со стороны было пыткой – он не мог вмешаться в болтовню, не мог утешить своего омегу, не мог от души всыпать жирным денежным мешкам, которых собственное брюхо заботило поболе безопасности границ.       Тем временем султанское влияние только набирало мощь, и Иштван воспринимал это как личную трагедию. Оставаясь наедине со своим мальчиком, он злился, пил и грязно ругался на венгерском, потому что очередные «союзники» оказались недостаточно тверды в своих убеждениях и решились на хлипкие соглашения с Баязидом. Какие могли быть соглашения с тем, кто, подобно вспышке молнии, стремительно продвигался вглубь континента, отгрызая новые земли и не оставляя после себя ничего, кроме крови, страха и разорения?       Этих недальновидных панычей Иштван сравнивал с ягнятами, приготовленными на убой. Соглашения не покупали мира – лишь оттягивали болезненную кончину. Он не понаслышке знал это, потому что ему пришлось пережить последствия подобного союза... Он оказался единственным, кто выжил.       А потому Иштван с охотой хватался за каждую возможность замордовать турок. Пусть в последнее время их выдавалось немного – все же теперь он со своим отрядом чаще наводил порядок в отдаленных уголках Чехии, нежели бился на передовой. Однако кровь Тота начинала бурлить всякий раз, когда упоминались очередные сражения с неверными, и он с удивлением понимал, что снова жаждет впасть в этот кровавый угар...       Но это – лишь в теории. Потому что месть потеряла былую силу, да и приоритеты за последние годы сменились. Это раньше он мог загонять себя бессмысленной погоней за призраками до полного изнеможения, теперь же задался другой целью – вернуть родовой титул и сделать его щитом не только для себя, но и для тех, кто был ему близок. Его вполне устраивала служба в тылу... Но скоро и ее оказалось недостаточно.

✧ ✧ ✧

      Это был один из тех редких ленивых дней, когда заняться решительно нечем – банда пана Тота простаивала, уже разобравшись со старыми поручениями высоких лордов, но еще не получив новых. Так что, пользуясь передышкой, мужики посвятили себя повседневным заботам: тренировкам, игре в кости и живым посиделкам под чарочку холодного пива. Это было приятное мирное время, наполненное беззлобными подначками и редким умиротворением.       ...Поэтому раздавшийся от ворот детский крик стал полной неожиданностью и вмиг разорвал атмосферу безмятежного покоя на части, заставив дремавших дозорных схватиться одной рукой – за сердце, а второй – за рукоять меча.       — Пан Эрик! Пан Эрик! — надрывно визжал Вошка, влетев в едва приоткрытые ворота. Когда старший товарищ остановился, малец догнал его и всем телом врезался в чужое неподвижное бедро. Отлетел прочь, точно кожаный мячик, и упал на землю. Сил в этом тельце было как у котенка.       С глазами навыкате Вошка задыхался от волнения, и Эрик присел рядом с ним на колено. Достал свой бурдюк с водой и дал напиться, ткнув узким горлышком под его губы. Мальчик присосался как клещ, глотая быстро и жадно.       — Поспокойнее, захлебнешься, — предупредил наемник, кажется, ни капли не встревоженный чужой истерикой. Вошка от чего угодно орать мог, в прошлый раз его коза боднула, и он от дыры в собственных штанах находился под таким впечатлением, что жужжал об этом почти сутки. Эрик был уверен, что и в этот раз ничего страшного не произошло, но все же спросил: — Что случилось?       — Там на дороге, пан Эрик!.. — оторвавшись от воды, затараторил тот, — Сюда идут! Большое войско!       Парень почуял, как по спине покатились крупные мурашки, а волосы на затылке мигом встали дыбом... и тут же подорвался на ноги.       — Кто? — рявкнул он, теряя все былое спокойствие. — В каких цветах?       — Черные! И... и желтые! — отозвался Вошка. — В железе, на конях... на щитах черные птицы нарисованы! Страшные птицы!       Уже через минуту на ушах стоял весь лагерь. Люди метались по нему, точно растревоженные муравьи: хватались за оружие, судорожно натягивали доспехи прямо на голую кожу и грязно ругались, справедливо задаваясь животрепещущим вопросом: «Какого черта в глухом лесу что-то понадобилось королевской гвардии?»       Иштван, умело скрывающий за раздражением такой же первобытный страх перед неизвестным, распек паникеров от души. Он прекрасно понимал: даже будь у них время, к такому визиту никогда нельзя приготовиться по-настоящему.       — Если они захотят нас уничтожить – они это сделают, и неважно, с мечом вы будете или без! — жестко отчеканил он, перекрывая взволнованный галдеж. — Не создавайте лишнего напряжения, бросайте свои клинки! Говорить все равно буду я, ваше дело – заткнуться, не мешать и — самое главное — не провоцировать!       ...Но в момент паники люди предпочитали полагаться не на разум, а на эмоции. Те говорили им напяливать на голову шлем и до побелевших пальцев сжимать в руках древко топора. Тот не стал их одергивать. Пусть думают, что железо сбережет их от смерти, коли так сердцу было спокойнее… Но правда в том, что сейчас главным оружием, способным их спасти, был его голос.       Гул за воротами становился все громче, пока вовсе не стал оглушительным – топот копыт, ржание лошадей, лязг металла и голоса, сливавшиеся во что-то нечленораздельное. Побледневший дозорный на помосте глянул на Тота сверху вниз, исходя семью потами.       — Пане, там... там их тьма тьмущая, — проблеял он.       — Открывай ворота, — сурово приказал Иштван, принимая свой самый холодный и суровый вид. Его жутко бесило, что кто-то – пусть даже вестники самого короля – приходят топтаться в его уютно обустроенном гнезде, которое он специально спрятал в самой непроходимой глуши, но поделать с этим ничего не мог – не хватало ни мощи, ни статуса.       Эрик, не опуская ладони с навершия меча, беспокойно взглянул на своего непробиваемого омегу. Он старался оставаться таким же хладнокровным, но не получалось – сердце стучало в горле и пульсировало в висках.       — Пишта, коли чего случится, ты за меня прячься, — прошептал он, чуть склонив белобрысую голову. — Я нас выведу, обещаю...       Иштван заботы не оценил. Гневно цыкнул на альфу.       — Хватит каркать зазря! Ничего еще не случилось, мы даже не знаем зачем они здесь. Просто стой рядом и помалкивай – я сам со всем разберусь.       Эрику не оставалось ничего, кроме как подчиниться.       Ворота со скрежетом открылись и черно-желтые заполонили собой все пространство, рассредоточившись по пустому пятаку стоянки. Они въезжали как хозяева – четким шагом и с надменно приподнятыми головами. Самое ужасное – у них было на это полное право. Как и сказал Вошка, солдаты были при полном облачении: в тяжелых доспехах, на крепких конях и при оружии... Стяги Сигизмунда развевались на ветру, заставляя черных птиц буквально парить.       Мужики пана Тота боязливо попятились... и их нельзя было за это осудить. Что ни говори, даже навалившись всей гурьбой, им с такой мощью было не справиться. Неприятно было ощущать себя загнанными в ловушку зверьми в своих же владениях... Но то им – просто стыд и дискомфорт. Иштвану же все это ощущалось, как ножом по сердцу. Его словно тыкали лицом в его слабость, и это было непростительное унижение...       Вскоре воины короля расступились, пропуская вперед всадника на полностью экипированном черном коне. Это лицо, как и блестящая на солнце лысина, были знакомы Иштвану слишком хорошо, чтобы поспешить расслабиться.       Гетман его величества Маркварт фон Аулитц являлся союзником, однако он ворвался в лагерь пана Тота как захватчик, и Иштван смотрел на него внимательно, исподлобья, ощущая себя мышью в лапах хищной кошки. Разница в росте только добавляла отчуждения – он сам по себе был невысоким, а вид тяжеловесного рыцаря, да еще и на таком скакуне, делал его совсем крохотным. Иштвану пришлось задрать голову, чтобы встретить чужой взгляд. Но даже в таком положении его глаза по-прежнему блестели сталью. Это заметил и Маркварт.       — Мы с добрыми намерениями, пан Тот, не нужно волноваться, — всадник усмехнулся в усы. Дружелюбно ли? Понять сложно – тень от шлема падала на лицо, и Эрик инстинктивно придвинулся к Иштвану ближе, готовый в любой момент схватить его за шкирку и дернуть себе за спину.       Ответ Тота был вежливым, но при этом ледяным, как январское утро.       — В таком случае, я бы предпочел, чтобы вы о своем визите известили меня заранее. Ни я, ни мои люди не готовы к тому, чтобы принять столь важных гостей.       Такой тон обычно вызывал у наемников священный ужас, но гетман короля не просто так носил это звание. Фон Аулитц повидал слишком многое, чтобы смутиться недовольством пусть и выдающегося, но все еще мелкого дворянина.       — О, не беспокойтесь, мы не задержимся, — располагающе улыбнулся он. — Я принес весть: его величество король Сигизмунд Люксембургский собирает войска для похода против османского султана Баязида Молниеносного. Нам нужны люди, которые могут и умеют воевать, командовать, работать на передовой... А также те, что могут добывать информацию и саботировать неприятеля тихо и эффективно. Такие люди, как вы, пан Тот.       Эрик напрягся. Его внутреннему альфе решительно не нравилось ни это предложение, ни этот практически плотоядный взгляд королевского гетмана... Люди вокруг зашептались и загудели, пока черно-желтые рыцари продолжили наблюдать за происходящим все с тем же молчаливым гонором.       То, что Маркварт вместе с вооруженной армией пробирался через лес и буреломы чисто ради того, чтобы лично завербовать Иштвана, даже льстило... Но Тот одергивал себя, не позволяя себе ослепнуть от этой сладкой похвалы – слишком хорошо знал, что за ней кроется. Лесть часто была прелюдией – красивыми словами, которыми на сеновал заманивали наивную красотку, чтобы потом жестко над ней надругаться. Иштван знал, как это работает, потому что регулярно делал то же самое. Однако когда грязный прием попытались использовать против него... он почувствовал себя еще более униженным.       — С чего бы вам проделывать весь этот путь, чтобы завербовать одного-единственного мадьяра? — подозрительно прищурился он. Эрик подрагивал от напряжения за спиной. Чувствовал, что омега на взводе, и тяготился тем, что бессилен помочь. Фон Аулитц в ответ рассмеялся, не оскорбленный этим недоверием.       — Прошу, не скромничайте, пан Тот! Ваши таланты отмечались лордами самых разных статусов, а один из них даже похвалил ваши навыки лично королю Сигизмунду во время аудиенции. О том, как вы ловко и без лишнего шума разрешили кризис и намечавшуюся между панами междоусобицу из-за той деревеньки... Бржезовы, кажется? — он выдержал паузу, будто надеясь получить подтверждение, но Иштван глядел на него молча, плотно сжав губы. Размышлял, о каких еще его делах известно верхам... Маркварт выдохнул, и продолжил все с той же улыбкой. — Вы хороший шпион, пан Тот. Можете грамотно дознаваться и распоряжаться сведениями. Такие люди необходимы в ходе крупной кампании. Более того, вы умеете держать меч в руках, а это отличное подспорье в нашем деле. Ну и самое главное – владеете языком турок, а значит, сможете работать прямо под носом у врага.       Уголки губ Иштвана наконец-то потянулись вверх, но в этой улыбке не крылось теплоты. Он прекрасно понимал: ошейник давно был застегнут на его шее, теперь за него просто потянули... То, что происходило сейчас, было лишь вопросом времени, и не сказать, что Иштван не ждал этого с предвкушением... Просто он не хотел, чтобы это грянуло как гром среди ясного неба, тогда, когда он уже пригрелся на обустроенном местечке: нашел удобоваримую кормушку и теплую постель с человеком, которого мог бы назвать любимым... Этот хрупкий, выстраданный мир обращался пеплом на его глазах от одного только звука голоса фон Аулитца. Теперь Иштван был обязан шагнуть в самое пекло. И никто не гарантировал, что он вернется.       — Лестно. Однако на красивых словах далеко не уедешь, — заметил он, не уступая чужому авторитету. — Чтобы осуществлять работу на том же высоком уровне, мне потребуются ресурсы: люди, деньги...       — То уже не ваша головная боль, — быстро перебил Маркварт. — Все необходимое предоставят. Ваша задача на данный момент – явиться в военный лагерь и получить указания. Ну а ваши люди... что ж, они могут присоединиться как наемники за хорошее жалованье и сытные пайки. У нас никогда нет избытка в авангарде.       Открытым текстом читалось: «Ваши люди пойдут на убой», потому что выжить в первых рядах – это божественное чудо, а в Бога Иштван не верил. Он прикусил губу и нахмурился. Фон Аулитц расценил этот жест по-своему. Приятная улыбка вдруг слетела с его лица, делая то предельно серьезным.       — Напоминаю, что у вас нет права отказаться. Вы служите короне.       — Я и не собирался, — тут же рыкнул Тот, искренне уязвленный таким подозрением. Гетман моментально смягчился и снова решился умаслить главу наемников, предложив мед вместо кнута.       — Подумайте, какие перспективы это даст. Общение лично с королем! Возможно, при должном рвении и небольшой удаче вы сможете вернуть себе легитимный статус и восстановить родовое гнездо.       Маркварт безжалостно давил на самое больное — на амбиции Иштвана и вполне справедливое желание их удовлетворить. Конечно, Тот работал над этим вопросом и сейчас... но сколько еще ему придется жить по лесам и перебиваться службой у разных лордов? Сейчас же ему предлагали прямую лестницу в небо — дозволяли сразу же припасть к благородной руке того, кто одним ее мановением может решить все его проблемы и горести. К Сигизмунду.       Нужно было быть глупцом, чтобы отказаться от такого. Фон Аулитц потянул поводья, разворачивая своего мощного коня к воротам. Закованный в железо зверь тревожно забил по земле, выбивая из-под копыт комья грязи.       — Мы встали лагерем у старой плотины близ Нова-Вес. У вас есть пара дней на сборы и улаживание дел, — дежурно произнес гетман, окончательно поставив собеседника перед фактом. — Распорядитесь ими грамотно, пан Тот.       — По-другому и не умею, — отозвался Иштван и, соблюдая необходимые приличия, кратко поклонился. — Всего хорошего.       Маркварт ответил таким же сдержанным кивком, а следом, подстегнув лошадь на рысь, покинул логово бандитов. Солдаты потянулись за ним.       Армия ушла так же быстро, как и появилась, оставив после себя полный хаос: перерытую копытами площадку, осевший в воздухе запах железа и кислого пота, а также полную сумятицу в рядах разбойников. Мужики живо обсуждали, шептались и хихикали, не до конца понимая, что произошло, но радуясь тому, что до сих пор могут чувствовать голову на собственных плечах... Однако когда первый шок ослаб, многие из них уставились на Иштвана, надеясь получить ответы, которых у него не было.       На попытки выудить из себя хоть какие-то пояснения, обычно словоохотливый пан Тот сердито огрызнулся, сверкнув темными глазами.       — Вам, курвы, заняться больше нечем? Возвращайтесь к своим делам! — и тут же стремительным шагом направился в сторону своей палатки. Разгадав, что настроение у командира паршивое, разбойники прикусили языки, но один конкретный оставить все как есть не мог. Эрик метнулся вслед за ним, преследуя шаг в шаг, точно ожившая тень. И лишь когда они оба оказались в богато обставленном шатре, надежно скрывшись за тихо прошуршавшим пологом, нежно коснулся чужого плеча.       — Пишта...       Мужчина крупно вздрогнул, точно только сейчас заметил постороннее присутствие, а может, так оно и было – до того глубоко в безрадостные думы погрузился. Обернулся и требовательно, но мягко скинул руку любовника.       — Не сейчас, Эрик. Мне надо подумать, — бросил он и зашагал к рабочему столу. Привычная плавность движений сменилась резкостью, а обычно невесомая поступь варварски топтала добытые в набегах ковры, с головой выдавая его нервозность. С лицом чернее тучи Иштван замер над кипой бумаг и с какой-то обреченностью скользнул по ним пальцами. Может, размышлял, что отныне все эти пергаменты с вензелями и печатями годятся разве что для растопки…       Эрик остался стоять на пороге, так и не решившись вторгнуться в его пространство. На душе было паршиво… Потому что куда бы Иштван сейчас ни отправился мыслями, Эрик за ним последовать не мог. Оставалось лишь уступить и уйти, дабы блюсти чужой покой извне. Было от чего…       Едва выбравшись наружу, парень нос к носу столкнулся со взмыленным Коротышкой, уже готовым ворваться в шатер командира.         — Ну, что сказал? — без обиняков спросил он. — Парни волнуются, никто ни хрена не понял. Че этим ряженым надо-то было? Куда едем? Манатки-то собирать, иль чего?       — Оставьте его в покое, — тихо рыкнул Эрик, а глянув на толпящихся за спиной Коротышки особливо любопытных мужиков, гаркнул гораздо громче: — Хреново вам сказали, что ли? Или уши тугие? Идите работать, курвы! А если руки нечем занять — я сейчас быстро что-нибудь подыщу!       Зеваки загундели, но быстро рассосались, не желая связываться с любимчиком пана Тота. У этого белого пса разговор был короткий: чуть не по его – мог за меч схватиться да так наподдать, что маменька родная не узнает. Потому вскоре из большой толпы остался один лишь Коротышка. Здоровяк внимательнее глянул на Эрика и сразу понял, что тот грубостью прикрывал такое же непонимание и страх. Видел это по сведенным у переносицы светлым бровям и напряженной челюсти... А как иначе? Пацан-то на глазах рос, и Коротышка научился его читать как открытую книгу.       — Что, настолько все хуево? — доверительно похлопав по лопатке, спросил он тем же тоном, каким в прошлом из смурного мальчугана признание выбивал – отчего у него все коленки в синяках, не задирает ли его кто?.. Лишь многим позже Коротышка выяснил, что Эрик сам кого хочешь задерет, а синяки у него от того, что бьется обо все подряд и себя не бережет. С тех пор мало что изменилось.       Парень расслабился под бесхитростной тяжестью широкой ладони и печально покачал головой, напоминая того старого доброго мальца с мокрым носом и ссадинами по всему телу, каким когда-то был.       — Я не знаю, он меня выставил.       Коротышка, присвистнув, обернулся к входу в палатку, будто готов был лицо пана Тота увидеть – а там ничего, сплошной узорчатый брезент. Ну, раз уж Иштван гонит от себя свою единственную отраду, значит, дела их действительно – дрянь… Вслух об этом бандит не сказал, лишь снова хлопнул парня по спине – на сей раз намеренно сильнее, чтобы встряхнуть.       — Во дела... Ну-ну, не расстраивайся, шкет! — и тут же, ухватив пацана за шкирку, точно кутенка, потянул в сторону от ставки гетмана. — Пошли, делами займемся, как наш сиятельный пан и повелел. Может, на ристалище помашемся? Поможет голову прочистить, а заодно и потренируемся дерьмо из всяких лысых дядек выбивать…       — Да куда? — обреченно отозвался Эрик, проседая под чужой пятерней и никаких попыток выбраться не предпринимая. — Сейчас только уйдем, а к нему опять кто-нибудь ломиться начнет…       — Не начнет. Никому помирать раньше времени не хочется, — засмеялся Коротышка, и добавил спокойнее: — Да он и сам позже выйдет, коли решит что сказать. А мы тут только шумим зазря, его еще больше раздражаем… Пошли-пошли, шкет, задолжал ты мне один кулачный бой.       …И Эрик подался на уговоры, позволив себя увести. Пар действительно надо было бы выпустить, а кривая рожа старшего товарища – такая же безволосая, как блестящий затылок Маркварта – для этого идеально подходила.

✧ ✧ ✧

      Минул час, два, три… Иштван так и не вышел к беспокойным людям. Он пропустил обед; не показался и к вечеру, пока наемники собирались у костра, чтобы получить свою порцию похлебки и кружку кислого пива; оставался внутри, даже когда солнце практически укатилось за горизонт, а первые звезды ярким жемчугом рассыпались по небосводу.       Настала пора тушения огней, и тогда Эрик уже не выдержал. Первые наемники отправлялись ко сну, но он знал, что не сможет так же легко и просто утонуть в забытьи до следующего утра – его сердце слишком болело, а мысли постоянно обращались к Иштвану... Из-под полога дорогого шатра все еще выбивалась полоска желтого света, поэтому, пренебрегая запретом, Эрик решился навестить его. Как говорится, коли зверь не идет на ловца, то ловец сам спускается в логово к зверю.       Перед визитом он заглянул на кухню. Наверняка Иштван весь день провел голодным, перебиваясь только тем, что оставалось в стеклянной вазочке на его столе – в прошлый раз там лежали пара груш да кисть подсохшего винограда. Эрик растолкал задремавшего Микеша и заставил подогреть оставленную для пана порцию ужина, за которой тот так и не явился. Сегодня повар потушил потроха с овощами, и вышло довольно сносно. Захватив с тарелкой еще и кувшин венгерского вина из бочки, парень направился к своей цели.       Оказавшись у входа в чужую обитель, отогнул полог и осторожно зашел внутрь, обозначив себя тихим покашливанием. Иштван, сгорбившийся у стола, заваленного картами, документами и – внезапно – открытым сундучком с грошами, кивнул ему не глядя, дозволяя пройти. Эрик приблизился к чужому рабочему месту и едва-едва вычленил свободный уголок для позднего ужина. Приткнул средь пергаментов миску и сосуд, страшась как бы чего не запачкать... Пан Тот молчал. Он даже не поднял глаз на гостя, с сосредоточенным видом сверяя бумаги с записями о выплатах…       — Пишта, — выдохнул Эрик, и не думая отправляться восвояси, — может, ты объяснишь, что происходит?       Иштван наконец-то оторвал взгляд от плотного столбца цифр, посмотрел на своего встревоженного, но решительного мальчика, и что-то внутри его янтарных глаз неуловимо смягчилось... Мужчина с горечью покачал головой, откладывая исписанную бумагу на стол.       — Что тебе сказать, мой милый? Король Сигизмунд собирает войска, чтобы пойти крестовым походом на турок. Маркварт ясно дал понять, что ему понадобятся мои способности, так что я не имею права отказаться. Банда распущена – в ближайшие дни я выплачу всем жолд и выслугу, как причитается. Осталось лишь все подсчитать...       Он снова глянул на сухие числа, будто желал обнаружить там что-то новое, а у Эрика внутри что-то с жутчайшим грохотом оборвалось. Оторопев от новостей, он произнес одними губами:       — Как «распущена»?..       Иштван снова взглянул на него снизу вверх. В дрожащих огоньках свечей тени плясали на его лице. Воздух полнился запахом теплого воска, полыни и едва заметной омежьей сладостью. На столе остывала ароматная похлебка старика Микеша – к ней никто не спешил притрагиваться. Во рту было горько от подкатившей к горлу желчи… Все казалось Эрику нереальным. Это был сон. Дурной сон.       Губы Иштвана изломились в жестокой, горькой… но при этом такой нежной и успокаивающей улыбке, что парню физически стало нечем дышать.       — А вот так, мой мальчик. Оставив банду при себе, я обреку вас на смерть. Ты слышал этого лысого пня: последуете за мной – вас загребут в авангард, а там такая мясорубка, что остается только сдохнуть. Мне плевать на остальных, пусть своим ходом отправляются, коли старуха с косой их поманит, но ты... Тебе там делать нечего, — обрубил он, и прежде чем шокированный альфа успел хоть что-то возразить, продолжил ровно, как само собой разумеющееся, словно и не посмертную волю излагал. — Я оставлю тебе свои деньги, лошадь... В общем-то, все ценное, что у меня есть. Можешь распоряжаться этим по своему усмотрению, но не трать все за раз. Всегда держи немного грошей на черный день. Время неспокойное, никогда не знаешь, что нагрянет...       — Ты не берешь меня с собой? — едва слышно прошептал Эрик. Оглушенный горем, он стоял перед человеком, что значил для него весь мир, а тот так легко и буднично... отказывался от него. Сердце в груди разрывалось от боли.       Иштван покачал головой, беспокойно потерев ладони. Глаза опять отвел, обратив внимание на безопасную сухость цифр в документах. Будто тяжело ему было на своего любимого мальчика смотреть.       — Я пойду один. Буду шпионить и командовать. Мне дадут под управление часть людей. Не самых лучших, подозреваю... но я справлялся и с меньшим.       — А Коротышка? — потерянно обронил Эрик. Тот пожал плечами.       — Пока осядет где-нибудь здесь. Нова-Вес – неплохой вариант, там можно найти жилье и работу на первое время, — ответил он, прежде чем вновь обратиться взором к собеседнику. На дне его темных зрачков колыхалась маслянистая печаль. — Я надеюсь, что вы будете держаться вместе. Дождетесь момента, когда я вернусь и начну собирать шайку заново. Кто еще будет терпеть мою кислую рожу так же, как вы?       — Не придется дожидаться, — ультимативно припечатал Эрик, грозно уставившись на Иштвана исподлобья, — потому что я пойду с тобой.       — Мальчик мой... — устало вздохнул Тот, заранее зная, что не сможет переубедить настырного мальчишку, даже если вывернется перед ним наизнанку, но не оставляя попыток это сделать. — Ну зачем? Я вынужден следовать за Сигизмундом, потому что это приказ от короля Венгрии. Моего короля. И я должен служить ему. Ты же не скован никакими клятвами. И мне будет легче, если ты...        — Это не обсуждается, Пишта, — жестко оборвал альфа с рычанием в голосе. Может, кто другой бы его и испугался – крупного, нависшего сверху, как скала, да только Иштван в нем не грозного воина видел, а отчаявшегося мальчишку, у которого из рук самое дорогое вырывали. — Куда ты идешь – иду и я.       — Ну зачем меня своей преданностью мучаешь? Для чего тебе этот риск, Эрик? — Иштван снова попытался достучаться до парня через мягкость, не хотелось ему ультиматумами парня давить. — Ты можешь дождаться меня здесь вместе с Коротышкой. За меня не нужно волноваться. Я – тертый калач и иду туда не для того, чтобы умереть. Наоборот, вернусь даже лучше, чем был – с титулом, с землей, с золотом... Отыщу тебя, и мы снова продолжим...       — Я. Иду. — процедил юный альфа, глухой ко всем доводам. Его руки дрожали. Старший омега отрицательно покачал головой, прежде чем спокойным, но не терпящим возражений тоном выдать самые страшные слова:       — Нет, не идешь. Я запрещаю.       Привычный мир Эрика только что окончательно разлетелся на осколки. Он зажевал губу, чтобы не закричать от боли, а его глаза наполнились горячими слезами. Он – взрослый мощный альфа, макушкой едва не задевающий потолок и в плечах косая сажень – снова чувствовал себя маленьким ребенком, которого опять бросают. Ему было стыдно и горько, но он мало что мог сделать. Лицо Эрика исказилось в муке, изо рта вырвался недостойный мужчины всхлип... Иштван не разозлился, не отвернул голову в отвращении. Наоборот – протянул руки и, обхватив парня за талию, потянул на себя, чтобы усадить на свои колени. Вялая попытка посопротивляться закончилась полной капитуляцией. Эрик был тяжелее и выше, но Иштван держал его как маленького мальчика.       — Ну-ну, все, не расстраивайся, мой хороший, — проворковал Тот, прижимая его голову к своей шее, где пряно-сладкий запах омеги ощущался даже сквозь горькую полынь. — Все нормально. Никто не помер. И не помрет. Нечего сырость разводить.       — Тогда какого рожна ты прощаешься? — просипел тот с рыком, отчаянно вжимаясь мокрым носом в чужую запаховую железу. — Я тебя не отпущу, слышишь? Что хочешь делай, Пишта, я пойду следом...       — Тш! Тихо, все, — отрывисто шикнул Иштван и подбросил бедра, чтобы Эрика встряхнуть и поближе к себе придвинуть. Прижал плотно, покачал в своих объятиях, точно неразумного мальца. Унизительно... и, черт возьми, так хорошо! Так тепло, так безопасно было в этих руках... Эрик твердо рыкнул, пытаясь злиться, но вышел лишь жалобный отрывистый вздох.       — Я пойду с тобой! — с надрывом объявил он, снова пытаясь продавить чужую волю...       — Нет, я не разрешаю, — спокойно отозвался Иштван, а затем приподнял чужое лицо за подбородок и с щемящей нежностью поцеловал в губы. Успокаивал, как умел – своим запахом, нежностью, трепетной лаской... И мгновенно тем когти зверя обломал, что в душе альфы голову поднимал да зубы страшно скалил. Эрик замер, но следом ответил так пылко, отчаянно и страстно, словно территорию метил. Иштван позволил терзать себя. Все, лишь бы наивное и преданное сердце его милого мальчика больше не болело…       Поцелуй отдавался на языке привкусом соли.

✧ ✧ ✧

      Новость о роспуске банды мужики приняли не то чтобы спокойно... Как только она прозвучала в стылом утреннем воздухе раскатом грома, у лагерного костра стало оглушительно тихо. Но лишь на миг. Потом пространство разорвало от гвалта мужских голосов. Люди недоумевали, требовали и удручались, а их лица перекашивались в такой дикой мешанине чувств, что у Эрика, стоящего за правым плечом пана Тота, рябило в глазах.       — Рты позакрывали! — гаркнул Иштван своим властным тоном, мигом придушив несмолкаемый шум. Пусть теперь и бывший, а командир все же уважаемый: никак не получилось бы резко перестать его слушаться – тело само реагировало на этот голос, заставляя голову склоняться, а колени подкашиваться. — Поверьте, мне тоже это не в радость, но так надо. И это не обсуждается. Что с меня причитается – вы получите к обеду, расчет уже готов. Ну а что с вами дальше будет – уже не моя головная боль. Останетесь ли вы здесь, подадитесь ли в ставку королевского гетмана или просто разойдетесь по домам – дело ваше. Спасибо за службу, но все когда-то заканчивается.       На это возразить было уже нечего... Пусть воздух загустел от обиды, недоумения и злости, но когда Иштван спокойно прошел мимо людей с подчеркнуто холодным выражением лица, гордо держа голову, никто ему вслед не плюнул и на вилы поднять не предложил… И хорошо, потому что Эрик, следующий за Тотом мрачной тенью, все это время крепко руку на эфесе меча держал.       Мужики ворчали, бранились и грустили, но им ничего не оставалось, кроме как принять неизбежное: прежние стабильные деньки с непыльной работенкой и сносным довольствием – остались в прошлом.       За завтраком кусок в горло не лез, а разговоров только и было о том, стоит ли сразу покидать хорошо обустроенный лагерь, или дать себе передышку, прежде чем искать новое место, куда можно будет приткнуться. Мужики бесконечно мусолили то, что произошло, делились планами и пытались сколотиться в новые группы, да только никак не могли определиться с лидером – никто тем же уровнем уважения, как Иштван, не обладал... Ему самому, кстати, тоже косточки перемывали с превеликим удовольствием.       В целом, настроения разные гуляли. От циничных:       — Да ясно с ним все, получил повышение, а нас как старых псов – на дорогу... Мол, нате пару грошей на жрачку и с глаз долой!       До вполне здравых:       — Вы что, не поняли, к чему все это, парни? Пан жеж так нас спасает. Ежели бы сказал увязаться за ним – мы бы увязались, да токмо слышали вы того лысого генерала – в первых рядах бы нас бросили на турецкие копья... Не знаю, как вы, а я подыхать на чужой войне не хочу.       А кто-то, как пан Тот и предсказывал, сам был готов прокрутить себя через жернова истории, ради идеи или сытного пайка да горстки серебряных монет:       — А я эту нехристь не боюсь! — кто-то рьяно сплюнул у ворот, ведя под уздцы беспокойную лошадь. — Турки эти – дикари и безбожники, их за благо резать как поросей. Коли наш пан открестился от нас, я сам на передовую пойду как солдат и защитник веры. Увидим еще, кому не повезет!..       Нелестными словами оставшиеся без покровительства разбойники обласкивали и приближенных командира. Эрику, как первому лицу после Иштвана, доставалось особенно смачно. Теперь, когда иерархии уже не существовало, завистники не чурались трепать своими грязными языками, не боясь получить за это плетей или – того хуже – кинжал под бок.       — Заметил, как Тот выкормыша своего у сиськи своей держит, даже сейчас?.. Ну, понятно, конечно. Эрик-то вечно был свет в оконце, а мы так – пыль под сапогами… — с нескрываемой обидой уколол Радим, натачивая лезвие своего охотничьего секача. Ему предстояла опасная и длинная дорога... В никуда. Эта утренняя весть от пана вышибла у парня последнюю опору из-под ног.       — Да прикуси ты! Тама такого понамешано, лучше не соваться… — шикнул на него старик Петр, занятый теми же самыми хлопотами, другое дело, что его оружие – лук да стрелы. Радим голову поднял, брови нахмурив.       — И чего же понамешано?       — Ничего, — сплюнул мужчина, боязливо глазами в сторону роскошного панского шатра сверкнув. Минуло много лет с тех пор, как болтунам обещали язык за досужие сплетни об Иштване и его «сынишке» вырвать, а токмо страх под кожей еще жил... — Коли ты с нами только два года, тебе оно и знать не нужно, а я на рейде был, когда Эрика подобрали, и видел, что юнец сотворить с капитаном может и с теми, кто на капитана пасть разевает… Такого зверя лучше при себе держать, ибо когда он супротив – это беда для всех.       Радим фыркнул и вернулся к своим делам. Достал его этот туман, что вокруг верхушки вился, вечно старожилы чего-то не договаривали и будто знали больше остальных... но ему хватало ума, чтобы в чужие тайны не соваться. Одно было очевидно: Эрик в любимцах ходит, так что и доспехи лучшие – у него, и похлебки ему в миску льют пожирнее да погуще. И теперь вот, у Радима – мир рухнул, а этому – хоть бы хны, его-то так не бросят, и денег дадут, и без дела не оставят... Чертова счастливая псина.       …Не знал Радим, какие на самом деле бури бушевали в чужой душе, и унять их не мог ни вкусный паек, ни звон серебряных грошей... Особливо когда этот «баловень судьбы» на колени вставал перед рыдающим мальчонкой, чтобы обнять его в первый и последний раз, и с теплом попрощаться:       — Вошка, не реви. Те, кто много плачут, медленнее растут.       — Так, вы потому такой огромный, пан Эрик, — шмыгая носом, спросил тот, своими тонкими пальчиками отчаянно цепляясь за плечи наставника, — потому что не плачете?       — Да, — соврал тот, ощущая, как першит в глотке от этой лжи. Лишь несколько часов назад он беспомощно расклеился в руках Иштвана и до сих пор себя окончательно не собрал... — Я никогда не плачу. И ты не плачь. Все будет хорошо.       В это увещевание и самому не верилось. Когда он отпустил Вошку, тот, все так же слезами заливаясь, вцепился в ногу расстроенного отца. Куда им обоим теперь деваться? Через всю Чехию – домой, обратно, к матери и бесконечным братьям-сестрам... Кончились приключения. Осталась лишь нищая серая рутина... Та самая, из которой Эрика когда-то вырвал лязг секачей в родной деревне и прекрасный пан в дорогих одеждах, пахнущий пряной сладостью...       …Но если в одном краю лагеря было печальное прощание, в другом – назревал конфликт. Коротышку костерили чуть менее охотно, он все же к народу ближе был, да только и его, как еще одну руку командира, в стороне не оставили. И ежели про Иштвана и Эрика говаривали вполголоса, чтобы, не дай бог, не те уши услышали и возмездие не воздали... то с Коротышкой было все проще – ему мужики претензии могли швырнуть прямо в лицо. Единственное, тут быть готовым надобно, что тот подобной дерзости не стерпит и в обиду себя не даст.       — А ты что, Коротышка, тоже хвостом за паном вяжешься, как и щенок его? — крамольно начал один из разбойников, почуявший свою силу после чарочки самогона, припрятанного на черный день (который, видимо, уже настал). — Тьфу, блядь! Видно теперь к кому отношение особое было. Почитай и добычу неверно делили, а? И теперь без защиты не остаетесь, тащит вас с собой мадьяр... За что это такие почести? Пятки ему лижете, али чего повыше?..       Приученный к жесткому ответу на очевидные подначки, Коротышка оскалился, да только в том не читалось гнева – сплошная злая ирония, что била порой даже сильнее, чем кулаки.       — Ебло завали, Ченек! — рявкнул он. — То что с Тотом едем – это потому, что надо мозги в башке иметь, а не в заднице! Служил бы ты ему хорошо, а не со свиньями в загонах сношался, так тоже бы сейчас с паном поехал. Кто ж виноват, что он идиотов рядом не терпит, а ты – идиот образцовый.       Свидетели этой ссоры загоготали вокруг от упоминания давнего грешка своего товарища. Ченек же вспыхнул, как факел, от стыда и злости.       — Да какие свиньи!... — возмутился он и, сам себя закапывая, попытался объясниться, что вызвало еще больший взрыв хохота: — Было-то один раз! И тот – по пьяни!

✧ ✧ ✧

      Получив расчет к середине дня, часть бандитов разошлась искать лучшую долю, а другая решила задержаться в опустевшем лагере и предаться скорбному пьянству. В ход пошло все, что еще оставалось в деревянных бочках, припрятанных в закромах панского погреба.       К тому моменту кони Иштвана, Эрика и Коротышки уже были оседланы и навьючены ценными вещами, которые не хотелось оставлять на поругание бывшим сослуживцам. Жаль, с собой не получалось забрать все накопленное за эти годы... На это потребовалась бы пара обозов и целый караван вьючных животных, но главное – место, где потом все это можно было бы укрыть. Такой роскоши у пана Тота не было… Пока что.       Ему тяжело давалось прощание со своим обжитым углом. Это был его дом – его гнездо – где каждый предмет знал свое место, а любая мелочь служила его удобству. Теперь Иштван был вынужден срываться в неизвестность, бросая каждое выстраданное свидетельство своего достатка; покидать пространство, которое он обустраивал с любовью, стремясь создать уют, даже если его расшитый узорами шатер стоял на колючей подстилке в глухом лесу или в холодной слякоти низин.       ...Теперь все это оставалось здесь. Бесхозное, брошенное, лишнее.       Эрик помогал собирать вещи: складывал дорогие наряды, которые Иштван пожелал забрать с собой; паковал в дорожный сундучок безделицы из серебра и золота, которыми сюзерены одаривали пана за верную службу. В одну из сумок даже припрятал бутылку выдержанного венгерского вина, надеясь, что еще успеется испить его в более спокойной обстановке...       Иштван находился рядом и распоряжался, указывая, что брать, а что – оставить. С тоской глядел на огромную стопку книг, понимая, что увезти ее с собой не получится; ну, разве что одну – самую маленькую, в затертой обложке из черной кожи – «Секрет секретов». По юности это был его главный и любимый настольный трактат. Он знал его наизусть и считал своим талисманом, а потому сунул книжку глубоко внутрь сумы. Это был лишь крохотный осколок его некогда впечатляющей библиотеки, но Тот надеялся: когда-нибудь с него же он начнет собирать новую.       Он тяжело вздохнул, когда его взор обратился к вываленным из сундуков нарядам из парчи и бархата. Мысленно мирился с тем, что надеть их снова уже не удастся – там, куда он едет, такой лоск без надобности. Там он должен был стать скрытным и неприметным – идеальным разведчиком и безупречной ищейкой, что орудует в тени. Однако самое тяжелое его прощание было не с бумагой в переплете и вычурным тряпьем, а с вещью, которая была сердцем его личных владений...       С обливающимся кровью сердцем Эрик проследил, как Иштван провел рукой по гладкой лакированной поверхности своего рабочего стола. Тяжелый, из мореного дуба, с резными ножками в виде скалящихся львов. Это был давнишний подарок какого-то важного польского купца за помощь с устранением разбойничьего логова. Иштван любил этот стол: за ним рождались его самые удачные и дерзкие планы. Этот деревянный здоровяк помнил и деловые встречи, и уютные уединенные вечера с вином и легким смехом; помнил жгучие споры, досадные ссоры и тихие примирения... А в особо хорошие деньки его поверхность нагревалась от тепла омеги, что оказывался на нем в самых бесстыдных позах. Эта вещь пережила не один переезд, но теперь везти ее было некуда. Да и пристроить в достойные руки времени уже не оставалось. Иштван лишь надеялся, что мужики не изрубят его на дрова, а догадаются хотя бы заложить за щедрую горсть монет.       Остались позади и сундуки с кованой окантовкой, и массивное стальное зеркало, и кровать с тяжелым балдахином, которая, может, уже сегодня вечером приютит нового постояльца из числа тех, кто остался – того самого, что окажется проворнее и злее остальных, чтобы занять это место.       Все, что смогли – погрузили на лошадей, но уезжали все равно налегке. За спиной оставался не просто лагерь с его укреплениями и суровыми обитателями – в туман уходила целая жизнь. Местами размеренная, местами тревожная, но по-своему простая... Теперь – Эрик был уверен – ничего «простого» уже не будет. Их длинная история, втиснутая в несколько переметных сум, мерно постукивала по бокам лошадей в такт рысце. Впереди была неизвестность.

✧ ✧ ✧

      Дорога до Нова-Вес занимала около четырех часов. Это было мирное и опрятное местечко с каменной ратушей, собственной крохотной церквушкой и небольшим рынком, куда время от времени хаживали даже знатные торговцы. Именно здесь Иштван и решил оставить своих спутников, предоставив им шанс на нормальную жизнь. Сам же планировал в поселении только заночевать, чтобы уже к обеду следующего дня прибыть к ставке гетмана Маркварта и присоединиться к армии Сигизмунда.       Когда они отошли от лагеря на версту, их догнал запыхавшийся Удо на своей старенькой кобылке. Оказалось, ему в ту же сторону ехать надобно, а вчетвером оно «как-то поспокойнее и побезопаснее будет, да, мужики?». Новый член их крохотного отряда немного разбавил унылую атмосферу, с которой Коротышка – в одно рыло пытавшийся растормошить то угрюмого Эрика, то подчеркнуто холодного Иштвана – не справлялся. На пару они начали судачить о бывших товарищах, спорить о выпивке и гоготать над сальными шуточками, и, как ни странно, от этого даже у командира с его правой рукой лица поразгладились да взгляды потеплели...       …Но потом, у развилки близ Нова-Вес, Удо откланялся. Где-то в этих краях жила его троюродная тетка, у которой он как раз планировал схорониться.       — Пан Тот, удачи вам в походе. Пусть верен будет ваш клинок, а стрелы турок летят мимо, — попрощался он, уважительно склонив голову перед Иштваном, а к Эрику и Коротышке обратился уже попроще, по-свойски: — А вы, парни, заходите как-нибудь к старой знахарке Перхте, угощу вас домашним самогоном. Да и ежели дельце какое нарисуется, али просто тоска возьмет – меня не забывайте. Искать знаете где – тут до Нова-Вес рукой подать. А я уж в ближайшее время никуда боле не поеду. Осяду на годик-другой…       Простились. Мужчины пожелали приятелю удачи да взглядом проводили до тех пор, пока Удо не свернул кобылку на вытоптанную тропку, которая вела в сторону деревеньки углежогов – та коптила густым дымом где-то на горизонте. После продолжили путь втроем: Коротышка, Иштван и Эрик.       По приезде в Нова-Вес троица остановилась на самом большом постоялом дворе, где всем заправлял немолодой, но крепкий корчмарь с пышными усами, доброй улыбкой и руками силача. Иштван долго беседовал с ним: прислушивался, присматривался, анализировал... А позже, убедившись, что человек без двойного дна, снял сразу две комнатки: маленькую каморку с лежанкой – всего на сутки; и большую горницу с двумя кроватями, мебелью и широким окном – на целый год, уплатив вперед. Первую – для себя, чтобы ночью перекантоваться, вторую – для Эрика и Коротышки, дабы жилось им тут как у Христа за пазухой, пока он сам будет берега Дуная сапогами топтать да турецкую гадину бить... Ну а ежели года не хватит, то найдутся у парней сбережения, чтобы с этим разобраться.       Вечером они обустраивались в новом жилье, заполняя его собой. И как ни парадоксально, несмотря на то, что Иштван должен был провести здесь лишь день, его след был самым большим. Коротышка, запыхавшись, втащил в комнату тяжелые тюки, а в них – самая богатая одежка пана Тота: шапероны из дорогого сукна (среди которых завалялся и тот, что Эрик дарил ему в прошлом), подбитые шелком гамбезоны, расшитые узорами рубашки и добротные сапоги. Меж сложенной тканью пряталась драгоценная утварь: кубки и блюдца из чистого серебра. Все это стоило целое состояние, и Иштван открыто намекал, что в случае чего Коротышка и Эрик вольны это добро заложить.       Он отдавал им все, что так долго наживал и берег... И это пугающе походило на немое завещание. Наследство.       Как только с вещами было покончено, Иштван резко выдохнул и хлопнул себя по бокам, натянув на губы ободряющую улыбку, вот только та выглядела так же неестественно, как румянец на щеках покойника.       — Ну, вот и все, теперь вы тут – полноправные хозяева! — торжественно объявил он, окидывая взглядом выкупленные владения. Нравилось ему то, что он видел: сам бы так жил, коли на чужом месте оказался, а значит, как смог – лучшим своих близких обеспечил. Не бросил их в неизвестности, а обустроил им безопасный уголок, где будет спокойно, тепло и неголодно.       Не разделяя радости, Эрик хмуро посмотрел на омегу исподлобья, ни единый мускул не дрогнул на его лице. Улыбаться не хотелось, быть благодарным – тоже. Рыдать и злиться – еще куда ни шло... Поймав на себе его взгляд, Иштван улыбнулся еще шире, но с тем же его глаза сделались только печальнее.       — Мальчик мой, — проворковал он, кивнув на дверь, — будь добр, принеси чего-нибудь горячительного горло промочить.       Эрик стрельнул глазами на пузатую бутылку венгерского вина, которую еще утром успел припрятать в сумках. Та гордо стояла на столе едва ли на расстоянии вытянутой руки от самого Пишты.       — Вон же, — указал альфа и приподнялся на ноги, готовый разлить терпкий кармин по металлическим кубкам, раз уж его омега не хотел делать этого самостоятельно... Те как раз примостились рядышком, поблескивая в неверном свете свечей серебряными боками. Однако Иштван тут же живо замотал головой.       — Нет-нет, не хочу вино, — припечатал он, и это звучало так же фальшиво, как «я не хочу назад свои земли в Банате», а следом снова кивнул на дверь. — Принеси чего-нибудь послаще. Может, медовухи? Корчмарь говорил, она у него лучшая в округе. Хочу попробовать.       Эрик на мгновение замер от четкого осознания того, что его пану не пить хочется, а отослать его куда подальше, чтобы с Коротышкой о чем-то тайно переговорить. Кислая, жгучая обида поднялась в груди волной от этого очевидного приема, которым Иштван думал его провести, точно неразумного ребенка. Тот выдумывал сложные схемы и гениальные интриги, но для Эрика приготовил этот нелепый детский «крючок», ожидая, что тот купится... Унизительно.       И пусть челюсть парня напряглась, а внутри все заклокотало от негодования, он не подал вида и вслух Иштвана не обличил. Прекрасно понял: Тот оставил изощренные методы обмана не потому, что внезапно поглупел и не оттого, что считал Эрика круглым дураком... Просто он истощился за этот долгий напряженный день и хотел теперь лишь одного – заставить Эрика – свое израненное сердце – уйти и дать ему закончить. Вся его поза и выражение лица говорили: «Просто послушай меня, ладно?»       Эрик кратко кивнул, мол: «Ладно», и за дверь вышел... Да только до конца не закрыл – крохотную щелку оставил, через которую слышно было больше, чем видно. А следом сымитировал свой уход: спустился по лестнице на несколько ступеней. Там, привалившись к стеночке, быстро разулся и обратно прокрался уже босиком, чтобы уши погреть.       Иштван не был бы самим собой, если бы так просто выдал свои секреты, даже когда главная опасность миновала. Он подошел к Коротышке практически вплотную – здоровяку пришлось ощутимо сложиться, чтобы находиться с ним на одном уровне – и заговорил так быстро и тихо, что единственным, что долетало до ушей Эрика, были неразборчивые звуки любимого голоса. Здоровяк слушал командира с серьезным выражением лица: где-то кивал, где-то вскидывал брови, а в конце и вовсе взглянул на пана с недоумением. При этом не возражал, не спорил, вообще ничего не говорил... А потом они перешли к действиям.       Через узкую полоску пространства, зажатую между косяком и дверью, парень заметил, как Тот выудил из-за пазухи свой плотно забитый деньгами кошель и принялся его нещадно потрошить. Коротышка неловко вжал шею в свои мощные плечи, вякнул одно-единственное: «Да брось, пан, не надо», а потом все равно всученные ему деньги взял. Эрика словно ударили по голове, а внутри вскипела черная обида, граничащая с ненавистью... Ни на кого конкретно, на ситуацию в целом. Он отчего-то сразу понял, за что Иштван заплатил этому увальню – за его собственную шкуру.       — Да чего ты так переживаешь, пан? — наконец-то Коротышка заговорил нормальным голосом и спрятал за пазуху полученное серебро. — Обещался же, что присмотрю, значит – присмотрю. Чай он и мне не чужой. Сколько он уже с нами? Столько не живут. Семья, считай, пусть и заноза в заднице.       — Смотри мне, — жестко рыкнул Иштван и пальцем пригрозил, — головой за него отвечаешь.       Коротышка усмехнулся и крепко, по-свойски похлопал беспокойного мужчину по плечу тяжелой лапищей.       — Да ладно тебе, Иштван, — отмахнулся он с задорным оскалом, явно бахвальной уверенностью стараясь собеседника успокоить. — Ты ж меня знаешь! Я свое слово держу. Мальца не брошу. Главное только, чтобы сам не убег, а то он резвый, как черт, в которого святой водой плеснули, когда речь о тебе заходит!       — Не убежит, — припечатал Тот и продолжил, зашипев, как потревоженная гадюка под камнем. — А ежели убежит, или с ним чего случится, я как вернусь – три шкуры с тебя спущу. Понял?       Коротышка этой красочной угрозы не испугался, хотя вполне допускал, что она реальна. Иштван же с пацана пылинки сдувал, хоть в том и не признавался, а значит, того же требовал и от новой «няньки». Ну... в жопу дуть Коротышка не обещался, но проследить, чтобы буйный альфа себе шею случайно где-нибудь не свернул – это запросто.       Так что здоровяк хохотнул и снова Тота ладонью по плечу приложил – смачно так, с удовольствием, отчего сердитый омега едва не присел. Но в том агрессии не было, лишь обычная разбойничья подначка.       — Как же не понять, пан! — гаркнул он и закончил гораздо тише, смяв пальцами плотную ткань расписного акетона. — Не боись, справимся мы тут. А ты там, главное, себя береги. И обратно воротайся, хорошо?       Эрик стоял в тени коридора, ощущая, как студеный вечерний воздух кусает его за голые пятки, и хотел удавиться от стыда и собственной беспомощности. Неважно, что он выше Иштвана на голову, а Коротышку в росте уже догоняет... Плевать, что уверенно держит меч, грязной работы не боится и в постель со своим омегой ложится, напором выбивая из него весь дух... Для Тота он – не воин, не защитник, не любовник и не равный партнер. Он – все еще глупый ребенок, с которым нужно нянькаться.       ...От этой простой истины стало горько. Чувство несправедливости так сильно сдавило грудь, что Эрик оскалился в пустоту, готовый растерзать врага... Да только что поделать, если враг невидимый и состоит из чужих страхов? Иштван не то чтобы не доверял ему – доверял на самом деле, и во многом... но при этом так сильно за него боялся, что предпочитал низводить сложного преданного альфу до неразумного ребенка, который не выживет без защиты. Это Эрика убивало.       Кипя от ярости, он заставил себя отлипнуть от двери и вернуться к позабытой обувке. Быстро натянув кожаные туфли, сбежал на первый этаж оживленной корчмы, перескакивая через две ступени разом. Там Эрика встретил громкий треп хмельных батраков, стук игральных костей на деревянных досках и хохот девок, надеющихся повыгоднее скоротать ночь. Эти люди просто жили, не обремененные ни воинским долгом, ни службой короне, ни турками, выстраивающими войска на границах...       Мимо пронеслась груженная посудой разносчица в засаленном переднике, обдав его запахом трав, тушеного мяса, кислого пива и пота... При всем желании Эрик не успел бы схватить ее, так что пришлось идти дальше и разыскивать корчмаря, чтобы добыть наконец-то эту чертову медовуху.       Тот нашелся быстро – сложив руки на груди, подпирал собой мазаную стенку и окидывал бдительным взглядом свои шумные владения. Заметив приближение нового постояльца, мужик расплылся в дружелюбной улыбке... А Эрик невольно сжал ладони в кулаки, до того его сейчас все бесило.       Конечно, просто получить заказ, вложив грош в чужую руку, оказалось невозможно. Корчмарь вручил гостю пустой серебряный кувшин и потянул за собой под локоть в холодный темный погребок, дабы специально для дорогих гостей вскрыть новый бочонок.       — Моя медовуха – лучшая в округе, а все потому, что я долго выдерживаю ее в ольховых бочках и добавляю немного яблочного сока, — пел он, нахваливая свой напиток, а Эрик, скрепя зубы, пропускал эту болтовню мимо ушей. Не хотелось ему ни «мягкой сладости», ни «плодовой кислинки», ни «терпкого послевкусия на языке». Внутри все продолжало клокотать от подслушанного разговора... И только хуже стало, когда этот боров решил окончательно раздразнить гусей, устроив мальчишке завуалированный под беседу допрос.       — Так ты с папкой сюда приехал? — спросил он будто невзначай, откупоривая тугую пробку, а Эрик разом замер. Медленно поднял на хозяина глаза, а взор был до того ледяной, что в и без того холодном помещении температура пуще прежнего упала. Какого дьявола?       Сердце рвалось от досады, разочарования и злости, потому что, несмотря на все, что он делал для Иштвана – на все то беспрекословное служение и дикую страсть, что они делили на двоих за закрытыми дверьми – для самого Тота и для всех остальных Эрик все еще оставался щенком. Детенышем. Приблудой.       «Может он и корчмарю за меня заплатил, чтобы тот приглядывал?» – пронеслась в голове ядовитая мысль, и от нее волосы на затылке встали дыбом. Губы мальчишки растянулись в страшном оскале, и он выцедил сквозь зубы:       — Не папка он мне.       Хозяин заведения был не из пугливых – порой даже в пьяные драки влезать не страшился, лишь бы посетители друг друга не переубивали, а потому попытка мальца показать характер его не впечатлила. Однако смену настроения он зафиксировал мгновенно, и хотя продолжил улыбаться — из глаз вся былая мягкость ушла, сделав взгляд пристальным и неподвижным.       — А кто тогда? — спросил он плоско, и Эрик осекся. Вся спесь встала в горле колючим комом.       Юношеская ярость бурлила в груди. Внутренний глупый зверь поднимал голову, требуя утвердиться — вывалить на корчмаря страшную правду, выпалить ее так, чтобы она раздалась в узеньком пространстве выстрелом пищали, пусть даже это убьет их обоих!.. Но воспитанный Иштваном разум и осторожность оказались сильнее низменного инстинкта. На Тота Эрик мог злиться сколько угодно, но только за закрытыми дверьми. В их личное пространство грязь внешнего мира никогда бы не понес; не выставил бы слабость любимого человека на потеху чужакам, как бы сильно обида ни пожирала сердце... не поставил бы их обоих под удар. А потому Эрик лишь выплюнул с рыком:       — Старик, я заплатил за медовуху, а не за твой треп, но пока только его и слышу. Отдай мне уже этот чертов кувшин, и разойдемся с миром.       Мужик усмехнулся, явно досадуя на «старика». Он-то, видно, молодился и не просто так, даже будучи управителем корчмы, имел тело хорошо подготовленного воина... да только просьбу исполнил. Наполнил сосуд желтоватой жижей, разнося по погребку сладкий аромат меда и забродивших яблок, что плотно перекрывал затхлый дух плесени и влажной земли.       — Вижу, ты парень с гонором да за словами в карман не лезешь... Вот только нам же под одной крышей еще долго вместе ютиться, так что давай друг к другу по-людски. Ты мне не дерзишь, проблем не создаешь и посетителей своей злобной рожей не пугаешь, а я к тебе за это со всей соседской заботой: в дела твои не полезу, ну а коли понадобится чего, так я буду завсегда рад подсобить. Глядишь, и поладим. Что думаешь?       Хозяин передал в руки парню наполненный кувшин. Эрик сжал железную ручку до побелевших костяшек пальцев и, прищурившись, едко выплюнул:       — Думаю, к утру здесь меня уже не будет.

✧ ✧ ✧

      Когда тяжелая дверь наконец-то распахнулась, первым, что увидел Эрик, была ровная спина Иштвана. Тот обернулся, стрельнув в него колючим взглядом, и недовольно поджал свои четко очерченные губы.       — Ну, наконец-то, мой мальчик! — цокнул он языком, хмуря брови, а в тоне все равно просквозило ощутимое облегчение. — Тебя только за смертью посылать. Я уж боялся: не украли ли…       Парень сжал челюсти едва ли не до хруста, ощущая, как ходят желваки, а к щекам приливает жар – на сей раз отнюдь не от смущения, а от дикой смеси стыда и негодования. Чеканя каждый шаг, Эрик направился к столу с выправкой ровной, как палка, и взором, упертым в одну невидимую точку перед собой. Такое поведение не вязалось с его обычной живостью, и в голос Иштвана тут же закралось беспокойство.       — Эрик? Что-то случилось?       Ответом ему было тяжелое, как надгробная плита, молчание. Коротышка, почуяв неладное, тоже показал нос из своего угла. В его руках был баллок Иштвана, который он натачивал до идеального состояния. Эрик с глухим стуком поставил кувшин на стол и подобрал пустой кубок.       — Эрик! Я с кем разговариваю?! — пан наконец-то прикрикнул, теряя терпение, но раздражение в его голосе все равно оттенялось отеческим беспокойством. — Почему ты молчишь? Что произошло?       Все так же не говоря ни слова, парень наполнил сосуд медовухой до самых краев и лишь после этого повернулся к своему омеге. Глядя ему прямо в глаза, вдруг бахнул днищем о дубовые доски так, что половина содержимого расплескалась, оставив на поверхности липкую кляксу. Иштван от неожиданности вздрогнул, в шоке распахнув глаза, а невольный свидетель этой сцены с чужим кинжалом в руках сурово нахмурился.       — Пей, — глухо рыкнул Эрик, оставив кубок в покое. — Ты ж хотел. На. Пей.       ...И, ощущая, как от этой неестественной грубости по отношению к тому, кто является для него богом и значит весь мир, начинали щипать глаза, юный альфа до крови закусил губу и стремительно бросился прочь, не позволяя опешившему Тоту хоть что-то сказать. Мальчишка пересек неширокий коридор и влетел в соседнюю комнатушку, которую Иштван снял для себя. Захлопнул дверь с такой силой, что стены задрожали.       Пан остался позади: шокированный вспышкой гнева и растерянный от того, что не мог решить: ругать ли дерзкого сопляка на чем свет стоит или же кинуться за ним, чтобы пожалеть... Коротышка осадил – ни то ни другое.       — Оставь пацана в покое, дай ему выдохнуть, — произнес здоровяк, глянув сначала на закрытую дверь, а потом и на побледневший профиль командира. — Ему тоже нелегко приходится, вот и психует. Обожди немного, сам из своей норы выползет.

✧ ✧ ✧

      Дожидаться этого Иштван не стал. Такой роскошью, как лишнее время, он более не располагал, и жаль было последний вечер, что они проводили под одной крышей, тратить на обиды да недомолвки… А потому уже через полчаса он постучался в запертую комнату, решив, что позволил парню достаточно остыть и собраться с духом.       — Эрик, милый, это я. Открой.       Тишина. Иштван вздохнул, осознавая всю нелепость ситуации: редко когда ему приходилось вымаливать с кем-то разговора, унизительно стоя у закрытых дверей – обычно люди сами искали с ним контакта, а иные оказывались в том же положении, что и он сейчас... Теперь же дворянин-разбойник, чья слава гремела далеко за пределами родной Венгрии и уже обжитой Чехии, и чьих козней боялись сильные мира сего... стоял под дверью самолично снятой комнаты и пытался выманить на разговор расстроенного мальчишку.       — Эрик, — позвал он снова, а когда ответа не последовало, продолжил с легким надломом в голосе: — Ну же, мальчик мой... Открой дверь. Пожалуйста.       — Чего тебе? — глухо отозвались с той стороны, но засов так никто и не отодвинул. Иштван едва слышно цыкнул и на мгновение прислонился лбом к деревянному косяку, собирая в кулак остатки терпения. Вот радости-то... и так нервы ни к черту – последние дни высосали его досуха – так еще и этот дурить взялся именно сейчас.       — Хочу поговорить, — тем не менее терпеливо ответил он со слышимой улыбкой, — понять, что тебя так расстроило.       В ответ – снова молчание, сменившееся через минуту обиженным, едким шепотом.       — Почему бы тебе не обсудить это с Коротышкой? Разве не он теперь за меня отвечает?       Иштван прикрыл глаза, подавив рвущийся из легких изможденный стон. Так вот в чем дело. Порой он забывал, что Эрик – не только его маленький любимый альфа, но еще и преданный ученик… Понахватался же приемчиков! Наверняка подслушал разговор и забил себе голову всякой ерундой. Ну, как говорится, «теперь не жалуйтесь». Парня бы даже похвалить за хитрость и незаметность… да только его слежка все усложнила.       — Эрик, отопри, — уже не миндальничая, потребовал Иштван. — Не заставляй меня говорить с тобой через дверь. Между прочим, ты заперся в комнате, которую я снял для себя.       Тишина по ту сторону изменилась: из холодной и возмущенной стала сконфуженной. Тяжело было спорить с рациональным доводом… Эрик, действительно, ни гроша не вложил в их пребывание здесь, а потому засов все же щелкнул, и дверь стыдливо приоткрылась. Иштван уже набрал в грудь воздуха, готовый высказать все, что думает об этом ребячестве… но слова застряли в глотке, когда в темном проеме появилось бледное, осунувшееся от переживаний лицо мальчишки. Хоть и гавкал взаперти дерзко, а глазища были на мокром месте: грустные, с сеткой покрасневших капилляров… И от одного этого вида сердце Тота такая болезненная нежность взяла, коей он в себе за все свои лета не находил, что все его раздражение ушло в молоко.       — Вот ты где, мой милый, — тихонько проворковал он с улыбкой на четко очерченных губах. Одним видом давал понять: не злится и наказывать за нахальную выходку не собирается. — Ну, наконец-то… Я дюже по тебе соскучиться успел…       Эрик разом стушевался от этого неприкрытого кокетства… Признаться, плетей ждал больше, чем ласки и того, что пан его взаправду утешить захочет. Глаза потупил и дверь шире приоткрыл, пропуская Иштвана в его же покои.       Тот перешагнул порог. Под мышкой у него был зажат маленький дорожный сундучок, изящно оформленный растительным орнаментом. Парень сразу же его узнал – то было самое великое сокровище Иштвана, которое он с собой в любые поездки брал, а на месте прятал в изголовье кровати, чтобы, если что – тут же хватать и бежать... Ларчик, полный серебра, золота и свернутых ценных бумаг – панских грамот с сургучными печатями, что перед ним все дороги открывали…       — А я к тебе не с пустыми руками! — торжественно объявил он, словно не было ни огорчений, ни унизительного стояния в коридоре, да ношу свою тут же в руки опешившему Эрику вложил. Ну, как вложил… ткнул сундучок, прижав его к чужому торсу, и мальчишке руки пришлось подставить, лишь бы не упало. А Иштван, хоть и продолжил потешаться, разом как-то серьезнее стал. — Теперь это твое, мой мальчик! Ни в чем себе не отказывай, но трать с умом. И всегда храни где-нибудь поближе к телу.       — Не понадобятся мне твои гроши! — огрызнулся Эрик, моментально багровея от злости и разочарования. Он-то думал: Иштван пришел к нему с чистым намерением, чтобы поговорить и разогнать эту липкую ложь… А тот снова со своими проклятыми откупными!       — Конечно, не понадобятся, — покладисто согласился собеседник с озорной усмешкой, — но ты их все-таки себе оставь. Авось пригодятся: латы ли подновить, похлебку ли с мясом заказать... или же с девкой румяной в бане позабавиться.       Тот откровенно дразнился, ожидая, что Эрик ему подыграет: вспыхнет, как факел, в отрицание ударится... да только ему было вовсе не до смеха. У парня внутри все кровью обливалось оттого, что ничего этот гордец не понял... или понять не захотел! Продолжал игнорировать крик своего альфы, отделываясь и от него, и от своей тревоги драгоценными безделушками и звонкой монетой. Ну, ничего… у Эрика тоже гордость имелась! И в этот раз он ее затыкать за пояс ради чужого спокойствия не собирался!       — Чего ж Коротышке не отдал? — язвительно прошипел он. — Заплатил бы ему за меня снова и побольше. Глядишь, и до нужника бы меня за ручку провожал, а может, даже караулил бы в процессе и над душой стоял. Ты же этого хочешь, да? Чтобы меня, как телка на веревочке, водили, пока ты на чужбине под копытами турецких коней дохнуть будешь?       Лицо Иштвана окаменело. Улыбка еще сохранялась на губах, но приклеилась к ним точно банный лист – к мокрой коже. Неестественная. Надрывная. И такая горькая, что у Эрика сердце в очередной раз от боли сжалось... но он стерпел. Заставил себя стерпеть, чтобы на шею к наставнику не кинуться, умоляя о прощении.       — Зачем же ты так со мной, мальчик? — прошелестел Тот, точно ему самому горло в тисках сдавило от подкатывающих слез. — Я же не со зла все это… хотел, как лучше… Не знаю, что ты там услышал и чего себе понапридумывал, но Коротышке я за тебя не платил. Оставил монет на черный день вам обоим… — а следом кивнул на сундучок в чужих руках, — но вот это все – только твое, Эрик. Самое ценное, что есть, тебе оставляю…       — Не нужно мне ничего! — уперто заявил тот, и тут же вернулся к наболевшей теме. — Я с тобой поеду, слышишь? Рядом буду, чтобы страшного не допустить!       — Ты все не угомонишься... — сокрушенно выдохнул Иштван и, давая себе момент успокоиться, потер пальцами переносицу. В глаза будто песка насыпали, голова начинала трещать от боли... Как паршиво…       — Я не прошу дозволения, просто тебе сообщаю, — с рыком припечатал Эрик, до боли в пальцах вцепившись в ношу. — Сколько хочешь обкладывай меня своими драгоценностями, только главная моя ценность – передо мной. А тряпки твои, украшения и деньги мне не нужны! Оставляй все этому лысому плуту, коли он не чурается тебя зазря обирать!..       — Глупый ты мальчишка... — Иштван покачал головой; его усмешка отдавала скорбью. Ошибкой было думать, что ему самому ситуация давалась легко, пусть он и старался держать лицо. — Думаешь, я хочу уходить и оставлять тебя здесь? Думаешь, мне все это по нраву?..       — Тогда чего упрямишься? — живо отозвался Эрик, почуяв, что твердая скорлупа чужой гордости дала трещину, и теперь оставалось лишь дожать, чтобы добраться до ее нежного содержимого. — Почему идти не разрешаешь? Неужто сомневаешься во мне?       — Ну что ты... — шикнул Тот и протянул руки, укладывая их на чужие горящие щеки, в глаза Эрику доверительно заглянул. — Как я могу? Я твоему клинку порой больше, чем себе доверяю. Знаю: что бы ни случилось, ты меня никогда не подведешь… Но, мальчик мой, я не хочу втягивать тебя во все эти кровавые распри. Моему сердцу будет спокойнее, зная, что ты далеко – проживаешь в безопасности каждый новый день... Умоляю, останься здесь. Ради меня.       ...ради него.       Ради него Эрик был готов на все: свернуть горы, бросить вызов солнцу, попрощаться с собственной жизнью... но только не на это. Не на бегство. Не на предательство. Не на трусость.       — А ты не подумал, каково будет моему сердцу? — спросил он тихо и, прикрыв глаза, глубоко вздохнул, улавливая в воздухе любимый терпко-сладкий аромат. — Пишта, я верю, что мы со всем справимся, но только если будем вместе. Не отказывай мне в этом, не позволяй своему страху все рушить... Я – не твой ребенок, я – твой мужчина. Твой альфа. И я не боюсь трудностей.       Иштван вдруг тихонько рассмеялся: легко так, воздушно... но Эрик все равно слышал в его голосе безутешную грусть. Глаза Иштвана блестели от непролитых слез, горели благодарностью и принятием. Парню хотелось податься вперед, трепетно поцеловать в каждое веко, ощутить губами длинные колючие ресницы...       — Что ж мне с тобой делать, упрямец? Я тебя не переспорю... — с нежностью отозвался омега и мягко погладил горячие щеки своего возлюбленного. — Правда, готов со мной ехать?       — На крови поклянусь, что правда, — утробно прорычал Эрик, а сам по-звериному прижался к ладони, выказывая полную покорность. Мол, вот он я – под твоей дланью, чего еще надо? Все сделаю.       — Не клянись, и так верю… — Иштван потянул его на себя и коротко приложился губами к его рту. Не в поцелуе даже, просто в ласковом касании, и сразу же отстранился. — Ну... тогда ложись сегодня пораньше, мой мальчик, ведь завтра выходим на рассвете.       Эрик кивнул, внимательно скользя взглядом по лицу напротив. Тот вроде бы и согласился... вот только парень читал его слишком хорошо, чтобы догадаться – это очередная уловка. Слишком уж лукаво блестят карие глаза, а уголок губы вздернут выше обычного… Но альфа решил подыграть, чужую бдительность усыпляя: согласно кивнул, а следом, перетащив вес ларчика на одну руку, прижал свою ладонь поверх чужой и, повернув голову, трепетно поцеловал чужие пальцы, оставляя на коже влажные следы.       — Спасибо, что доверился мне, — прошептал он на грани слышимости, прекрасно зная, что это вывернет сердце Иштвана наизнанку.

✧ ✧ ✧

      Эрик не ложился спать в ту ночь. Вечер накануне закончился... ничем. Они с Иштваном мирно разошлись по своим каморкам, решив, что им обоим требуется хорошенько отдохнуть перед долгой дорогой. Потому не было никакой примирительной близости и жаркой ласки – оба слишком сильно вымотались разладом и недомолвками. Но то, думал Эрик, было даже на руку... Лгать, нависая над Иштваном, ощущая жар его тела… стало бы пыткой. Словами еще можно обмануть, но первобытными реакциями тела – никогда. Внутренний зверь выдал бы его с потрохами.       Сна было ни в одном глазу. Поначалу Коротышка даже пытался загнать младшего товарища под одеяло, но вскоре, получив в ответ матерную отповедь, плюнул и завалился на свою койку, угрюмо отвернувшись к стене... И взахлеб храпел там до сих пор, мешая мальчишке чутко прислушиваться к звукам из коридора. Но то не беда: Эрик коротал время у широкого окна, из которого открывался чудесный вид на внутренний двор. Без его ведома к коновязи не проскочила бы даже мышь, что говорить о взрослом мужчине… А то, что тот появится в поле его зрения, Эрик не сомневался – не пешком же ему идти до ставки королевского гетмана.       Так, под рассеянным лунным светом парень окончательно приводил снаряжение в порядок: полировал металлические вставки на пластинчатых перчатках, подшивал дырку в истертой нательной рубахе да сводил колечки в своем изрядно потрепанном кольчужном воротнике… А слух, обостренный ожиданием, цеплялся за каждый нетипичный звук в спящем доме… И тут, в паузе между вдохом и выдохом Коротышки, он уличил, как в коридоре предательски скрипнула половица.       Вот и попался.       Эрик горько усмехнулся, глянув в окно. Эх, как бы он хотел ошибиться... но нет. Ни лучика рассветного солнца, ни краешка алого зарева... на дворе – глухая ночь и темноту по углам разгонял лишь холодный лунный свет. Совсем не то время, в которое они условились выходить. Парень окончательно убедился в чужом обмане, когда знакомая невысокая тень внизу посеменила к коновязи через пустынный двор, где дремали оставленные постояльцами лошади и сторожевая собака.       Эрик тут же накинул на плечи дублет и, натянув на босые ноги сапоги, решительно бросился к двери. Не боялся, что может Коротышку своим топотом разбудить – этот увалень давно седьмой сон глядел и заруливал так, что стены тряслись…       Пробежав пустыми коридорами к входной двери, Эрик спустился со ступенек и быстро зашагал по студеной улице. Ориентиром в ночном мраке ему служили нетерпеливое цоканье стремян и скрип натянутых кожаных ремней. Выйдя из-за угла корчмы, он поймал Иштвана ровно в тот миг, когда тот застегивал седельную сумку. Его ворчащий конь был уже полностью экипирован и готов к долгой дороге, да и сам мужчина целиком облачился в доспехи.       — «На рассвете», да? — плоско спросил Эрик, сложив руки на груди. Его голос заставил Иштвана вздрогнуть и резко обернуться к нежданному гостю. Взгляд Тота – острый и испепеляющий, не сохранил в себе и капли былой нежности... Но альфу это не напугало. Он поймал омегу на горячем и уже не жаждал никаких объяснений, хотя в его позе можно было прочитать прямо противоположное.       Секундная пауза... и Иштван вдруг усмехнулся: его губы неестественно поломались, челюсть поджалась, а брови досадливо изогнулись. Он поспешно отвернулся, не желая выдавать того, как сильно расстроен, но это все равно читалось и по его мимике, и по порывистости движений, и по часто вздымающейся грудной клетке.       — Ты никак не угомонишься, да? — глухо отозвался он. — Вечно нужно совать свою тупую башку в каждую петлю, что видишь?       Эрик не оскорбился. Он был готов к грубости: как к словесной, так и к физической. Застигнутый врасплох омега походил на озлобленного хищного зверя, которого уже успели прижать в углу – и теперь ему не оставалось ничего, кроме как бросаться на оппонента со всем, что еще осталось… Альфа был готов принять и стерпеть все, лишь бы удержать этого невозможного гордеца рядом с собой...       — Да, если ты делаешь то же самое.       Тот рывком повернулся обратно, его глаза горели отчаяньем.       — Я опытнее, мальчик! — рявкнул он. — Я знаю, как выживать в условиях войны, и я буду в командовании. Тебя же возьмут простым солдатом. Используют как пушечное мясо! Я не хочу для тебя этой участи, и не позволю тебе рисковать!       — А это уже не тебе решать, — с деланным спокойствием фыркнул Эрик. — Банды нет, ты больше не можешь отдавать мне приказы.       — Я не приказываю, глупый ты мальчишка!.. — голос сорвался на крик и Иштван тут же оборвал себя, захлопнув рот. Зажмурился, будто сдерживая готовые брызнуть из глаз слезы... А следом шумно втянул воздух, и уже на выдохе ощутимо смягчился. — Эрик, я не приказываю, я тебя прошу: пожалуйста, останься здесь.       Напряженные плечи парня слегка опали. Он подошел ближе, не спуская взгляда со скуксившегося от беспокойства любимого лица. Ресницы Иштвана дрожали, глаза – блестели, а взгляд – подрагивающий, выжидающий, затравленный... В груди у Эрика потеплело от удовлетворения и странной нежности, которая смешивалась с раздражением от чужой лжи. Дожал. Отобрал у пана Тота последнюю маску, за которой он мог спрятаться, обнажая родного и любимого Пишту...       — Нет, — тихонько прошептал он, а в ушах Иштвана это звучало выстрелом пищали, — я не брошу тебя, даже если ты хочешь, чтобы я остался здесь. Пойду с тобой.       — Эрик, если с тобой что-то случится, я не... — Тот отчаянно пытался его убедить и так нервничал, что проглотил окончание предложения, его голос дрожал. — Мальчик мой, это убьет меня быстрее, чем сабля любого турка. Я этого не переживу! Умоляю, не делай этого со мной...       — А ты думал, что случится со мной, если ты просто уйдешь? — угрюмо отозвался Эрик. — Если ты вот так сбежишь и бросишь меня? На что ты рассчитывал, Пишта?       Он слегка присел, чтобы оказаться со своим омегой на одном уровне и открыто заглянуть ему глаза в глаза.       — Что я сяду ровно на задницу и буду тебя ждать? Лузгать семечки с Коротышкой, вечерами развалившись на завалинке? По девкам ходить да пиво в корчме сосать? Так ты обо мне думаешь? Я же все равно пойду за тобой. Разница лишь в том, будешь ты об этом знать или нет.       — Невыносимый, наглый мальчишка... Упрямый, как баран!... — прорычал Тот в сердцах, и не сдержавшись, пихнул альфу кулаком в плечо, а следом еще раз, и еще, и еще – прогонял, физически облачая это запальное «уйди-уйди-уйди!». — Я хочу для тебя нормальной жизни! Я хочу, чтобы ты был в безопасности: сыт, обогрет и счастлив!.. Я хочу, чтобы ты жил!       Эрик поддался на эти суетливые, бессильные толчки – отошел на полшажочка, да только уходить совсем не собирался. Терпел порыв, позволяя Иштвану выпустить пар, а когда тот выдохся, спокойно признался:       — Счастливым я смогу быть только рядом с тобой. И плевать где – пусть даже на поле брани, среди руин и смерти. Я буду рядом и готов голову сложить за это.       — Не говори так, болван! — ощетинившись, прикрикнул Иштван, но мальчик видел его уязвимость, а потому просто подошел ближе и руками его – колючего, холодного, закованного в железо с головы до пят – обхватил и к своей груди крепко прижал. Тот затрепыхался, вырываясь, а все равно в объятии терял последнюю волю на сопротивление.       — Не отталкивай меня, Пишта, — прошелестел Эрик, склонившись к чужому уху. Каждым движением губ чувствительную кожу задевал, опаляя ее горячим дыханием. — Я знаю, как меч держать и как сражаться с врагами… но как с тобой — не знаю, и знать не хочу. Пусти меня... Позволь быть рядом.       Напряженный в его хватке Иштван вдруг опал. Позволил себя держать мгновенье... а следом сам руки поднял и обвил их кольцом у шеи Эрика, прижавшись еще плотнее, еще отчаяннее, словно ребрами хотел с ним сцепиться, а сердцами – соприкоснуться. Рвано потянул воздух у крепкой шеи, хотя и не мог аромата своего альфы учуять... а инстинкты все одно – никуда не девались. Требовали в момент высшей уязвимости забраться в «домик», коим для него никогда не было конкретное место… лишь конкретный человек. Ему одному хотелось принадлежать, спрятаться за его мощной спиной от любой напасти и ощутить, как сильные руки сдавливают, да не душат – держат, как величайшее сокровище...       — Пообещай, что будешь, — надрывно прошептал Тот в чужое плечо. — Несмотря ни на что, будешь...       Эрик прикрыл глаза и, чуть сместившись, властно поцеловал давным-давно оставленную метку. Зарубцевавшиеся вмятины от собственных зубов оказались шершавыми под губами, а в нос ударила растревоженная терпкая омежья сладость…       — Клянусь.       — Глупый мальчишка, — не сдержал Иштван горького смешка и позволил им так постоять еще пару мгновений, а потом отстранился. Утер грубой перчаткой влагу с собственных щек да шмыгнул носом, прежде чем заговорить: — Седлай своего коня и вещи неси. Дорога будет долгой и малоприятной... Да и Коротышку разбудить не забудь. Скажи, что он один тут теперь остается…       Эрик победно улыбнулся, осознав, что сопротивление окончательно подавлено, а неприступная крепость пала. Его решение приняли. Хотя, судя по чужому измученному виду, скорее просто смирились… Но то неважно! Главное, что они теперь в этой беде вместе будут, а значит, со всем справятся.       — А деньги, что ты за меня ему уплатил, назад стребовать? — живо спросил парень, но Тот с рыком отмахнулся.       — К черту деньги! Пусть развлекается: пьет, жрет и трахается всласть, раз уж нам теперь этого не позволено.       Эрик легко рассмеялся, а следом, слегка склонив голову, поцеловал любимого в напряженную складочку меж сведенных бровей, чем тут же ее разгладил. Потом отстранился, неохотно выпуская мужчину из объятий, и отправился по выданным поручениям, на сей раз не страшась, что его обманут. Точно знал: как вернется, Иштван на месте будет его ждать.         Проводив Эрика взглядом, который устремился обратно в корчму едва ли не вприпрыжку, Тот вновь занялся незаконченным делом: повернулся к своему коню, желая туже затянуть ремни на поклаже... Но замер и, тяжело выдохнув облачко белесого пара, прижался горячим лбом к холодной коже седла. Люто ненавидел себя сейчас за эгоизм – за то, что уступил и потянул мальчишку на верную смерть… И вместе с тем надышаться не мог от облегчения и тихого, болезненного счастья. Потому что там, где он себя уже в одиночестве заранее похоронил, появился тот, кто подставит свое плечо, не бросит в беде и не позволит сдаться. Его упорный альфа… Его милый Эрик.

✧ ✧ ✧

      Они прибыли в ставку Маркварта утром, аккурат в то время, когда завтрак был уже съеден, но обозные еще не принялись за работу. Военный лагерь представлял собой огромное пространство, обнесенное наспех сколоченным, но крепким частоколом с высокими дозорными вышками по периметру. Он был разделен на две части: верхнюю – там, в широких шатрах заседали руководители, капитаны и обеспеченные рыцари, что держали совет и решали, как вести войско; и нижнюю – где кучковались обыкновенные солдаты, ополченцы и прочая челядь, готовая рискнуть жизнями за звон монет и паршивый паек. И там и там на высоких флагштоках развевались знамена: золотые полотнища с черными орлами и алые стяги со львами Сигизмунда.       Стоило только пересечь широкие ворота, минуя вооруженную до зубов стражу с угрюмыми лицами, как Эрик ахнул, оказавшись в гуще суровой походной жизни: в нос ударила гарь костров, запах томящегося в котелках варева, вонь пива и навоза. В ушах загремело от гула сотен голосов, лязга железа и бесконечного топота. Он еще никогда не видел столько разных людей в одном месте! Они с Иштваном неторопливым шагом повели лошадей сквозь толпу и быстро затерялись в этом шумном потоке – как две капли в огромном озере.       — Пишта! — в восторге окликнул Эрик, теряя всякое чувство осторожности. — С ума сойти, сколько народа тут! И чехи, и половцы, и венгры!..       Глядя на изумленное лицо своего спутника и то, как беспокойно он оглядывается по сторонам, пытаясь охватить взглядом все и сразу, Иштван лишь невесело посмеялся. Он помнил свое восхищение от первого прибытия в большой военный лагерь. Тогда ему казалось, что это место больших возможностей и выгодных связей… Но потом он понял, что это место беспричинной жестокости, грязных денег и бессмысленных смертей. Однако Эрику о своем откровении он не сказал – тот скоро сам все поймет. Вместо этого ответил с улыбкой:       — Это еще ничего, мой мальчик. Это только сборный пункт, куда стекаются силы со всей округи. Но вот когда мы присоединимся к основным силам Сигизмунда... вот там ты действительно почувствуешь масштаб!       Чем ближе они подбирались к ставке командования – к расписному шатру, где гетман Маркварт фон Аулитц вдумчиво перебирал скрепленные печатями приказы – тем серее и серьезнее становилось лицо Иштвана. Любые смешинки испарялись из его глаз, а мягкость уходила из черт, постепенно превращая любимого «Пишту» в сурового «пана Тота». Эрик заметил эту метаморфозу и тоже как-то разом присмирел.       Когда они наконец-то спешились у рыцарских стойл в верхнем лагере, передав заботу о скакунах местному пажу, и двинулись пешком к самому центру командования, Иштван задержал мальчика за локоть и строго посмотрел ему в глаза.       — Эрик, слушай внимательно: с этого момента ты – мой сын, и никто боле. Руки при себе держи и ласково меня не называй, — наказал он полушепотом. — Мы с тобой отныне держим дистанцию, чтобы ни у кого ненужных мыслей не закралось. При свидетелях чти меня как родного отца и не спорь. Помни: даже если буду строг – я всегда на твоей стороне.       Эрику не впервой было на себя роль отпрыска пана Тота натягивать, а потому он кивнул с готовностью и улыбкой. Сын так сын. Неважно. Чем сильнее он вживался в образ, выказывая родителю почтение да покорность на людях, тем приятнее было за закрытыми дверями отринуть эту маску и превратиться в жадного до ласки ненасытного любовника, терзать своего «отца» неуемным напором, вырывая из его горла плаксивые стоны.       — Ну, хоть вечером тебя можно будет навестить? — спросил он с надеждой и озорным огоньком в глазах, но Иштван покачал головой.       — Только если сам позову, — в его тоне отчетливо читалось «нет», и это слегка притушило пылкий настрой Эрика, но не остудило его окончательно. Невозможно было не очаровываться Пиштой, даже если он в строгость играл и брови хмурил…

✧ ✧ ✧

      Маркварт встретил Иштвана как старого друга – будто и не он пару дней назад явился в их лагерь с целым вооруженным войском и ультиматумом вынудил прибыть сюда. Соблюдая приличия, гетман справился о дороге и самочувствии, а потом по-свойски похлопал пана Тота по плечу и пригласил к столу, где среди свернутых пергаментов и карт стоял поднос с добротным кувшином вина и разделанным печеным гусем. Лишь после того, как потянул гостя за собой, мужчина взглянул на молчаливого Эрика, стоящего на пороге.       — О, вы со слугой, — сказал он, будто не приметил в своем шатре высокого и крепко сбитого юношу, и тут же усмехнулся. — Хотя, признаться, для слуги он слишком статен... Надеюсь, и отряд свой не забыли. Во время нашей последней встречи я успел оценить их потенциал: как ваши мужики оружие держали и рвались в бой... такие воины нам нужны.       Иштван проглотил неловкий смешок.       — Да бросьте! То не отряд был, а кучка перепуганных щенков в обличье мужчин. Они сразу же, как только было объявлено о походе, разбежались по своим норам. Народ-то простой: им лишь бы пиво пить да девок в деревнях щупать, а как дело серьезное наметилось – лишь пятки засверкали... От таких на поле брани никакого толку, одни затраты. Так что мы тут только вдвоем с моим сыном – Эриком.       Фон Аулитц хмыкнул, слегка сведя густые брови у переносицы. Может, рассчитывал на мечи шайки пана Тота, а может, заподозрил его в проявленном мягкосердечии… да только быстро тему отпустил, покачав головой.       — Да уж, обмельчал нынче народец… да что поделать, — а следом внимательно оглядел позабытого мальчишку с ног до головы и присвистнул. — Не знал, что у вас сын имеется... Матерью у него великанша была? Не воспримите за грубость, да только не особо он на вас похож…       Иштван качнул головой, не сдержав улыбки. Ну, еще бы… у них с Эриком во внешности сходств не было. Сам Тот, хоть и взрослый уже дядька, а низкий, как подросток; телом плотен и физически не шибко силен – что выигрывал бои на ристалище, так это оттого, что врагов ловкостью и хитростью брал; волос у него был темен и вился, а глаза – большие, как у теленка, и такие же мокрые. Потому смущал его иногда взгляд на самого себя в медное зеркало… А Эрик – наоборот. Будучи совсем юным, уже на голову наставника выше, да и в плечах – косая сажень. Телом подтянутый, мощный – об такого палкой бить будешь, и та переломится… да и сам он весь белехонький, точно церковный агнец... Не натянуть на них родства, как ни крути, а потому Иштван и отпираться не стал.       — Не по крови мы родня. Воспитанник он мой. Приемыш. Да только с измальства со мной, как же иначе кликать, если не сыном?       Маркварт с усмешкой подкрутил свой длинный ус и одобрительно кивнул.       — Крепкий парень, далеко пойдет, — а следом позвал своего слугу, что рядом вырос, будто из-под земли, и приказал ему: – Гельмут, проводи нового солдата до нижнего лагеря и все ему там покажи. Место выдели от моего имени, где не шибко людно. Пусть парень привыкает к лагерной жизни.       Пан Тот встрепенулся, перескочив взглядом с гетмана короля – на слугу, оттуда на бестолково вылупившегося Эрика, и обратно. Не нравилось ему, к чему все шло… надеялся мальчишку рядом придержать, пусть и на птичьих правах.       — Ваша милость, — заискивающе обратился он к собеседнику, склонив голову в расшитом темном шапероне. — Дозвольте мне мальчика при себе оставить. Эрик – не просто воин, он служит мне и в делах пособляет: коли меч затупился или послание доставить надобно – завсегда первый. Хорошо было бы такого помощника под рукой держать.       Просьба гостя старого военачальника не проняла, наоборот, даже чуточку рассмешила. Редко когда к нему такие тревожные папаши приходили за чадо просить, а все ж – бывало… И вид этого каждый раз как-то неумолимо дух Маркварта возвышал, заставлял думать об оставленных дома дочурках. Радовался каждый раз, что не парни уродились, а то так же бы их, муштровать пришлось да школить… а сердце фон Аулитца этого бы не вынесло. Так что хоть понимал он беспокойство пана Тота за наследника, да потворствовать ему не мог.       — Ну, так пусть и дальше служит – латы вам почистить или воды натаскать придет, да токмо у него, как у воина, свое место должно быть, что в отряде, что под знаменем. Иначе это уже не солдат будет, а папина неженка. А вы, пан Тот, лучше меня знаете – война мягкости не прощает. А раз уж он у вас приемный, ему самодостаточность рьянее, чем родному, доказывать надобно. Вот и пущай пацан шкурой обрастет и крови почует. Ему это только крепости добавит...       «А мне – седых волос» – обреченно подумал Иштван, но вслух ничего не сказал. Понял: спорить бесполезно. Лишь обернулся с заметной тревогой на Эрика, которого смурной Гельмут уже прочь повел, явно не обрадованный свалившийся на него обузой. По чужим сухим губам Тот легко прочитал: «Пошли, паныч, пристроим тебя где-нибудь».       Маркварт моментально считал взволнованное настроение гостя и, доверительно приобняв за лопатки, увереннее направил его к столу. Понизил тон, будто уговаривал нервного рысака, что копыта в землю врыл и идти упрямился, хотя то было совсем не так – внешне пан Тот был сама покладистость.       — Пущай ступает. А вы сердце себе не бередите: не обидят его там, а ежели обидят, то научится сдачи давать. Со временем пообтешется, пообвыкнется... солдаты – народ грубый, но своих не бросают. И вам потом спокойнее будет знать, что есть у него и опыт, и крепкое плечо товарища. Ну а ежели его под подолом прятать... то не научится ничему и в первом же бою голову сложит. А оно ни вам, ни мне не надо, — примирительно прогудел гетман, усадив Иштвана на свободное кресло, и тут же подлил в пустой кубок вина. — Оставим мальчишке его мальчишеские дела. А у нас с вами есть, что посерьезнее обсудить: вот только-только гонец принес письмо от Его Величества. Скоро будем на Буду выдвигаться...       Иштван принял сосуд, пригубил, смакуя на языке ягодную терпкую сладость с легкой кислинкой. На сердце было неспокойно... да только что с того? Работа не ждет. И лучшее, что он мог сейчас сделать – это глубоко в нее погрузиться. А там, глядишь, статус себе наработает, важности в глазах высоких чинов наберется... и уж тогда можно будет снова за своего птенца просить. Авось не откажут...

✧ ✧ ✧

      Если честно, Эрик и не ожидал, что им с Иштваном позволят остаться вместе, а потому не шибко огорчился, когда его в нижний лагерь отвели. Его покои теперь располагались в общем замызганном шатре, где воины спали вповалку, грязно ругались и скабрезно шутили, если в этот момент не пытались начистить друг другу морды… Хотя «покои» – это сильно сказано.       Обстановка в солдатском биваке была истинно спартанской: вместо кровати или хоть сколько-нибудь удобоваримого настила – накиданная прямо наземь солома, перемятая боками и ногами десятков бойцов; вместо сытных харчей с мясом, к которым Эрик привык у себя «дома» – жидкая похлебка, выглядящая так, словно ее уже кто-то раньше съел и она ртом вышла; вместо уважения и доброго подтрунивания братьев по оружию – волчьи взгляды от новообретенных товарищей, что едва завидев новичка за спиной Гельмута – беленького, в добротных доспехах и с лицом, явно не опаленным лишениями и страданиями – ощерились, точно изголодавшиеся дикие псы при виде лощеной гончей. Таким дай волю – и с наскока в глотку вцепятся, по-звериному рыча.       — Во те на… Это что за пава к нам пожаловала? — спросил один из своры, развязной походкой приблизившись к незваным гостям. Это был рослый и явно битый жизнью вояка, что, может, и достиг возраста Иштвана, да и в четверть не был настолько же умен. Рыжеволосый здоровяк с изрезанным бороздами лбом едва не захрюкал от смеха, обратившись к Гельмуту, что, в противовес такой реакции, одной лишь своей постной рожей нагонял тоску. — Пан рыцарь часом не заблудился? Тропка в верхний лагерь для белоручек подальше будет...       Слугу это панибратство не смутило. Он вовсе пропустил мимо ушей эти едкие слова.       — Знакомьтесь – это Эрик, ваш новый боевой товарищ, — плоско объяснил Гельмут, осматривая рассредоточившихся у костерка мужиков. — Прибыл с венгерским паном, но поселить велено у вас, чтобы ума набрался да подучился мудрости...       — Ну так конечно – селите! — оскалился в неприятной усмешке здоровяк, и Эрик нахмурился, уже предчувствуя сколько проблем принесет ему этот шутник. — У нас-то тут места – жопой жуй, в отличие от необъятного господского стана… Мы-то всем рады, особливо если присмотреть надо, кабы белоручка какой башкой стрелу не хватил. Научим пана, а уж хорошему или плохому...       Мужики со всех сторон загоготали–залаяли–закряхтели, потешаясь над Эриком, а тот сохранял безупречную выправку и даже голову слегка задрал. На самом деле «панычем» он себя никогда не считал, пусть и был вниманием господина обласкан да в еде и одежде не обделен. Понимал, что даже обряженный в блестящие поножи и хауберк мелкого плетения с золочеными кольцами по краю рукавов – он лишь голодранец, которому по чужой милости повезло жить лучше других… Но то не значило, что он рук не марал да смерти не видал… Впрочем, здесь, стоя против толпы вонючих криворожих крестьян в обносках, он вдруг ясно ощутил, какой же между ними разрыв... Пропасть.       — Ну, полно, Медяк, нечего смуту чинить, — осадил Гельмут рыжеволосого ублюдка и тут же продолжил для всех, зычно объявляя: — Гетман лично о том распорядился, так что не обсуждается. Сдаю парня на поруки. Лагерь ему покажите, чтобы знал, где тут харчевня, где рану перевязать, а где нужду справить...       Эрик недоуменно посмотрел на своего провожатого. Он отлично помнил, что все это Маркварт поручал именно ему, а не гурьбе зубоскалящей солдатни.       — Так разве не вы это делать должны? — спросил он, и Гельмут обернулся через плечо, одарив его таким безэмоциональным взглядом, каким, наверное, глядел на ползущую по краю стола муху или же копошащихся в навозе червей.       — Я тебе ничего не должен, мальчик. Забудь особое отношение: здесь ты не паныч – а солдат, и тут тебе не папкина вотчина – а суровая реальная жизнь. И чем скорее ты это уразумеешь, тем меньше зубов потеряешь, — припечатал слуга, заставив Эрика густо покраснеть от стыда. Он никогда и не требовал особого отношения, и выше других себя не ставил!.. Подумал было, что Гельмут специально это ляпнул, чтобы компанию остальным составить в травле над новичком... но тот вдруг к ухмыляющимся воякам повернулся и продолжил тем же сухим тоном. — А вы, псы сутулые, когти да клыки свои попрячьте. За спиной у парня есть покровитель. Коли вздумает кто ему серьезно навредить – отвечать лично перед его отцом да гетманом будет. И сомневаюсь я, что малой кровью обойдется. Вы не зверье – вот и живите по-людски. Тогда проблем не будет.       Огласив это, слуга развернулся и потопал прочь, явно не желая больше иметь дел со всей этой грязью. Эрик остался стоять один напротив изрядно притихших наемников. Видимо, предел у их агрессии был, и он чертой проходил там, где кончалась их собственная безопасность. Только это не отменяло неприязни – вояки зыркали на новичка, как на личное оскорбление: «Приперся, рыцарь! Мало нам бед было…», «Разоделся тут, аки на парад, тьфу!», «Рожа лощеная, так и просит кулака»...       Напряженный тихий гул разорвал Медяк, что под ноги себе с чувством сплюнул и кликнул в толпу:       — Эй, Язва! А ну-ка поди сюды! — средь хмурых мужиков выклюнулся один – щуплый, в обносках, с подбитым глазом. Посмотрел на лидера затравленно, потирая огрубевшие руки. — Слыхал, что Гельмут сказал? По-людски нам надо жить. Вот иди и прояви гостеприимство: покажи желторотику наши злачные места.       — Так чего всегда я?.. — сморщил тот свою рябую рожу, но язык тут же прикусил, стоило только рыжему здоровяку громогласно рявкнуть, вперив в него выпученные от гнева глаза.       — А ну пошел, курва! Я не об одолжении прошу, а приказываю. Ежели этот хлюпик тут потом потеряется – с тебя первого спрашивать буду! По всей, блядь, строгости!       …Видимо, это следы предыдущих «спросов» так отчетливо выделялись на тусклой коже синим и фиолетовым. Парни за словом в карман явно не лезли, и Эрик невольно напрягся, готовый и драться, если придется... но Язва обреченно кивнул и поплелся к нему, взгляда не поднимая.       Осматривать было особо нечего. Весь нижний лагерь, хоть и раскинулся на целый лан, но жизнь сосредотачивалась лишь в нескольких местах, миновать которые местному обитателю было невозможно. В самом сердце находился костер, рядом с которым наемники собирались, чтобы съесть свой скудный ужин и обсудить дела. Чуть поодаль располагалась святая святых каждой походной общины – кухня, где трудились молодые батраки и умаянные жизнью кухарки, каждая из которых годилась Эрику не то что в матери – в бабушки.       — Жрачка скудная, поварихи – злые, — ворчал Язва, пока они пробирались меж грубо сколоченных столов, вдыхая пресный запах вареной репы и крупы. — Лишней капли в тарелку не плеснут, пока монетой не умаслишь. Тьфу, курвы!..       Спускаясь ниже по склону, к мелкой вонючей речушке, Эрик и Язва прошли мимо походной кузницы, состоявшей всего лишь из пары наковален и переносного горна. Обливающийся потом мастер даже не обратил внимания на двоих зевак, что на миг остановились у его прилавка. Продолжал стучать по подкове, высекая из железа искры.       — Гляди, как старается… токмо добротным ремеслом тут и не пахнет, а потому оно тебе задарма не нужно, паныч, — заключил вдруг провожатый, почесывая рябую щеку. — Ты-то наверняка в местах посолиднее отовариваешься... здеся тебе железо только попортят.       Дальше были купальни, совмещенные с лазаретом. Хотя «купальни» – это большой комплимент для нескольких бочек и корыт под рваным тентом, где дежурила стайка уставших пышногрудых девок, вынужденных обслуживать солдат денно и нощно. Они здесь были и банщицами, и прачками, и даже утешительницами – коли могли сторговаться на близость за пару серебряных грошей. Бывало еще, врачевали, помогая соседям – пожилому лекарю и его жене-знахарке, к которой, судя по всему, раненые куда охотнее шли, ибо у нее руки не тряслись, а глаз не был замылен бельмом.       — Паршивое местечко, — с рыком отозвался Язва, сплевывая желтую слюну через дыру меж зубов. — Палачи как есть. Придешь с занозой в пальце, а уйдешь без хрена. И кстати о хрене… бабы тут дуры и меркантильные шлюхи. Бывало, забредал сюда с грошем, так ни одна не дала. Но тебе-то, беляк, такая проблема не ведома... на тебя и бесплатно заберутся. Счастливый ты ублюдок!       Эрик пропустил укол мимо ушей. Интереса в местных девках у него было столько же, сколько у Язвы – к философским трактатам. Обход продолжился.       Неподалеку нашлись стрельбище и ристалище, где заскучавшие в простое наемники силами мерились. Даже сейчас – утречком, тут уже было достаточно народу набито: кто мечами махал, кто топорами, кто пытался в цель попасть из лука, а кто – хохоча и ругаясь – метился в гузно своему товарищу. Здесь же рядом располагался рынок «на коленке», где маркитанты предлагали свои товары по завышенным ценам, а также с удовольствием принимали краденое.       — Ух… обманщики, — зашипел мужик, точно кот, издалека приметивший собаку. — Эти оберут как липку, особенно вон тот – в желтом шапероне на башке. Придешь закупиться, а еще и должен останешься! Вообще не связывайся с людьми, которые носят шапероны. У них в голове холодно, потому что сочувствия к ближнему там нет – одна жажда выгоды, вот они тканью и греются…       Альфа на это замечание усмехнулся, а про себя отметил, что забавно будет эту легенду Иштвану потом рассказать, посмешить его.       Продолжив путь, Эрик и Язва вышли к конюшням, где ютился тягловый скот. На сей раз забавных наблюдений провожающий не изрек, лишь пожаловался, что навозом пахнет, но то, конечно, не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало их дальше… На самом отшибе лагеря располагалась огромная отхожая яма, к которой даже подойти было страшно, ибо уже издалека от вони обостренный нюх альфы бил тревогу, а к горлу подкатывала желчь. В тот момент он четко решил: сюда не ногой, уж лучше по кустам прятаться...       Когда с прогулкой было покончено и они двинулись назад, Язва разговорился пуще прежнего и даже шутить взялся. Казалось бы: вот и нашелся первый приятель – пусть неказистый и чудной, а все равно хорошо, что хоть на кого-то по мелочи положиться можно будет… Да только стоило вернуться к оставленной своре – под строгий взгляд Медяка – как юродивый товарищ тут же переменился, и не в лучшую для Эрика сторону.       Решил, видать, что раз новичок ему не грубит и оплеухи не отвешивает – значит, слабже и боязливее. Оттого рискнул свой статус за его счет утвердить, дабы в глазах товарищей из изгоев выбиться. Что там Язва уничижительного тявкнул себе под нос, альфа даже не разобрал, да только дерзости от побитого ничтожества, воняющего мочой и потом, не стерпел. Стоило Эрику в ответ зубы оскалить, как его новый знакомый сразу же сдулся и едва не ползком поспешил ретироваться.       Это заметили и остальные мужики. Смолчали, за Язву не вступились, а значит, за своего не считали. Зато уяснили, что «паныч» тоже не лыком шит и, ежели выводить его на конфликт, то готовым надо быть, что отпор даст.       Это обеспечило в отряде временное перемирие.

✧ ✧ ✧

      Они были по разные стороны одного большого лагеря: Иштван – как знаток политики и человек с умением добывать информацию – получил шатер в верхней его части, сытное довольствие и немалое жалованье. Работал не мечом, а своим гибким умом и подвешенным языком: проводил время на советах, предлагал маршруты на картах, занимался допросами и, конечно, разведкой. Ему шел лоск господского стана.       Облаченный в отстроченный серебряной нитью черный кафтан, с темно-синим шапероном на голове, который тщательно скрывал под хвостом ткани омежью метку, пан Тот выглядел как строгий полководец или важный советник. Вечно в делах, вечно куда-то спешит…       С остальными обитателями ставки держался подчеркнуто вежливо, но не чурался и рассмеяться во весь голос, коли было над чем. Иштван влился в общество высоких панов, благородных рыцарей и дворян, как родной, хотя формально все еще не обладал необходимым статусом. Те принимали его, ценя деятельного мужа, пусть и не обходилось без тихих перешептываний, что раньше он разбойничьей шайкой верховодил и со всяким сбродом якшался…       Эрик же в своих низинах потерял все привилегии, что ему давала близость к пану Тоту. Единственное, что ему теперь дозволялось – это заниматься в шатре господина рутинной работой. В остальное же время он должен был тренироваться и выполнять поручения по лагерю. В награду – простой паек из черствого хлеба, каши и дешевого пойла, отдававшего на языке горечью, а еще пару монет на личные нужды. На них, правда, ничего стоящего купить было нельзя – цены кусались похлеще одичалых псов... Хорошо, что Иштван втюхал ему черный неприметный кошель с пражскими грошами и венгерскими денариями, который Эрик хранил у самого сердца и надежно следил, чтобы сослуживцы не заметили. На эти деньги он, бывало, выторговывал у маркитантов нормальную еду: вяленое мясо и сало для поддержания сил, а еще не отдающее уксусом вино, чтобы согреваться студеными ночами и не утолять жажду тухлой водой.       Но вот тоску сердечную Эрику утолить было гораздо сложнее, чем голод… С Иштваном они виделись нечасто – лишь по вечерам, когда мальчик приходил «служить» своему пану, налаживая для него нехитрый быт. Эрик подносил еду, менял воду в лохани, точил оружие и чистил чужие сапоги. Большего меж ними не происходило, ведь любой косой взгляд, любое слишком долгое прикосновение поставило бы их обоих в отчаянное положение.       К тому же Иштван был более нервным, чем обычно. Он уже ознакомился с поручениями короля Сигизмунда, и получил свои секретные задания, а потому порой отлучался куда-то на несколько часов, чтобы потом вернуться еще более озадаченным... На расспросы молодого любовника пан Тот не отвечал. Легкомысленно отмахивался.       — Да ерунда, мой мальчик... в голову не бери. Расскажи лучше, как ты там обустроился. Успел подружиться с кем-нибудь?       Парень в ответ с такой же улыбкой фыркал, мол: «Все нормально, не о чем тебе переживать», а в этот миг неприглядная истина резала его грудь острым осколком льда. Ни с кем он не подружился. Так и держался обособленно, точно живодер при деревеньке. Разве что не мерзостями всякими был известен, а золотой ложкой в пасти, которая солдат отвращала так же, как и трупы замученных собак.       Выстроенное с отрядом перемирие было прервано Медяком спустя пару дней. Тот, видимо, решил, что новичок уже достаточно обустроился, так что пора бы честь знать и отплатить товарищам за проявленное гостеприимство. Что там в его черепушке варилось – неизвестно, да только здоровяк явно на хороший навар рассчитывал, когда опосля тренировки к Эрику у речушки подошел. Альфа как раз готовился с тела пот да грязь смыть: разоблачался из своего блестящего доспеха, бережно укладывая его в тень небольшого куста, где не сразу приметить можно было.       Но стоило парню с рук пластинчатые перчатки стянуть и к кольчужному воротнику бросить, как Медяк с удивительной прытью за ними нырнул и схватил своими грязными ручищами. Деланно скривив рожу, под тяжелым взглядом Эрика изучил внимательно каждую клепку да застежку.       — М-да, вот это, конечно, одежка для изнеженных ручек... Папка твой купил, что в шатер гетмана вхож? — издевательски причмокивая сухими губами, сказал здоровяк, прощупывая беленую кожу тончайшей выделки, что практически оскорбляла его своей мягкостью.       Иштван для мужиков стал отдельной темой для шуток. Слухи даже по такому гигантскому лагерю разносились со скоростью лесного пожара, так что еще в самый первый день только ленивый не перемывал кости выкормышу пана Тота. Мужики злорадствовали, что мальчишку, который у господской ноги рос, сразу же в отходник – к самому пропащему отребью – определили. Зубоскалили, что средь побитых жизнью крестьян и вояк он был, как павлин в курятнике – такой же бестолковый и претенциозный, а потому нелепый. Эрика сразу невзлюбили, но с этим чувством можно было спокойно уживаться, а вот с открытой агрессией – уже нет. А та сейчас в воздухе практически искрила…       Медяк тем временем продолжил, с деланным дружелюбием растянув рот. Только парень на то не купился, напрягшись всем телом в предчувствии драки. Отчетливо видел пренебрежение в темных зенках и то, как быстро билась жилка на толстой шее. Наемник пришел не дружбу заводить, а атаковать…       — К чему тебе такая хорошая защита, сынок? Все одно ж в сечу не пойдешь: папка тебя под подол засунет и от всех бед упрячет, пока мы с парнями своими шкурами будем рисковать под стрелами нехристей... — Медяк вдруг в омерзении сплюнул и одним резким движением заткнул рукавицы Эрика себе за пояс. — Так что давай по-честному: ты перчатки обронил, а я их нашел.       — Отдай, — предупреждающе зарычал альфа, сжимая кулаки. Насупился, прожигая вояку яростным взглядом исподлобья, подрагивал от прилива сил… Последний шанс давал глупцу оставить его в покое, но Медяк совету не внял – с вызовом вскинулся, оскалился, обнажая свою хищную натуру.       — Ты, кажется, не понял, щенок. Я с тобой по-хорошему хочу, — пророкотал он. — Я лишь нашел то, что тебе не нужно, и за это зубы твои не пересчитаю... сегодня. А коли ты будешь еще более рассеянным и кошель уронишь, что у тебя за пазухой торчит, то жить вообще будем душа в душу. Шанс тебе даю миром разойтись, курва.       — В гузно себе свой шанс засунь, — тем же едким тоном ответил Эрик и руку требовательно протянул: — Верни перчатки, они мои.       — Не верну, — припечатал рыжий здоровяк, не скрывая звериного оскала. — Мне они нужнее, чем холеному сопляку, чей папенька жопы в верхах лижет. А ты, коли надо, с него еще такие стребуй. Он купит на свои-то грязные денежки…       ...И вот тут Эрик наглядно доказал, что воином его делала не только латная броня и ровная выправка, но и пудовые кулаки. Сам не уследил, как бросился: вроде только кривая физиономия Медяка перед взором была... но тут же ее мощной затрещиной смело. Удары градом посыпались на врага, и столько же прилетело обратно. Они не сдерживались: рвали друг друга, как две оголодавшие дворняги, сцепившиеся за последнюю кость. Пух летел во все стороны, в воздух поднялось облако песка и пыли. Если бы не разняли, как пить дать, друг друга поубивали… Благо, кто-то издалека свистнул, и уже через минуту мужики сбежались. Растащили бойцов по разным сторонам. И если у Эрика хорошенько были бока намяты да голова слегка трещала от пропущенного удара в скулу, то Медяк кровавую юшку сплевывал, а вместе с ней и пару желтых зубьев.       — Ну, сука драная, — булькал он, сбивая в уголках рта красную пену, — ручища у тебя тяжелая... я тебе припомню это... блядь!.. Ходи, гнида, оглядывайся...       — Рискни оставшимися зубами, — глухо рыкнул Эрик в ответ и, поморщившись от саднящей боли в боках, стряхнул с себя руки сослуживцев.       ...В нижнем лагере вечно кто-то кого-то месил, так что этот инцидент внимания руководства не привлек и наказания никто не понес. Солдаты разве что судачили, косясь то на свернувшегося калачом на соломенной лежанке Медяка, который поскуливал от боли в отбитых почках и кровью ссать бегал, то на мощную фигуру в белом, кажущуюся теперь еще более обособленной...       Эрик ни о чем не жалел. Тяготился только, что в пылу драки с этим рыжим ублюдком где-то свои злополучные перчатки потерял... В сумерках вернулся на берег, но найти их так и не смог, хотя все окрестные кусты да траву просмотрел и вдоволь на коленях в песке наползался.        В тот вечер Эрик свою разукрашенную рожу в тенях шатра прятал и все норовил от Иштвана отвернуться, когда тот близко подходил... Не хотел лишний раз волновать, да только легче было верблюда протащить через игольное ушко, чем скрыть от Иштвана хоть что-то. Тот быстро своим соколиным взглядом приметил и ссадину на скуле, и синяк на подбородке, и спекшуюся кровь над светлой бровью. Не ускользнуло от него и то, как мальчик поверхностно дышал, явно избегая напряжения в отшибленных ребрах, и морщился слегка, коли нагибаться приходилось. Омега сурово нахмурился и взъершился, точно рассерженный зверек.       — Кто посмел? — спросил без обиняков, не дав даже шанса нафантазировать бытовую отмазку из разряда «кобыла лягнула». Эрик легкомысленно отмахнулся.       — Да там... силой на ристалище мерились, в раж вошли, вот и подрались. Забавно получилось, на самом деле, — захохотал он, но Иштван не улыбнулся. Испытующим взглядом резал, точно ножом.       — Чего смешного в том, что тебе лицо изуродовали да бока отбили? — припечатал он строго, и Эрик подуспокоился, хотя уголки его губ все еще задорно тянулись вверх.       — Это еще ничего. Видел бы ты другого парня! У меня хотя бы зубы все на месте остались, а вот ему не настолько повезло. Знатно рот поредел!       — Имя назови, — потребовал пан Тот, не разделяя чужой веселый настрой. — Прослежу, чтобы этого скота высекли... а еще лучше, прикопали в куче навоза на самом отшибе.       — Пишта, — поверженно вздохнул Эрик и, подойдя ближе, нежно коснулся его плеча, — ну, брось. Не пристало пану в солдатские склоки лезть, то наши грязные дела... А коли сор из избы нести, худо всем станет, сам понимаешь. Да и что шибко страшного произошло? Помахались немного, бока друг другу намяли, да и разошлись. Дело житейское...       Иштван тяжело воздух носом втянул и вдруг глянул на Эрика с таким страданием, что у того дыхание сперло и сердце в груди защемило. Корил себя пан Тот за то, что со всем своим положением ничегошеньки для самого дорогого человека сделать не может...       — Задирают тебя, — озвучил он очевидную проблему. — Так и скажи, глупый.       — Ну и что с того? — успокоил Эрик, погладив любимого по напряженным мышцам. — Ты ж знаешь, я как стена. Что в меня кинут, то обратно отскочит. К тому же после того, как я этому уроду челюсть раскрошил, желающих ко мне с кулаками лезть поубавилось. Не волнуйся. Единственное, жалко, что пока возились, я перчатки посеял. Те, которые ты мне на Май дарил, помнишь? Прости...       Под его крепкой ладонью Иштван как-то разом опал. Не разрывая взгляда, свою руку поднял и поверх чужой положил, сжал мозолистые пальцы. Эту крохотную ласку могли себе позволить.       — Да черт с этими перчатками, — фыркнул он. — Я тебе хочу броню целиком подновить до того, как на Болгарию пойдем. Все равно от старой избавляться придется... Главное, чтобы ты цел был. Не хочу, чтобы мне одним утром сообщили, что тебя ночью прирезали...       — Ой, да что мне сделается! — цокнул языком Эрик. — У них на то кишка тонка. Да и стычки эти так... возня среди дерьма. Даже внимания не стоит. И уж тем более твоего, Пишта.       …Омега так, может, и не считал, но своему альфе доверился. Пообещал не встревать в солдатский уклад и дать самому со всем справиться… Но, как бы то ни было, на сердце все равно будто тяжелый камень лежал.       Эрик не жаловался, даже наоборот: хорохорился и храбрился, оказываясь в шатре наставника, но тот прекрасно видел, какой же сильный удар наносит по его мальчику смена обстановки... Пусть он и не был шибко избалован всяческими благами – а таковыми Иштван ни горячий паек, ни добротную одежку не считал – все же оказался уязвим перед новой реальностью. При этом его так выматывала не муштра и не скудность быта, а вынужденное одиночество в толпе, даже с условием, что родное любящее сердце билось совсем рядом. Эрик остался один...       Ему не оставили даже лошадь! Еще в первый день Иштван с тоской наблюдал, как недовольно пофыркивающего Эйсена вели под уздцы в сторону господских конюшен. Формально конь все еще оставался их собственностью, но мальчишке на него было больше не забраться... И Тот не питал особых надежд: обозные кони дохли первыми от тяжелой работы. Жаль зверюгу – мощную, непокорную, красивую, с этой густой гривой и щетками на крепких ногах... Белую, как и ее хозяин. А потому он приплатил конюхам, чтобы те берегли Эйсена как боевого коня и не пользовали как тягловую кобылу. Надеялся сохранить для Эрика его четвероногого товарища...       Иштван не был бы Иштваном, если бы поддался унынию и хотя бы не попытался обустроить для своего возлюбленного гнездышко безопасности. Он не мог выдернуть Эрика из его солдатских будней, но мог попробовать дать ему необходимую защиту, которая поможет сберечься в условиях военного похода. И вот тут-то крылось неприятное осознание...       В своей вотчине, среди людей, чье довольствие напрямую зависело от того, в хорошем ли он расположении духа и удалось ли ему найти для них приличную работу, Иштван чувствовал себя вольготно... Здесь же – меж таких же важных панов, под предводительством королевского гетмана, его статус терялся и был недостаточным, чтобы просто указать на Эрика и приказать: «Этого беречь и не трогать». Это не значило, что он не пытался... Наоборот. Тот обивал пороги высоких чинов, пытаясь возвести Эрика в ранг повыше и выделить ему хотя бы несколько человек в управление. По сути – спрятать свое сокровище за их спинами... Только вот его хитрые штучки здесь не работали.       Эрик был еще слишком юн, чтобы вести за собой людей. Его никто не воспринимал всерьез, а любой опыт, что Иштван ему приписывал, порой изрядно приукрашивая, был далек от того, которым обладали прочие командиры. Да и рядовые солдаты его – вчерашнего сопляка – вряд ли стали бы слушать. Особенно учитывая предвзятое отношение из-за дорогой брони и исходящего от него запаха колбасы, когда в пайке ее и в помине не было…       Тогда Иштван решил сменить подход. Раз уж не удавалось полностью спустить пса с поводка, он мог бы выбрать того, кто этот поводок будет держать. За щедрое вознаграждение этот кто-то за парнем присмотрит и в гуще битвы прикроет...       Да только делать это надо было быстро. Тот понимал, что как только они выдвинутся в Буду и там соединятся с основными силами Сигизмунда, его мелкое прошение о собственном «сыне» потонет в куче других голосов. Там, среди спесивых французских рыцарей и венгерских баронов, он не сможет вымолить для Эрика даже новых сапог взамен истертым, что уж говорить о безопасности и покровительстве... Поэтому действовать нужно было здесь и сейчас, пока Маркварт еще прислушивался к его советам, а лагерь не превратился в неуправляемую стихию.       Иштван выбирал среди нескольких кандидатур, но после личных бесед сократил их до одной – капитан Конрад Эберхард. Это был суровый вояка из Германии, успевший помотаться по миру. Он участвовал в венецианских стычках, входил в состав отрядов Тевтонского ордена – с тех времен у него сохранился выразительный шрам, пересекающий лицо – а теперь вот уже долгое время махал клинком в армии Сигизмунда. Человек был грубый, но прагматичный: с необходимой долей чести, чтобы держать свое слово, и бесчестия, чтобы за звонкий грош согласиться выбрать себе любимца среди солдат.       Иштван не окучивал его долго – старый волк сразу догадался, что расфуфыренный венгерский пан в темной, но не лишенной лоска одежде пожаловал к нему на порог не ради того, чтобы распить добротную бутылку вина под вежливые разговоры... Тогда он в лоб спросил, потирая колючий подбородок, что же такой умной цаце надобно, ведь шпион из Конрада – как из дерьма снаряд, да и тонкостям этикета он не обучен... Пан Тот лишь елейно улыбнулся, подливая в бокалы красного и, наконец, открыто попросил за своего сына... А после подкрепил слова щедрым авансом. Конрад присвистнул, хотя глаза его от блеска монет не расширились и сердце в глотке от восторга не застучало.       — Прежде чем соглашусь, приведи своего щенка. Мне взглянуть на него надобно, — сказал он, лениво взвешивая мешочек серебра в ладони. Его тяжесть командиру нравилась. — Не хочу брать уплату за то, что выполнить не смогу. Вдруг там задохлик какой? Такого береги-не береги, а копыта откинет.       — Это не о моем Эрике, — усмехнулся Иштван, тут же поднявшись на ноги. — Он крепкий и сильный. Бою обучен, а молодецкой удали в нем за глаза. Один такой десятерых стоит. Да что тут говорить... дайте мне минуту, и сами убедитесь.       Конрад убедился, когда через несколько мгновений этот лоб в дорогих, но грязных доспехах, весь взмыленный – только с ристалища – за паном Тотом внутрь палатки прошел. И если физически парень был действительно развит, то взгляд в лицо Эберхарда расстроил – молодой совсем... Вчерашний щенок, несмотря на всю стать и силу. Старый вояка был уверен: если особо поднапрячься, то от кожи мальчишки можно будет даже сладкий запах молока почуять. Такие желторотики первыми головы складывали...       Капитан мрачно глянул на Иштвана, терпеливо ожидающего вердикта с видом человека, что на суд представил свое лучшее творение. Нервничал, очевидно... но и жутко гордился.       — Сынишка твой, говоришь? — хмыкнул Конрад, очерчивая рослую белобрысую фигуру взглядом. — Да этот кабан тебя на голову выше!       — Приемный, — уже привычно поправил пан Тот, а вояка фыркнул.       — Ну, как скажешь. Единственный вопрос: чего из пеленки сразу не принес? Хоть парень крепкий, а в паху-то едва заколосилось. Что с ним таким делать? Почему детину дома не оставил, папаша, коль он так тебе дорог?       Иштван не оскорбился. Лишь строго глянул на Эрика, продолжая разыгрывать спектакль.       — Потому что хоть юный, а упрямый, как баран! И воли в нем, как и силы, немерено. Увязался за мной следом. Куда ж его теперь девать? — и тут пан снова обратился к Эберхарду и, слегка голову склонив, умаслил его своей располагающей улыбкой. — Лишь надеюсь, что хоть под началом такого опытного воина, как вы, мастер Конрад, он жизнь себе сохранит. О большем не прошу.       Эрик стоял рядом ровный, как палка, и слова за себя не говоря. Смотрел только с какой-то лютой смесью растерянности и возмущения то на наставника, то на капитана и обратно. Не знал, дозволено ли пасть разевать (хотя и явно хотелось), вот и не пытался... Это хорошо. Значит, толковый и приказов слушаться будет. Конрад сделал шаг ближе, осматривая мальчишку, словно племенного жеребца на деревенской ярмарке. Принюхался и почуял не молоко, как надеялся, а оттененный потом и грязью густой аромат молодого альфы: железистый, дымный, с ярким привкусом кислой ягоды.       — Альфа? — спросил он.       — Альфа — подтвердил Иштван. Эрик выразил согласие кивком. Уж не выжег ли ему беспокойный папаша язык каленым железом? Конрад еще на шаг подошел и на сей раз напрямую к парню обратился с долей сурового сочувствия.       — Парень, ты хоть успел детей настругать?       Эрик смутился неожиданного вопроса. Глянул на Иштвана так, словно тот должен был подсказать правильный ответ, но венгр лишь выразительно вскинул бровь, мол: «Ты думаешь, у меня где-то твой бастард припрятан?»       — Пока нет… — после затянувшейся паузы ответил парень, выдержав зрительный контакт с капитаном. Эберхард с безрадостной усмешкой покачал головой.       — Жаль. Возможности больше может и не представиться, — он сильно хлопнул солдата по плечу и с удовлетворением отметил, что тот даже не покачнулся, а следом обратился к Тоту: — Так что, папаша, обнадеживать не буду: о внуках лучше сразу позабыть.       Иштван испытующе прищурился, но подначку все же предпочел проигнорировать. Нечего было доказывать этому немцу до тех пор, пока тот был готов договоренности выполнять.       — Присмотрите за моим сыном, а я в долгу не останусь, — серьезно припечатал он, и матерый волк сразу же грань почуял, за которую лучше не соваться. Усмехнулся с долей грусти.       — Да что тут твои деньги... сам знаешь, в каком мы положении, — хоть Конрад сказал это, а мешочек монет все же принял и надежно за пазуху припрятал. — За руку водить никого не собираюсь, но и чтобы мои солдаты зазря гибли не хочу. В первые ряды твоего парня не поставлю, а уж дальше – ничего не обещаю. Ты, сынок, сам ответственен за себя...       На этих словах Эберхард повернулся к Эрику, и тот с готовностью кивнул. Мало чем эта забота от его нынешних будней отличалась... Он и так в этом лагере был сам по себе.       Покинув шатер капитана, они не сразу разошлись. Эрик не мог не ухватиться за возможность побыть рядышком со своим омегой чуть подольше, а потому вызвался проводить его до шатра, прежде чем вернуться к тренировке. Эту маленькую вольность пан Тот мог ему позволить, а потому они неторопливо прогуливались по верхнему лагерю в молчании.       Лишь оказавшись у знакомого, расшитого узорами полога, Эрик нарушил тишину и едва слышно проворчал:       — Этот Конрад… еще бы в рот мне заглянул и зубы пересчитал. Я был будто скотина на ярмарке...       — Если понадобится: заглянет и пересчитает, а ты ему это позволишь, — строго припечатал Иштван, но, как только убедился, что за ними никакие чужие глаза не следят, ощутимо смягчился. Повернулся к парню и, задрав голову, заглянул в его лицо. — Я на все пойду, чтобы тебя защитить, мой милый мальчик. Он – мастер своего дела, шрамы на его лице не нарисованы, а куплены жизнями. И ты теперь в его десятке. Слушайся его так же, как меня. Понял?       Эрик несчастно скуксился, но покладисто кивнул.       — Понял, Пишта.       Тот улыбнулся и украдкой, совсем на короткое мгновенье, коснулся чужой щеки ладонью в тонкой перчатке. Приласкал, а Эрик поплыл сразу: глаза прикрыл, задышал часто-часто, плотнее прижался... Наивный маленький кобель. До чего же истосковался по ласке… Когда Иштван руку убрал, тот едва за ней не потянулся с глухим рыком.       — Ну, полно, — со смешком осадил омега. — Возьми себя в руки, солдат.       — Только в руки себя и беру, — скабрезно ухмыльнулся тот, открыто намекая, как ему не хватает телесного тепла, но Иштван вдруг вовсе прекратил улыбаться. Его лицо стало сложным, мрачным. Он тяжко выдохнул, вернув в голос былую сдержанность.       — Не сегодня-завтра будем сниматься с места. Маркварту пришло распоряжение от Сигизмунда. Переход займет около десяти дней в быстром темпе. Будет очень сложно и тяжело, — объявил он, с тревогой разглядывая своего подопечного, потому что прекрасно знал: из-за сборов нескоро смогут снова свидеться. — Поэтому будь готов, мой милый. Закупись необходимым, пока мы тут. В движении цены у маркитантов вырастут в разы. И постарайся в первых рядах идти: чем дальше в строю – тем больше пыли глотать. Я пытался разрешить тебе выдать Эйсена, но... не получилось.       На лицо Иштвана легла тень. Эрик заметил, как сильно он был обеспокоен этим своим провалом, так что просто покачал головой, мягко убеждая:       — Да ерунда, я и пешком пройдусь. Заодно и кости разомну.       Омега с легкостью считал желание мальчика его ободрить, и это сразу же отозвалось теплом в его сердце.       — Глупый ты мальчишка... — со всей возможной нежностью прошептал он, ощущая, как дрожит что-то внутри от одного только присутствия любимого альфы рядом. — Невыносимо глупый...       — И твой. Ничей боле, — закончил Эрик, не оскорбившись, и снова так заразительно заулыбался, что Иштвану ничего не оставалось, кроме как тем же самым ответить.       — И мой. Только мой…

✧ ✧ ✧

      Уже на следующий день Маркварт приказал сворачивать лагерь и выдвигаться в сторону Буды, где скапливались основные силы Никопольского крестового похода во главе с королем Сигизмундом. Сборы проходили быстро, на взгляд Эрика – практически в спешке, но при этом так четко и отлаженно, что солдаты ничего не упускали из вида и не оставляли. Не то что в родном лагере, когда приходилось лично присматривать за мужиками и орать, срывая глотку, чтобы снова впопыхах тюк-другой не позабыли... На подготовку ушла пара дней, во время которых им с Иштваном не случилось увидеться, а следом колонна из панов, воинов и челяди потянулась длинной змеей по трактам в венгерские земли.       Переход до Буды мало чем напоминал веселое приключение. Как и говорил Иштван, это было большое испытание на прочность и выносливость, хотя ему самому дорога давалась относительно комфортно: он скакал рядышком с гетманом фон Аулитцем и прочей знатью в самом начале вереницы, позволяя обгонять себя лишь фуражирам и гонцам. В лицо ему дул летний ветер, а обзор впереди не был закрыт стеной потных и бренчащих в латах спин... Вечером для него растягивали временный, обогретый изнутри шатер, а на ужин подавали пойманную ловчими дичь и крепкое вино. Пан Тот отсыпался на мягкой лежанке и на следующее утро был готов к очередному дню изматывающего пути...       Для Эрика все было иначе. Он шел на своих двоих в составе солдатской шеренги и глотал пыль дорог, разбавленную вонью немытых сослуживцев. К вечеру его кожа серела, а волосы становились пепельными от грязи. На привалах он спускался к водоему – если колонна вставала недалеко – или же выцарапывал себе небольшую бадью воды и оттирался настолько чисто, насколько это было возможно. После – беспокойный сон вповалку с остальными, где каждый норовил локтями и коленями выпихнуть его подальше. Не раз Эрик просыпался от жуткого сквозняка на самом краю соломенной лежанки лишь для того, чтобы со вздохом встать и опять бухнуться в гору жестких мужских тел. А ранним утром – снова в путь, ощущая, как нещадно ноют ноги и трещит в висках...       Самое обидное, в толпе он пару раз примечал Эйсена, что вышагивал с такой же мукой, как и его хозяин – весь потемневший и недовольный. Иногда Эрик пытался высмотреть и Иштвана, но обзор осложнялся нагромождением спин и затылков впереди. А потому видеться они могли лишь урывками. Когда, например, пан Тот приказывал принести себе свежей воды прямо в шатер или поухаживать за его снаряжением. Он всегда посылал за Эриком, а когда они оставались наедине –угощал мальчишку яствами со своего стола и ругался: «Жуй быстрее, дурень, пока не заметили...а то не дозволят боле именно тебя звать! Скажут, балую!». Эрик так и делал и порой полировал меч Иштвана с забавно раздутыми щеками, пытаясь шмат печеного мяса зубами перемолоть.       Так – в пыли, грязи и тяготах – они провели десять дней, пока наконец-то не добрались… Военный лагерь Сигизмунда располагался под стенами Буды, и Эрик вошел туда с раскрытым в изумлении ртом. Стан поражал своим масштабом и не был похож ни на что, что парень видел до сих пор. Раньше ему казалось, что ставка Маркварта была чересчур большой, но здесь таких ставок был целый десяток, а то и больше!.. Целый город из разноцветных шатров разных форм и размеров: квадратных багряных, круглых желтых, вытянутых, как кишка, лазурных и зеленых... Здесь собрались воины со всех уголков Европы, и у каждого был свой герб, свой стяг и свой особенный говор, который Эрик совсем не мог разобрать.       К гомону голосов прибивался и повседневный шум: хлопки полощущегося на ветру застиранного белья, чвоканье грязи под сапогами и хруст попавших под ноги обглоданных костей, которые солдаты бросали там же, где срывали зубами последние остатки мяса. Ржали лошади, скрипели телеги, лязгал металл, лаяли собаки...       Эрику казалось, что он попал на ярмарку в праздничный день: в глазах рябило от количества людей, в воздухе витал дым от костров, пахло железом, потом и агрессивным альфачьим духом. В этом амбре собственный аромат терялся без остатка, и в том был огромный плюс – запахи так плотно перемешивались и переплетались, что было уже невозможно вычленить один конкретный, а значит, Иштван, все эти дни по самую макушку заливающий себя полынным чаем, был в безопасности. Его притягательная омежья сладость попросту стиралась под гнетом самой разной вони... И все же Эрик вычленял ее иногда, когда позволял себе в крохотный миг покоя ткнуться носом в скрытую плотной тканью метку. Никого иного Иштван так близко не подпускал, так что его тайна была в безопасности. В глазах гетмана и короля он являлся обычной бетой, что соответствовало его тщательно выстроенной легенде.       Пообвыкнуться на новом месте не позволили – едва минула пара дней, за которые Эрик выучил тропинки, идущие до шатра Иштвана и палатки мастера Конрада, как Сигизмунд отдал приказ сворачиваться и выдвигаться маршем на юг, вдоль Дуная, в сторону Болгарии.       На глазах парня тысячи людей снова погрузились в хаос сборов, и в эти неспокойные деньки у него – запряженного делами под завязку, как бесплатная рабочая сила – не было даже лишней минутки, чтобы метнуться к любимому. Времени едва ли хватало на сон – лишь пару часов в общей ядерно воняющей потом и грязью куче – и снова за работу. Чем в это время занимался Иштван оставалось лишь догадываться, но Эрик видел, что и в верхней части лагеря царил беспорядок: сворачивались цветные навесы, носились туда-сюда слуги, а с возвышенности спускались груженные донельзя обозы… Он сильно удивлялся, когда один такой проехал мимо. Кому, черт возьми, в походе понадобилась добротная дубовая мебель, груженные утварью сундуки и... любовницы? Парень проводил изумленным взглядом двух замотанных в парчу лощеных девок на козлах, которые, заметив его взгляд, усмехнулись и послали ему воздушный поцелуй. Судя по гербу, то была телега кого-то из французов...        Многие высокие паны тоже не сидели без дела – некоторых из них Эрик видел и в нижнем лагере – те проносились яркой вспышкой расшитой золотом ткани или добротных доспехов... Непонятно, зачем приходили, но Иштвана он не приметил ни разу. Лишь потом узнал, что того в этом сумбуре даже не было – он активно собирал сведения о турецких войсках, выстраивал коммуникации и искал себе слуг под свои нужды, которые должны были сопровождать его в вылазках и на допросах. Кого-то, кто тоже хоть немного бы разумел нравы турок и мог понять их язык.       Когда сборы закончились и вытянутая бренчащая кишка из воинов, повозок и коней двинулась на юго-восток, в рядах царило приподнятое настроение. Благородные рыцари в сияющих латах ждали славы и возможности покрасоваться на телах поверженных врагов в окружении сопровождающих их красавиц. Они вели себя высокомерно, шумно и заносчиво, но каждый считал, что в своем праве. Их флаги реяли во главе колонны, мельтеша на ветру разноцветными лентами и гербами. Простые вояки же зубоскалили, надеясь на щедрую добычу и горы султанского золота. Кивали в сторону панов, да хвастаясь, что таким числом врага не то что победят – растопчут, не оставив ни мокрого места, ни монетки в его кармане…       Иштван не разделял праздничных настроений. В те короткие моменты, когда им удавалось пересечься, Эрик видел, как недовольно были поджаты его губы, а брови упрямо сведены у переносицы. Кажется, он был едва ли не единственным, кто ждал от стычки с турками проблем, а не легкой славы и денег. Может, из-за того, что его так тревожили призраки из прошлого… а может, дело было в огромной части армии, что ехала не воевать, а развлекаться. Как бы то ни было, вслух о том он не рассуждал, но всегда был начеку. И даже теплые губы любовника, украдкой скользящие по его шее в короткие мгновенья вечернего затишья, не дарили ему покоя.       Эрик мало что понимал в высокой политике, но полностью доверял чутью своего омеги, а потому и сам не расслаблялся, пусть обстановка в нижнем лагере порой способствовала обратному. Их короткие встречи с Иштваном были редкими, но даже в этот выстраданный час они старались поддержать друг друга и притупить острое чувство разлуки, что терзало обоих еще явственнее, чем при переходе от Нова-Вес в Буду.       С каждым днем пути на юг воздух становился все жарче. Духота речных низин изматывала ничуть не хуже вездесущей дорожной пыли. С солдат сходило по семь потов, а ноги вязли в жирной илистой земле. Войска прошли через Белград, где к армии Сигизмунда присоединились сербские и валашские отряды. Эрику нечего было сказать об этом городе, кроме того, что он стал последней точкой знакомой ему цивилизации в данном походе. Его будни все также были заняты тяжелыми повседневными делами, но теперь он хотя бы мог есть в таверне и спать на сене, не пихаясь с сослуживцами локтями.       Иштван же стал мрачнее тучи, ведь именно здесь, на сытных пирах, в которые превращались советы, выяснилось, что далеко не все рыцари были готовы внимать приказам Сигизмунда. Французы особенно кичились своим статусом и бесстрашием, а терпкое вино развязывало им языки и отбивало всякий разум... Они едва не обвиняли короля в трусости и обещали удержать небо на копьях своих пик, ежели то вздумает упасть. Самое паршивое, что деваться было некуда: с гордецами нельзя было не считаться, ведь их доля в походе была ощутимой. Оставалось лишь, слепившись в огромного разноцветного зверя на глиняных ножках, идти на явно недооцененные силы Баязида. Иштван хоть и был лишен омежьего нюха, но запах грядущей катастрофы улавливал четко…       Проведя в Белграде около недели, войска снова отправились в путь. Ландшафт вокруг с каждым днем становился все более скалистым, а дорога – дикой и опасной. Армия шествовала по суше, вдоль Дуная, а параллельно им по реке шла флотилия из венецианских и генуэзских кораблей. Река становилась все уже, пока, наконец, не превратилась в стремительный опасный поток, зажатый скалами – это было знаменитое ущелье Железные Ворота. И именно в этом месте огромный зверь впервые споткнулся.       Огромное войско сжалось у стен Оршовы – города-крепости, что находился аккурат у грохочущей бурными водами теснины. Казалось бы, дежурная задача по переброске людей и ресурсов на ту сторону превратилась в невыносимое испытание: люди промучились в тесноте у переправы восемь дней. В верхах не утихали советы, высокие чины бранились и искали тех, кто сможет укротить хаос и наладить переброску солдат на южный берег. Лодок при этом не хватало, рыцари нервничали, и каждый из них со своей свитой хотел переплыть опасные пороги поскорее, а ведь помимо них оставалась еще знать пониже, огромное число военных, слуг и лошадей... Был полный беспорядок! Король требовал у своих приближенных разобраться с этим так, чтобы не обидеть важных иностранных господ, но и не растянуть переправу на весь следующий месяц.       Эрик знал, что Иштван, Маркварт и десяток других опытных офицеров Сигизмунда занимались организационными вопросами и договаривались с особо спесивыми баронами, которые считали, что именно их знамя должно развеваться над болгарским берегом первее остальных. В ночные часы уговоры и метания по лагерю сменялись тихими расчетами. Сгорбившись над столом, Иштван пытался прикинуть, сколько плотов выдержит тяжелую кавалерию и в каком порядке пускать наемников, чтобы те не затеяли драку с валахами прямо на воде. В эти дни он практически не спал, орудуя пером и бумагой, а Эрик, свернувшись калачиком на отведенной ему лавке, тоскливо смотрел в напряженную спину без возможности хоть как-то помочь... Он просто послушно дожидался своей очереди.       Хорошо, что хоть здесь они были вместе… Еще в первый день Иштван коротким приказом «прибрал» мальчишку к себе, ссылаясь на то, что ему нужен человек, который охранял бы его имущество. Мастер Конрад легко уступил солдата в личное распоряжение пана на время переправы. Для Эрика эти восемь дней превратились в однообразное дежурство у коней и телег. Точно сторожевой пес, он огрызался на любопытных служак, что подходили к добру его господина слишком близко, и попросту «держал тыл»: стряпал Тоту еду прямо на небольшом костерке у входа в шатер, готовил свежую одежду и следил за состоянием его оружия и доспехов.       Это была скучная рутина, но его радовала сама возможность хоть как-то заботиться о любимом. К тому же в особо хорошие деньки парню даже удавалось урвать крохи нежности от своего усталого омеги, не страшась при этом попасться кому-нибудь на глаза. Более того, теперь Эрик мог вычесывать пофыркивающего Эйсена, потому что Иштван забрал его из общих конюшен, пожелав переправиться на тот берег в одной галере со всем своим имуществом и «сыном» в придачу.       Эти дни стали их странной идиллией. Пан Тот возвращался глубоким вечером, а то и ночью. Быстро раздевался, умывался и садился за стол, погруженный в мысли. Жевал запеченное на огне мясо с простой кашей, пока Эрик шел расседлывать и протирать его умаянного за день коня. Вороно-саврасый Арник крутил ушами и бил хвостом, но был послушен рукам молодого альфы, хотя, конечно, в том не крылось и капли привязанности. Зверь, кажется, не признавал никого, окромя хозяина, и это их с Эриком роднило.       Постепенно дело шло. Первые отряды из числа разведки и легкой пехоты окапывались на том берегу: ставили колья, создавали плацдарм и патрулировали местность на случай, если турки решат напасть в самый уязвимый момент, когда тело могучего зверя было растянуто сразу на две суши. Армия понемногу собиралась в единый организм, готовясь возобновить движение. И пусть в это время никаких столкновений не случилось, солдаты и паны чувствовали себя настолько вымотанными, будто прошли через серьезную сечу.       Корабль, перевозящий Иштвана, Эрика, их лошадей и прочий скарб вошел в теснину одним из последних. Мотаясь на бурном потоке, Эрик окончательно убедился, что никогда не смог бы стать моряком: его крутило от качки так, что он забился вглубь трюма и сидел там в обнимку с деревянным ведром большую часть пути. Лишь когда воды успокоились, рискнул выйти на палубу, где увидел леса Болгарии и песчаную косу, полностью забитую рыцарскими шатрами и оравой воинов.       Стоило пяткам коснуться южного берега, как Иштван отослал Эрика обратно в десятку к Конраду. Переправа была пройдена, и пану Тоту больше не было нужды держать рядом покорного служку – так это видели остальные. На деле же Иштвану предстояла грязная и опасная работа на вражеской территории, и он не хотел втягивать в нее своего дорогого мальчика. Альфа, конечно, надулся, но ослушаться и оспорить не посмел – видел почти черные круги под глазами любимого, и знал, что просто не может стать причиной, по которой тот измотает себя еще больше...       Они продолжили шествие каждый на своем месте: Иштван верхом на Арнике – впереди, а пеший Эрик снова сзади, теснясь и толкаясь с сослуживцами. Эйсен вновь отправился в общие конюшни под присмотр рядовых конюхов. Когда его забирали, старый друг глянул на Эрика с молчаливым укором, мол: «Почему ты такое позволяешь?», и тому даже стало совестно. Но что он реально мог сделать? Эрик только выглядит как человек, а по факту – такая же лошадь. Тащи. Слушайся. Молчи.       Пейзаж поменялся: скалистая гряда и душные речные низины остались за спиной, и теперь перед войском стояли густые леса, полные звуков, запахов и дичи. Армия ползла вперед под кронами высоких деревьев, вороша ногами жесткую лесную подстилку. Это уже была территория врага, так что командиры держали ухо востро, но рыцари и рядовые солдаты не замечали особой разницы.       Порой они выходили на очередную заброшенную деревеньку с покосившимися хижинами и разграбленными сараями, а иногда – к мелким речушкам, в которых кишела рыба, но нигде не задерживались. Марш-бросок длился около трех дней, и вот на их пути возник первый крупный город – Видин.       Он находился под контролем турецкого гарнизона, но правил там болгарский царь Иван Срацимир. Разумеется, такое соседство ему претило, и правитель только и ждал возможности, чтобы сбросить со своего горла крепкую хватку османов... И она появилась в лице огромного войска Сигизмунда, которое подошло вплотную к городским стенам. Срацимир не упустил шанса: открыл ворота христианам как долгожданным гостям, и... битвы не случилось. Вернее, та возня на сражение была совсем не похожа. Даже по меркам неискушенного войной Эрика.       Парень вошел в Видин в составе пехоты с четким приказом «наводить порядок и расчищать дорогу для господ», чтобы – не дай бог – какой-нибудь затаившийся недобиток не шмальнул стрелой в светлую голову короля или его приближенных.       Десяток Конрада бросили на один из тупиков, что прилегал к центральной дороге, ведущей от главных ворот к сердцу Видина – цитадели Баба Вида. По тракту должны были пройти Сигизмунд, гетман Маркварт и – самое главное для Эрика – Иштван. А потому он с энтузиазмом взялся за работу… Вот только к тому времени основные силы турецкого гарнизона уже отправились на тот свет и теперь остывали на земле. Тех, кто не успел укрыться в стенах башни, взяли в плен: вели по улице, заломив руки и уткнув рожей вниз. Эрик уже представлял, сколько работы это добавит Иштвану и его новым помощникам... Тот говорил, что развязать языки янычарам непросто, а тем, кто не связан с руководством – еще и бесполезно. Часто подобные допросы оказывались пустой тратой времени, и почему-то альфа уже знал: здесь именно такой случай.       Очередь на бойню до Эрика не дошла. Единственное, что он успел сделать – это подрезать уже и без того раненого врага, когда тот выскочил из подворотни с бешеными глазами. Мужик упал наземь и захлебнулся кровью. Этот вид не напугал парня – он видел смерти и похуже, так что просто склонился над трупом, рассматривая его с любопытством ребенка, что в пруду поймал жабу да чутка ее передавил. Диковинные у османа были доспехи... и сабля какая-то чудная, гнутая… Иштван говорил о таких, вроде это «килич». Или нет?       Пока размышлял, услышал, как за спиной цокнул знакомый голос, отдав лошади команду притормозить. Обернулся и увидел своего омегу, который крепко натянул кожаные поводья. Тот окинул Эрика соколиным взглядом, а убедившись, что мальчик цел и невредим, с явным облегчением кивнул ему. А следом стукнул пятками свою серую зверюгу под бока, и Арник послушно перешел на рысцу, устремившись вперед – туда, где в блеске солнечных лучей стоял гетман фон Аулитц и освобожденный от гнета турок царь Срацимир. Эрик проводил Иштвана взглядом, затем вернулся к павшему янычару. Подумав немного, склонился и обшарил его карманы. Те пару монет да короткий кинжал, что нашел, присвоил себе как добрый талисман.       В освобожденном Видине армия Сигизмунда провела около трех дней, успев как отпраздновать легкую победу, так и щедро пополнить припасы. Дальше путь крестоносцев лежал на север – в укрепленный город-крепость Оряхово, что стоял на правом берегу Дуная. Марш шел через пышные леса и крутые холмы, но разгоряченные успехом рыцари не чуяли усталости, ведь считали, что каждый шаг приближал их к безоговорочному триумфу.       Спесь в верхах кипела, точно похлебка в походном котелке – едва не переливаясь за край. До ушей Эрика долетали бахвальные сплетни и шутки, что пока они тут мнут грязь да путаются ногами в траве, трус Баязид уже топчет сапогами улочки Иерусалима, потому что сбежал от их праведного гнева. И что «Молнией» султана прозвали не оттого, что он скор в бою, а потому, что драпает от опасности, как перепуганный заяц, да то́кмо это ему не поможет – рыжий лис все равно шейку его хрупкую зубами перекусит.       Когда огромный неповоротливый зверь Сигизмунда подошел к вратам Оряхово, те уже не открылись в радостном приветствии. Город нависал над головами воинов молчаливой глыбой, ощерившись по стенам частоколом арбалетов и луков. Стрельбу пока не открывали, но то был лишь вопрос времени. Командованию нужно было разыграть партию верно, и счет шел на часы...       Сигизмунд предложил провести переговоры, и Иштван, в числе прочих лояльных дворян, полностью поддерживал его в этом, но захмелевшие от удачи в Видине рыцари рвались в бой, чуя запах скорой наживы и славы. Попытки диалога потонули в стуке мечей и свисте стрел. Французы бросились в атаку первыми, не желая уступать лавры венгерским баронам. И для тех, и для других военный поход превратился в залихватское соревнование, навроде тех, что Эрик видел в небольших деревнях на праздниках. Где мужикам надо было быть проворнее соперника, дабы урвать себе пару лишних грошей, новые портки или призовую несушку. Вот только противник был не в шумной ватаге снизу, а наверху – за стенами...       Разрозненность и несогласованность не остановили армию от победы. Бреши в обороне Оряхово стали для города приговором. Когда к стенам потащили штурмовые лестницы, а солдаты сгрудились у толстых деревянных створок, выискивая слабые места, исход был предрешен. Жители пытались выторговать свои жизни – обещались открыть внутренние ворота, если их пощадят. Крестоносцы согласились, но нарушили слово сразу же, как только вошли внутрь...       Черный дым пожаров заволок город, а в ушах звенело от бесконечного грохота и криков. То, что происходило на улицах, походило на фрески с изображением ада, которые малевали в соборах. Эти зверства никак не могли быть совершены людьми... только дьявольскими отродьями, вылезшими из-под земли. Благородный крестовый поход в один миг превратился в вертеп жестокости, грабежей и насилия. «Освобождение» братьев во Христе стало их пыткой. Кресты на стягах умылись кровью невинных. И Эрик не понимал, как лик Иисуса не почернел на белоснежных полотнах от всего, что творилось вокруг...       Армия обезумела, воины потеряли свой человеческий облик. Где-то в этом кровавом хаосе верхом на коне метался взвинченный Иштван, грудь которого разрывалась от ярости и горького бессилия. Он не был настолько наивен, чтобы позволить себе жалость к мирному населению, которое «воины Христовы» теперь потрошили по углам, но он сокрушался от того, насколько напрасным все это было.       Рыцари в обход прямых приказов Сигизмунда убивали всех без разбора – даже ценных пленников, способных дать информацию о планах Баязида. Битый час пан Тот взывал к разуму расфуфыренных лордов, пытался остановить казни или хотя бы убедить выдать ему несколько человек для допроса, но все было тщетно.       Когда сквозь гарь и бойню к нему пробился один из помощников, готовый выплюнуть собственные легкие от быстрого бега, и сообщил, что люди графа Неверского схватили важного турецкого офицера, Иштван стремглав помчался туда. Он был готов переломать Арнику ноги о камни и загнать его до смерти, лишь бы успеть... И он оказался на месте вовремя.       Вражеский офицер был изрядно избит, но все еще дышал. Иштван едва не на коленях умолял французского капитана оставить пленника в живых. В тот миг ему было плевать на собственную гордость. Любые унижения окупились бы ценными сведениями, которые могли переломить ход истории и сохранить жизни Эрику, ему самому, королю... Если он добьется результата, будет уже неважно, что ради него пришлось ползать на брюхе.       Француз держал турка за шкирку, точно пса, нагадившего на хозяйский ковер. Он слушал венгерского пана, растянув широкие губы в уничижительной усмешке. А как только Иштван закончил свою сбивчивую просьбу на мешанине из латыни, венгерского и французского, размашистым и небрежным жестом перерезал офицеру глотку, глядя Тоту прямо в глаза. Это было не просто убийство, а изощренное в своем паскудстве издевательство. Капитан упивался своей безнаказанностью, властью... и тем, как из глаз Иштвана уходила всякая надежда, сменяясь ледяным, бессильным бешенством.       — Tiens, Magyar, garde ton frère, — хрюкнул он со смехом и толкнул содрогающееся в конвульсиях тело прямо под ноги просителя, забрызгав кровью его сапоги и расшитый подол темного кафтана, — Et puisque tu l'aimes tant, baise-le!       Окружение взорвалось хохотом и едким свистом. Людям графа Неверского определенно понравилось публичное унижение приближенного венгерского короля. Иштван удержал лицо, хотя все внутри него клокотало от желания вцепиться в самодовольную рожу француза и заживо содрать ее с костей. Но он лишь крепко поджал губы и развернулся, чеканя шаг к своему коню. Не намеревался оставаться среди этих дикарей больше ни на секунду.       Его щеки горели от злости и стыда, сердце заходилось раненой птицей, а пальцы сжимались в кулаки. Пан Тот знал, что они за это поплатятся – не от его руки, ему нет нужды мараться мелочной местью. Их накажет сама жизнь и война, не прощающая праздной беспечности… Иштван будет смеяться последним. Загвоздка лишь в том, что делать это, по их милости, ему придется в той же самой мясной куче, в которую их ряды превратит султан Баязид.       Эрик нашел его спустя час в уцелевшем купеческом доме, что стоял недалеко от обгоревшей ратуши. Пан Тот занял его сразу же, как только вошел в город с остальной свитой Сигизмунда. Пусть пробыть в Оряхово им предстояло от силы пару дней, он надеялся провести их с относительным комфортом.       Сам Эрик в тот момент был занят черной и неблагодарной работой, но как только пыль слегка улеглась, немедля бросился разыскивать своего омегу. В этом помог один из подручных Иштвана, указавший на нужное здание. У входа дежурил бледный мальчишка с перепуганной мордочкой, чем-то напоминающий хорька – его, видимо, приставили охранять покой господина. Заметив Эрика, этот щуплик едва не зарыдал, отчаянно вцепившись в алебарду, но уже через миг, опознав в надвигающемся воине сына пана Тота, расслабился и пропустил гостя внутрь.       Иштван различил его по одним шагам. Стоило двери в уединенный кабинет со скрипом приоткрыться, как он недружелюбно шикнул, не отрывая взгляда от разложенной на столе карты.       — Чего тебе?       То, что пан Тот был не в духе, ясно читалось не только по резкому вопросу, но и по тугим мышцам спины. Он склонился над своими бумагами, как коршун над добычей. Штудировал метки острым взглядом, пытаясь вычислить вражеский маршрут и предугадать маневры... Без разведданных это было лишь тычком пальца в небо. С таким же успехом он мог предсказывать будущее по хрустальному шару, как делали шарлатанки на базарах.       Эрик не испугался этой холодности. Проскользнул внутрь с добротной кольчугой в руках. Это был его сегодняшний трофей – судя по выделке, очень дорогой и наверняка принадлежавший какому-нибудь османскому полководцу. Альфа хотел вручить броню Иштвану как подарок, и в тот миг это казалось хорошей идеей... Однако стоило омеге обернуться, а Эрику заметить его серое лицо и напряженные плечи, как парень замер у порога, не решаясь подступить ближе.       — Пришел навестить тебя, — сказал он с тихой нежностью, надеясь растопить чужой лед. — Как ты, Пишта?       — А что, не видно, как я? — в ответ огрызнулся тот.       Эрик знал, что Иштван злится не на него, а на всю ситуацию в целом, и честно был готов побыть мальчиком для битья, если это поможет его омеге отвести душу... Но тут мужчина скосил глаза на принесенный дар и скривился в отвращении:       — Что, тоже успел помародерствовать? Может, и изнасиловал кого для полноты торжества?       Эрик опешил. Дыхание застыло на губах, а сердце пропустило удар. Его растерянный вид немного остудил пыл Иштвана, добавив к ярости жгучее чувство вины. Тот тяжело выдохнул и, спрятав лицо в ладонях, с усилием потер глаза. Когда он снова заговорил, голос его был надломленным.       — Прости меня, мой милый мальчик. Я просто... я очень устал, — признался он, опустив руки, и весь гнев в его чертах сменился глухим отчаяньем. — Это конец, Эрик. Это крах. Это смерть.       Каждое такое слово, срывавшееся с уст любимого, било Эрика под дых и прогоняло по его плечам табун колючих мурашек. Ему было искренне жаль Иштвана, но он не понимал... То, что творилось на улицах Оряхово, взаправду было грязно и жестоко, но не они здесь были проигравшими. Знамена Сигизмунда все также гордо реяли над главной площадью города, доспехи рыцарей ослепительно сияли в солнечном свете, а сослуживцы не прекращали заливать глотки выпивкой и тащить все, что не приколочено. Но самым очевидным свидетельством их успеха оставались мертвые враги, чьи тела усеивали землю...       — Но... мы же победили? — несмело возразил он. Иштван посмотрел на него с болью.       — Это не победа, Эрик. Это бессмысленная бойня. Не позволяй себе очаровываться: те, кого вы одолели сегодня – не регулярная армия Баязида, а преимущественно обычная стража и болгары.       Альфа рассеянно кивнул, а сам украдкой взглянул на скомканный в руках трофей. Ну, на его взгляд, кольчуга смотрелась вполне солидно и по-турецки. Он точно снял ее с важного османа. И он не бил никого, кто не выглядел как враг. И он совершенно точно не трогал женщин... но и не защищал их, когда видел, что парни гурьбой тащат очередную жертву в подворотню, на ходу задирая ей юбку.       Внезапно металл в руках показался горячим и липким, а ноздрей коснулся тошнотворный запах мочи и живого мяса. Эрику захотелось отшвырнуть кольчугу подальше и с головой залезть в бадью с водой, чтобы смыть с себя налипшую грязь – даже ту, которую невозможно увидеть глазами...

✧ ✧ ✧

      Оряхово не просто оставили поруганным и разграбленным – город выжали досуха, как не делали даже дикари с востока. Раздутые, точно брюхо мертвеца, обозы, под завязку груженные чужим добром, тянулись караваном по дороге и скрипели несмазанными колесами. Иштван с раздражением обходил их верхом, отмечая, что и без того неповоротливый зверь, шествующий под христианскими знаменами, оказался практически полностью стреножен.       Армия утеряла не только лицо и честь, но и маневренность, а это в условиях вылазки на вражеские земли было еще страшнее... Марш до следующей точки продлился неделю. Правый берег Дуная оказался выжжен войной, так что гремящие металлической броней отряды не встретили даже мало-мальского сопротивления. Это подстегивало надменность и без того чванливых лордов, которые считали, что турки давно покинули эти земли, спасая свои жалкие жизни из-под пяты европейского рыцарства.       Иштван знал, что это не так. Так же, как и Сигизмунд, который уже давно бился с османским колоссом и прекрасно осознавал, насколько он дик, опасен и горд. Но убедить в том французов, англичан и венгерских баронов было невозможно. Они верили своим глазам больше, чем разумным доводам, и их в том даже нельзя было винить! Ведь и впрямь: Видин и Оряхово сдались легко, а сами они были в пути уже больше месяца, но реальной сечи так и не видали. Может, будь Иштван заносчивее и тупее, он и сам бы не слушал королевских «страшилок», да только ум его был одновременно и благословением, и проклятьем: позволял видеть истину, но не давал ответов, как ее исправить…       Все те дни, что армия лениво тянулась по берегу, хохоча и подтрунивая над врагом, он со своими подручными едва ли успевал есть и спать. Разведка всегда шла чуть впереди, и пан Тот искал любые зацепки, любые нити, что могли бы привести его к данным о местонахождении Баязида. Заезжал в осиротевшие деревеньки, искал сведения у местных разбойников и одиноких травниц в лесах. Тщетно. Тишина. Пустота. И это сводило его с ума...       Когда войско доползло до Никополя – мощной крепости на отвесной скале, то охнули даже самые спесивые командиры. Она поражала своим масштабом: все, что они видели до этого – приветливый Видин и истекшее кровью Оряхово – теперь казалось таким мелким, практически игрушечным... Толстые стены цитадели уходили в небо, укрепленные врата были плотно закрыты. Никополь выглядел холодно, враждебно и неприступно. Можно было не пытаться взять его нахрапом – без осадных машин это было бесполезно. Так что в итоге Сигизмунд принял решение изморить врага.       На Дунае Никополь оказался заблокирован венецианским и генуэзским флотом, а к его стенам разноцветным боком прижался осевший зверь на глиняных ножках. Настало мертвое время ожидания. Впрочем, таковым оно чудилось только Тоту, потому что для благородных панов и простых солдат эти дни слились в бесконечный хмельной пир под досужие речи, бахвальную возню и хохот обозных девок. Даже Эрик... его милый Эрик... не смог не поддаться общему ощущению праздника, который на деле знаменовал их собственные поминки.       Оно и понятно. По жестокой иронии судьбы именно в период бесцельного просиживания штанов он впервые нашел друзей своего возраста – таких же простых и наивных мальчишек, что отозвались на клич вербовщиков ради щедрого жалованья и возможности взлететь вверх по социальной лестнице, дабы наконец-то выбиться из нищеты. Впрочем, последнее их заботило гораздо меньше земных радостей: сытно набитого брюха, дармового пива да приватного внимания лагерных утешительниц.       Знакомство поначалу будто бы не задалось... но позже принесло свои щедрые плоды. В тот день Эрик с кислой рожей хлебал жидкую кашу, сгрудившись неподалеку от заборчика конюшни. Уединение нарушилось, когда к нему подошли трое молодчиков. Альфа инстинктивно напрягся и нахохлился, недобро зыркнув на гостей исподлобья... Уже не раз в этом походе ему приходилось отстаивать себя кулаками, и он делал это молча, не жалуясь ни Конраду, ни Иштвану. Мысленно Эрик уже начал высчитывать тактику боя... Их было трое, а он – один. Паршиво, но не смертельно.       Если рослого сразу заломить – будет преимущество. Низкий – совсем хлюпенький, такому раз в живот пнуть – он и сложится. А вот парень в центре создавал больше всех проблем... ростом почти с Эрика, лишь в плечах немного уже. Судя по уверенности в глазах, он тут главный. Вожак. А значит, с него и следовало начать – велик шанс, что остальные сами разбегутся, как только зубы наземь посыпятся. И все равно... как бы высоко Эрик себя ни оценивал, а позиция у него была заведомо проигрышная. Но кем бы он был, если б сдался без боя?       Так что он тарелку с хрючевом медленно рядышком поставил и одну руку за спину завел, нащупывая в траве камень. Ну, суки, только попробуйте...       Первым заговорил рослый.       — Это ты сын пана Тота, что ль? — Странно, в голосе совсем не улавливались претензии или насмешки, но Эрик не спешил расслабляться. Ответил тем же тоном:       — Ну, я, что ль.       Парни вдруг заулыбались и коротко переглянулись.       — Тогда тебя-то нам и надобно, — с нескрываемым торжеством объявил главарь. — Говорят, у тебя мясо сушеное имеется...       Так вот в чем дело. Слухи про то, что он по ночам в шатре пана Тота печеных перепелов ест да отборным вином запивает, уже давно ходили по нижнему лагерю и не раз становились причиной мелких стычек. Неважно, как скоро Иштван выгонял Эрика из гостей, голодная свора солдат все равно слышала от него запах пряностей да жареного мяса, даже несмотря на то, что он при этом еще пробойно вонял потом и естественным ароматом альфы.       Эрик в ответ на чужие слова грозно рыкнул:       — Брешут. Нет у меня ничего.       Слово снова взял рослый. Он неловко взлохматил пятерней ежик темных волос на затылке, и как-то сразу стал выглядеть по-другому. Более мягко, что ли.       — Да ты не заводись, мы ж так... — протянул он. — Думали, может, продасть сможешь немного? Хоть полосочку?..       У Эрика глаза округлились от удивления. Что сослуживцы отбирать и обворовать его пытались – это да, было. Но чтобы кто выторговать просился? Такое с ним случалось впервые. Эти чудаки вообще в курсе, что их больше и если они гурьбой накинутся, у него шансов не будет?..       Самый мелкий тоже решил не оставаться в стороне и пискляво пожаловался.       — Выручай, брат! Уже ноги не идут на этой каше, а у маркитантов цены неподъемные! Втроем сложились, а даже на копченое свиное ухо не хватило... Загнемся. Как пить дать, загнемся!       Лидер неодобрительно шикнул на него и даже замахнулся, но без тени реальной угрозы – так, чисто для острастки, чтобы болтливый товарищ хайло прикрыл и беду не каркал. Иштван, когда не в духе был, тоже так руку вскидывал, да только не бил ни разу, лишь обещался. Парень тем временем опять уставился на Эрика.       — Может, дешевле отдашь? А мы за это тебе... не знаю... подсобим, можа, с чем? — предложил он. — Оружие наточим, вещички покараулим... А? Что скажешь?       Эрика это от души позабавило, но его улыбку парни восприняли по-своему и тут же посмурнели.       — Ну, нет так нет, — вожак раздосадованно хлопнул ладонями о бедра и развернулся, чтобы уйти. Его прихвостни устало потянулись следом, и лишь мелкий напоследок пожурил сквозь зубы, бросив на Эрика осуждающий взгляд.       — Коли случится рядом с моей могилкой проходить, помни, что в том и твоя вина...       Тот фыркнул со смешком. У него за недолгую жизнь таких могилок накопилось, что грехов у кающегося! И многих постояльцев он туда саморучно определил, слушая при этом самые гнилые проклятья... Так что какое ему дело до щуплого заморыша? Вот только любопытство Эрика взяло, а потому уже через секунду он обратно троицу кликнул.       — Ладно, стойте... — те тут же живо обернулись, а он из-за пазухи осторожно выудил свернутый кулек с полосками сушеного мяса, да срезанного не с жесткого огузка, а с нежных бочков молоденького кабанчика. У него этой радости было еще навалом, только хранилась она в Иштвановой палатке под замком. Эрику было ведомо, где ключик припрятан – пан сам показал и разрешил брать по мере необходимости. — Вот, есть немного. Но ежели растреплите, что я милостыню подаю, и коли потом хоть одна сука ко мне за жрачкой явится – лично кадык вырву сначала ей, а потом вам. Ясно?       Солдатики оказались доходчивые: встрепенулись, закивали, а получив снедь, пошли прочь едва ли не вприпрыжку... Эрик чисто смеха ради продал им немного сушенины за несколько грошей, которых едва-едва на пару кружек пенного бы хватило... и думалось ему, тем сердце успокоилось… но уже через минут двадцать парни вернулись. Альфа вновь шерсть вздыбил, мысленно костеря себя за наивность – видать, дурачки пришли силком остаток отобрать... Но главарь вдруг снова вышел вперед и ляпнул то, чего от него не ожидалось.       — Это... не хочешь в кости с нами? — спросил он с видимым смущением. — Без ставок играем, чисто для удовольствия.       — Но коли панычу не по статусу, не неволим... — мгновенно пикнул щуплый, а здоровяк на фоне лишь тяжело кивнул.       Эрик удивился, но на игру согласился. Так они и подружились.       В итоге бросали кости весь день – занять себя все равно было больше нечем, а на ужине троица пригласила Эрика за свой стол, где они упивались кислым пивом и рассказывали друг другу истории из жизни до самой глубокой ночи. Иштвана в лагере не было – он снова уехал на разведку, и Эрик в глубине души даже порадовался, что сегодня ему нет нужды срываться в знакомый шатер и прислуживать пану... Правда, следом одернул себя и устыдился. Тоту он завсегда был рад, любил его до безумия, и в заботе о нем ничего зазорного не видел, но как же порой не хватало обычного человеческого общения с кем-то, кто был легче, проще, даже глупее... Это был глоток свежего воздуха. Замкнутый круг из травли и безмолвия наконец-то разорвался! Его признали, с ним болтали и забавлялись на равных. Он с радостью провел время в кругу новых знакомых.       Заправлял всеми Марек – чех с польскими корнями, который до похода батрачил на мельнице и перебивался случайным заработком где-то под Краковом. Из всей троицы он был самым умным, а еще – Эрик это запомнил – обмолвился, что отец у него был омегой, а потому мужества в нем скопилось за двоих сразу. Кичился еще, что турки из-за этого точно его как огня страшиться будут, потому что верят, будто плод такой связи дюже сильнее и ловчее обычного. Нечто подобное упоминал и Иштван… Не зря же его самого через всю Европу тащили, лишь бы в койку к наследнику султана затолкнуть.       — Мой отец был пастухом, и люди верили, что он над волками слово знал и с полуденицами в поле босиком плясал. А второй отец – разбойник. Говаривали, что, когда его вешать вздумали, веревка сама собой два раза обрывалась, — хвастался Марек, изрядно залив глаза. — Так что во мне и дикости с лихвой! И, можа, я тоже порчу насылать способен… Вот тогда Баязид у меня с горшка не слезет, где бы этот пес шелудивый ни прятался!       Рослого здоровяка, что своей комплекцией напоминал быка, звали Курт. Он был из этнических немцев, так что его в прусский отряд и определили, не считаясь с тем, что вырос-то он среди славян, а потому ни слова по-немецки не разумел… Стоял в итоге перед своим капралом, раскрыв рот, и бестолково хлопал глазами, пока тот приказы отдавал. За это над ним сослуживцы потешались и глумились, но он не обозлился. Вот, нашел таких же шалопаев – и рад.       До войны Курт был свинопасом, но, в отличие от Марека, в лесных духов не верил – ни одного не видел, сколько бы через болота ни продирался, лупя скотину палкой. На этой почве они даже спорили, и забавно было со стороны наблюдать… В целом Курт был хорошим парнем: даже в поход пошел из желания защитить родную землю от нехристей. Вокруг запястья у него были обмотаны грубые четки, и он их порой задумчиво перебирал.       А вот за тощим Лукой из мелкой моравской деревушки вязалась какая-то паршивая история, связанная с амбарной девкой. Якобы он над ней снасильничал и та понесла. Ее разъяренный папаша был готов Луке вырвать хребет, вот тот и бежал под знамена Сигизмунда от кровавого возмездия... ну или от брака. Он, кажется, сам не мог решить, что хуже. Каждый в нижнем лагере эту историю знал, потому что своим священным долгом дохляк считал рассказать «как все было на самом деле», и убедить любого встречного, что он вообще не виноват. Дурнушка будто просто замуж за него хотела, вот и выдумала все. Покувыркались они взаправду – этого парень не отрицал – но по согласию. Кто ж знал, что ее после этого раздует, как жабу? И что она к нему придет помощи требовать, а когда он ее выставит – своего ненормального папашку пригонит?! Лука истово верил, что жертвой в этой ситуации являлся он один – и соловьем о том разливался часами...       — Бабы – дуры, говорю вам! Бабы – дуры! — заходился он, едва ли не дрожа от хмельной ярости и желая предостеречь друзей от ошибок. — Можешь бабу не ебать – не еби, а то потом она тебе весь мозг выклюет по крупице и виноватым еще оставит! Нужна мне… нужна мне больно была ее волосатая дырка! Воняло, как от тухлой рыбы! До сих пор, как вспомню, передергивает!..       — Да прикуси ты, тошно слушать, — пробасил Курт, осаживая разошедшегося приятеля. — Испортил девку, а вины не признаешь. Еще и поносишь ее перед всеми!       — Да какой еще «вины»! — аж задохнулся от возмущения Лука, узловатыми кулаками ударяя по поверхности стола. — Нет там моей вины! Говорю ж тебе, она сама все! Не слушал ты меня, немчура, так я тебе сейчас все расскажу как было!..       … и понеслось снова: по кругу – по кругу – по кругу…       Сам Эрик рассказал о себе только то, что и так каждой собаке было известно: прибыл в ставку вместе с паном Тотом – одним из шпионов Его Величества, что грязной работы не чурался и отличался от прочих выдающимся умом. Эрик был ему – и названный сын, и слуга в одном лице. В подробности их связи и прошлой жизни не вдавался, ведь даже этих крупиц хватало, чтобы парни изумленно рты пораскрывали.       — Что ж ты с нами в этой грязи позабыл? Почему не с папкой своим там? — изумленно спросил Марек и ткнул пальцем вверх, указав на цветные рыцарские знамена, полоскающиеся на ветру. — Раз у пана Тота наследников больше нет, то ты, выходит, его дворянский титул и примешь, коли Бог его приберет. Разве пристало панычу с чернью якшаться?       Даже чисто гипотетическая возможность смерти Иштвана больно резанула Эриков слух, но он не подал вида, снова влив в себя глоток прогорклого хмеля. Перед глазами уже двоилось, а в ушах звенело, но они все продолжали попойку под холодным светом сентябрьских звезд.       — Да какой из меня паныч, — отмахнулся он. — Он и правда отец мне, да только не по крови... И наследство его мне на идол не сдалось! Я – и в дворянах? Пф! С таким же успехом порося в платье и сапожки обрядить можно. Смех да и только!       Троица загоготала, представив этот яркий образ, а особенно он полюбился Курту, что, головой покачав, пальцами очередную бусину в четках передвинул.       — А я бы и свиньей в шелках побыл, коли меня бы к себе какой шляхтич забрал, — тоскливо вздохнул Лука. — Я б тогда... я б тогда деньгами сорил налево и направо! Лучшее вино и женщины!.. Все бы мне было доступно. А не тут бы куковал с дураками, вроде вас.       — А чей-то «вроде вас»? — с деланным возмущением Марек стукнул днищем кружки о стол. — Мы-то еще хоть куда! Вот ежели с лягушатниками застрять, тогда да – впору было бы в петлю лезть.       — Вот за это и выпьем, — встрял Курт, вздымая руку с чаркой, — что можно быть кем угодно, главное – не быть французом!       Со смехом друзья от души чокнулись, расплескав половину пойла из своих посудин, да это их только позабавило. Припадая губами к деревянной кромке, Эрик чувствовал, как в груди растекается странное тепло. Наверное, от алкоголя… А может, и от того, что впервые за долгое время он почувствовал дурацкое в своей простоте счастье – просто быть глупым молодым парнем, достаточно поддатым, чтобы его веселило все вокруг, а на душе становилось удивительно легко.

✧ ✧ ✧

      Эрик искренне радовался этой дружбе. Конечно, парни были простодушные и грубоватые, но хорошо было иметь их рядышком: не раз приятели берегли ему местечко на чистой стороне соломенной подстилки, а еще очередь к походному котелку держали, огрызаясь на каждого, кто в обход пытался влезть. Да и скучать с ними не приходилось ни на тренировочном ринге, ни у вечернего костра, ни в дозоре. Взамен Эрик делился своими тайными запасами снеди: сушеным мясом и засахаренными орехами. Нехитрый бартер очень скоро перерос в нечто большее, подкрепленное духом братства. Это для него была отдушина, что сменила тоскливое одиночество, полное насмешливых взглядов сослуживцев...       С Мареком, Куртом и Лукой было легко: они не требовали от Эрика держать лицо, быть скрытным или соответствовать возложенному на него статусу. С ними он смеялся, балагурил и попросту отдыхал душой, хотя, бывало, товарищи пытались подбить новичка на всякие глупости… Однако парень оставался непреклонным, памятуя, что за ним стоит Иштван, а на него своими выходками бросать тень совсем не хотелось. Особливо становилось тяжко, когда речь о лагерных девках заходила. Эрик с усмешкой понимал, что денег на жрачку у друзей никогда не было, зато на шлюх – всегда находилось.       Пьяные разговоры о бабах его не заботили ровно до тех пор, пока парни не начинали приставать с расспросами: «А ты-то ходишь по девкам, паныч? Что-то ни у одной тебя не примечали. Постишься, али не стоит?»       Поначалу Эрик переводил все в шутку – не хотелось ему, чтобы эти дурни своими немытыми ногами в сокровенной части его жизни топтались, но позже понял, что не отстанут. Тогда выдумал себе целую невесту, которая якобы на родине осталась и ждала его возвращения. От души наплел про дерзкую красавицу с вьющимися каштановыми волосами и острым взглядом, лишь бы только его больше не тащили в царство мыла и срамной хвори... И обман сработал, пусть и вызвал у парней надрывный истеричный смех.       Лука вот так заходился, что едва не выхаркал собственные легкие.       — Думаешь, невеста тебя ждать будет?! Все эти месяцы? — задыхаясь от хохота, вещал он, красный, как переваренный рак. — Да ты баб совсем не знаешь, паныч! Только хахаль за порог и сразу – фью-ть! – ножки разъезжаются! Ты думаешь, моя жаба от меня понесла? Черта с два! Клянусь, только я с того злосчастного амбара вышел, меня уж другой удалец заменил!..       Эрик слушал этот бред и тянул губы в странной улыбке, за которой крылось тайное знание, доступное лишь ему одному. А когда доходяга наконец угомонился, ответил спокойно и непреклонно:       — Эта – дождется.       Впрочем, сближали друзей не только досужие сплетни, но и терпкий алкоголь. Во время бесцельного ожидания у стен Никополя забав оставалось не так-то много: махаться кулаками в грязи, перекидывать кости да упиваться вдрызг. Последним чернь была занята с особым энтузиазмом. К счастью, вина и пива в лагере было с избытком: солдатам нужно было расслабляться да заразу всякую в теле убивать, а потому на выпивке не экономили. Иштван как-то говаривал, что пьянка держит крестьян от бунта: пока они присасываются к хмельной сиське, у них мозги в тумане и не замечается уже ни неравенства, ни обмана, ни того, что паны их на убой ведут...       Эрик считал, что держит себя в руках. Он выпивал прилично, порой до такого состояния, что шел до палатки, постоянно натыкаясь плечами на препятствия и прохожих... Но то лишь потому, что более достойных дел не находилось. Так посиделки становились все длиннее, напитки – все ядреней, а рожи его приятелей – все безобразнее…       Иштвану, разумеется, ни его тяга к чарке, ни развеселая компания не нравились, о чем он не стеснялся открыто заявлять. Бранил Эрика, ворчал, нотации читал, да только никогда всерьез не вмешивался. Сказал лишь однажды в сердцах: «…как обожжешься, ко мне плакаться не прибегай!» – и поджал губы, стоило парню добродушно отмахнуться: «Да чем тут жечься, Пишта? Крепленым пивом?». Они даже шибко не спорили об этом... Ну или так казалось только Эрику. Иштван осуждал, конечно, но еще никогда это не доходило до настоящей беды...       До одного раза.       То был очередной вечер затянувшейся осады. Солдаты стояли на ушах, бахвалясь тем, как они прищемят османам хвост, коли те сунутся из крепости наружу. Беспечные мужики мерялись силами и целыми кувшинами глотали дешевое пойло. Танцевали у костра под трели самодельных дудочек, сжимая в одной руке большую кружку, а другой – притискивая к себе взмыленную пышногрудую красотку, от которой в паху потом зачешется страшнее, чем при лишае. Эрик вместе с троицей своих друзей был частью этого громкого гулянья: они усиленно закладывали за воротник и гоняли по засаленному столу стертые кости, хохоча над идиотской историей Марека про нетонущий ботинок в Дунае. Вот тогда-то в этой хмельной суете и появился Иштван.       Он, в отличие от наивного молодняка, был трезв и хмур. В своих дорогих одеждах смотрелся среди хмельных вояк, точно драгоценный камень в окружении серых булыжников. Эрик, его как увидел, сразу расплылся в пьяной обожающей улыбочке и резво подорвался на ноги, едва не опрокинув лавку. Заорал во всю глотку, подзывая пана к их нехитрому застолью. Но тот остановился и, сверля воспитанника недовольным взглядом, ни на шаг не приблизился. Лишь кивнул в сторону, мол: «Выйдем».       — О, батя твой пришел, — заплетающимся языком заметил Марек, оборачиваясь на неподвижно стоящего, точно соляной столб, Тота, и издевательски загоготал, салютуя пану в приветствии. — Ух, какой серьезный… Сейчас кому-то влетит!..       — Да иди ты, — со смешком фыркнул Эрик, не зная, что раздражает его сильнее: панибратское «батя» из уст Марека или то, что в представлении его друзей Иштван был угрюмым занудой, а убедить их в обратном никогда не получалось. — Ничего он мне не... не сделает мне ничего, короче. Я сейчас!.. И пиво без меня все, блядь, не вылакайте, я запомнил, сколько там осталось!..       Под оглушительный лай друзей, что начали делить его осиротевшую кружку, не дождавшись ухода товарища, он выбрался из-за стола. Чуя, как двоится в глазах и заплетаются ноги – упс, кажись, чутка перебрал – поплелся вслед за Иштваном, что держал спину ровно и чеканил шаг так, словно хотел пробить каблуками дыру в земле.       Оставив позади шумное сборище, они молча двинулись вдоль неказистых палаток вояк и шатров местных капитанов. Постепенно гомон становился тише, а факелы на пути встречались все реже. Как только вечерний мрак окутал их чуть плотнее, Эрик потерял всякий страх: сделав рывок, нагнал Тота и протянул руку в попытке приобнять его за талию, но ладонь вмиг грубо отпихнули. Иштван даже не оглянулся, а молодой альфа с блаженной ухмылкой влажно причмокнул губами: «Ой, недотрога…», но снова лезть не рискнул, хоть эта холодность и раззадоривала его больше, чем осаждала. Все-то сейчас опьяненному разуму казалось забавной игрой.       Дойдя практически до коновязи, Иштван вдруг остановился. Стоящая здесь телега, груженная свежим сеном под завязку, бросала черную тень, чем дарила хоть какое-то ощущение уединения и надежно скрывала собеседников от случайных глаз. Тот развернулся, сложив руки на груди. Взгляд его резал похлеще турецкой сабли, а голос был таким ледяным, что Эрик удивился, как все вокруг не покрылось инеем.       — Гляжу, ты хорошо проводишь время, мой мальчик?       — Да брось... — считывая претензию даже в одурманенном состоянии, Эрик попытался расслабленно улыбнуться и передать своему омеге тот же беззаботный настрой, что так приятно грел его собственную душу. — Есть повод же! За победу пьем! Ну, или… за скорую победу. Одно и то же. Ну чего ты, Пишта…       Он снова попытался коснуться пана, однако стоило пальцам едва мазнуть по ткани камзола, как Тот увел плечи в сторону, не дозволяя. Прищурился испытующе; взъершился, точно растревоженный дикий зверь.       — Да еще и в такой достойной компании, — со сдерживаемым гневом продолжил он. — Свинопас, сын пастуха и насильник. Кого еще можно желать к себе приблизить, да?       — Да ладно тебе... — альфа цокнул языком, хмуря светлые брови. Не нравилось ему, к чему вел этот разговор… Ну не мог он выбирать между новообретенными друзьями и одобрением любимого человека! Отчего все просто не могло сосуществовать вместе?! — Ну кто тебе такое сказал? Про Луку – это слухи, никого он не насиловал... Они хорошие ребята. Честно.       — Они – мертвецы, Эрик, — жестко оборвал Иштван. — Их бахвальство станет их могилой. Я не хочу для тебя того же. Не хочу, чтобы они утянули тебя за собой.       — Пишта, ну зачем ты?.. — Эрик рвано выдохнул и потрясенно закачал головой. — Я ничего же... Мы так… просто вместе убиваем время.       — Я вижу, — безжалостно отчеканил Тот, совсем не смягчившись от вида мямлящего альфы. — И напоминаю: это – не увеселительная прогулка. Мы на войне. Если ты искал развлечений, то мог остаться с Коротышкой и так же пить не просыхая и играть в кости, но при этом не заставлять меня волноваться.       — Ну, прости, — Эрик несчастно надул губы. Он не раскаивался – просто канючил, как провинившийся ребенок, надеясь на скорое прощение, а чтобы вымолить его побыстрее, попытался ткнуться пьяной мордой в чужую щеку для примирительного поцелуя, но его снова жестко отпихнули.       — Сгинь, пьянь, — Иштван поморщился от обдавшего его перегара.       — Пишта, ну хватит, — промурлыкал альфа с нежностью и опять потянулся руками, чтобы обнять: прижать к себе эту злую колючку, согреть в объятьях да тучи черные в чужой голове разогнать. — Иди сюда, любимый мой… нежный… гордый…       Да только этого пьяного порыва омега снова не оценил: толкнул парня ладонью в грудь, морщась едва ли не в омерзении. Никогда бы не подумал, что таким взглядом придется удостаивать своего милого мальчика, что всегда для него незыблемой драгоценностью был…       — На кого ты похож, Эрик? — слова пропитались горечью. — А если сейчас на нас нападут, что ты будешь делать в таком состоянии?       — Пусть нападают, — упрямо заявил тот, но новых попыток схватить пана не предпринял. Покачиваясь, стоял перед ним, безвольно опустив могучие плечи. — Я тебя от любой напасти защищу!       — Ты даже себя защитить не в состоянии, — припечатал Иштван, а Эрик вдруг хихикнул и отмахнулся.       — Расслабься, Пишта, посмотри, мы же их побеждаем! — воодушевленно заявил он, наверняка пересказывая то, что услышал в кругу своих пустоголовых приятелей. — Сам посуди: мы в пути больше месяца, освободили Видин, взяли Оряхово… и это я не считаю всякую мелочь, а псов султанских до сих пор в глаза не видывали! Они бегут от нас, как черти от ладана!       — Или они нас так заманивают поглубже, — прошипел Тот, оскалившись еще пуще. Слышать этот спесивый бред из уст Эрика было для него физически невыносимо, потому что Иштван и так постоянно внимал подобным речам на собраниях высоких господ и тщетно бился на словах с каждым, кто их произносил. Но его не слушали. Они никогда не слушали, пока не становилось слишком поздно. — Ты не понимаешь, что происходит. Мы уже оторваны от регулярного снабжения, мы зажаты между крепостью и Дунаем, а все вокруг ведут себя так, словно прикатили на веселую пирушку! Когда Баязид явится – а это точно произойдет – он посшибает головы таким самодовольным олухам, как твои друзья.       — Брось, ты слишком много думаешь, — Эрик сделал худшее, что только мог в этой ситуации – повторял слова тех высокопоставленных идиотов, от которых у Иштвана кишки сворачивались в трубочку от злости. — Посмотри, какое у нас войско! Да мы… да каждый наш воин стоит десяти турков. Эти нехристи разбегутся, как только увидят наши стяги!..       В порыве пьяного восторга Эрик неуклюже махнул рукой куда-то в сторону кучкующихся палаток, и от собственного жеста его повело: качнулся вперед и тяжело уперся бедром в край телеги, чтобы не упасть. Сладковатый запах сохнущего сена смешался с вонью дешевого пива и пота. Иштвану стало тошно.       Ноль понимания реального положения вещей. Ноль желания разобраться. Это отдалось в груди Тота ледяным разочарованием. Он невольно отступил на полшага назад и покрепче перехватил себя за локти, пряча дрожь в пальцах. Его мальчик не был глупцом, так почему вел себя как один из них?       — Самые страшные вещи случаются, когда ты недооцениваешь врага.       Альфа цокнул языком.       — Ты преувеличиваешь, Пишта.       Омега тяжело выдохнул, на мгновение прикрыв глаза – давал себе передышку, потому что ярость в груди начинала клокотать все сильнее, а это могло закончиться плохо для них обоих... Успокоившись, наконец-то заставил себя снова посмотреть на Эрика. Тот был слишком пьян, чтобы осознать, сколько боли крылось в этом обычно лукавом и насмешливом взгляде.       — Нет. В отличие от всех вас, я знаю, что такое османская армия. И, кажется, я тут единственный, кто осознает истинные риски.       Эрик виновато пожал плечами, а следом снова по-дурацки улыбнулся и подался вперед. На сей раз его рук не оттолкнули, и он смог мягко обхватить серьезного пана за предплечья, бережно огладив черную ткань верхней одежды. Обоняния коснулся любимый аромат сладкой пряности, и альфа не смог ему противиться: ткнулся холодным носом под пелерину шаперона, прямо в горячую метку на шее, вдохнул с блаженством. Вот оно. Его.       — Пишта... — протянул он, касаясь чувствительной кожи губами, отчего омега вмиг покрылся мурашками. — Ну не бузи, ладно? Не все так страшно…       — Нет, Эрик. Все именно так страшно, — мертвым тоном отозвался Иштван и, обхватив лицо парня ладонями, мягко, но непреклонно отстранил его от себя. Внимательно заглянул в его поддернутые хмельной дымкой глаза. — Я это пережил и не пожелаю подобного никому, а все идет к тому, что это повторится снова. Турки уничтожили мою жизнь, мальчик. Я не хочу, чтобы они отняли твою...       Эрик искренне хотел его утешить. Он видел, как во внешне спокойном лице проскальзывает отчаяние, умело скрытое в трепете длинных ресниц, в едва уловимом движении мышц, в мокром блеске медово-ореховых глаз… Иштван так сильно загнал себя переживаниями, что уже едва справлялся. Альфа знал, что правильные слова и уверенная ласка смогут вызволить тревожного омегу из этих тяжких пут… Потому он заговорил, не заметив, как ступил на опасно тонкий лед, с каждой секундой все больше рискуя провалиться в ледяную полынью.       — Не отнимут. Никто меня у тебя не отнимет, Пишта, — заверил он, расплывшись в блаженной улыбке, и продолжил, мягко поглаживая чужие напряженные плечи. — Турки ведь не так страшны оказались… Но то, что ты их опасаешься – понятно. Ты же совсем ребенком был, когда они напали, сильно перепугался, вот тебе и показалось, что они звери в людском обличье, но на деле – ничего стоящего. Обещаю, мы с ребятами их всех выебе–       Мощная пощечина прервала его на полуслове – от внезапной боли искры посыпались из глаз. Белая вспышка, гулкий звон колокола в голове... Секунда, после которой все рухнуло в бездну. Эрик даже не понял, что произошло, как его оттолкнули с такой силой, что он едва не завалился назад, точно мешок с отсыревшим просом. Лишь вовремя подвернувшийся борт телеги спас его от позорного падения. Но самое паршивое, что в этот миг он узрел глаза Иштвана – все такие же красивые и любимые… но полные горького разочарования и омерзения.       Осознание произошедшего настигло ударом обуха по голове, который вмиг отрезвил его. Эрик сам не поверил, что вот так, одной хлесткой, глупой фразой, смог обесценить ту ужасную боль, которая терзала его любимого человека на протяжении всей жизни.       — Я думал, ты выше этого, мальчик, — глухо процедил Иштван, — а ты такой же пустоголовый слепец, как и все остальные.       — Пишта... — Эрик даже не успел оправдаться, как тот стрелой пронесся мимо и быстро исчез в густом полумраке, напитанном хмелем и дымом костров. Оставил своего альфу в оглушительной тишине и ледяном ступоре – один на один с совершенным непростительным грехом. Туман в голове постепенно начал рассеиваться, уступая место тяжелому чувству вины и стыда.       Потерев полыхающую щеку, Эрик двинулся обратно к приятелям, но не для того, чтобы продолжить квасить – сейчас его мутило от одной только мысли о выпивке – ему хотелось просто забрать впопыхах оставленный на лавке гамбезон и убраться куда подальше... Он был мрачнее тучи, когда приблизился к засаленному столу своих друзей, что бодро продолжали застолье в его отсутствие. Те сразу же заметили причину его удрученного состояния – это было несложно: она отчетливо горела красной пятерней на светлой коже.       Лука глумливо заулюлюкал, а Курт вежливо потупил взор, позволяя Эрику сохранить хоть какие-то крупицы достоинства. Не все здесь были такими понимающими...       — Что, папа наругал? — елейно спросил Марек, прищуривая свои серые глаза. — Неужто сказал, что ты связался с плохой компанией?       ...у Эрика не было настроения продолжать этот разговор. Он просто подобрал забытую вещь и бросил на стол несколько грошей на оплату застолья. Их было гораздо больше, чем требовалось, но он уже привык угощать этих дармоедов.       — Простите, парни, я все. У меня дела, — он бегло попрощался и ушел, не слушая ударявшихся в спину смеха и колкостей. Сначала был порыв пойти и валяться у Пишты в ногах, вымаливая прощение, но Эрик вовремя одернул себя, резонно решив, что в его нынешнем состоянии это омегу лишь сильнее разозлит. Лучше подождать до завтра – протрезветь и отоспаться, а уж потом идти и объясняться.       Эрик тяжело выдохнул, сжав кулаки. Ему понадобится все его красноречие, чтобы заставить Иштвана хотя бы просто выслушать себя... Да и, честно говоря, если Тот не плюнет ему в лицо сразу же, как увидит – это уже будет победа. После того, что он устроил, Эрик не заслуживал ничего иного…

✧ ✧ ✧

      Следующий день оглушил Эрика похмельной головной болью и окончательным осознанием своей страшной ошибки. К тому моменту, как он продрал опухшие веки, солнце уже стояло в зените. Вокруг шумела лагерная жизнь: лениво клацали точильные камни о мечи, грубо переругивались солдаты, а со стороны тренировочного ринга слышались крики и возня. В воздухе тянуло дымом и запахом подгоревшей похлебки – значит, скоро обед, а он еще даже не завтракал...       Какого дьявола его никто не растолкал? За пропуск построения должны были всыпать плетью, и то, что Эрик мирно дремал до полудня, ощущалось чудом. Впрочем, жаловаться было не на что, проблем и так хватало: в глаза будто песка насыпали, а во рту – коты нагадили.       Он тяжело поднялся, ощущая, как ноет каждая кость в теле, наскоро умылся и кое-как привел себя в порядок. Хлебнул из личного бурдюка разбавленного вина – для храбрости и чтобы смочить пересохшее горло, а затем пошел разыскивать Иштвана. Многое нужно было ему сказать, дабы хоть чуточку сгладить вчерашнюю катастрофу… Эрик был готов на все: выслушать самые обидные оскорбления, искренне покаяться и принять любое наказание. Пусть Тот делает, что хочет, лишь бы его – пропащего дурня – простил…       Вот только найти его оказалось гораздо сложнее, чем Эрик рассчитывал. В тех местах, где обычно обитал пан Тот, было пусто: личный шатер стоял под охраной того тщедушного мальчишки, которого Эрик приметил еще в Оряхово. Внутрь его пропустили спокойно, да смотреть там было не на что: аккуратно заправленная постель и почти ювелирный порядок на обычно захламленном бумагами столе. В верхнем лагере Иштвана тоже не нашлось: ни у панских купален, ни у наскоро сколоченной трапезной, ни у ристалища, где разминались гордые рыцари в те минуты, когда им особенно требовалось поиграть мускулами перед вздыхающими у ограждения дамами. Пометавшись по верхам, Эрик было хотел спуститься вниз... но быстро понял, что туда Тот не пошел бы даже под страхом смерти. Не после вчерашнего. Так что оставалось лишь одно место, куда он мог отправиться... Парень поднялся на высокий холм, где на ветру глухо хлопал пологом самый большой в лагере навес – ставка командования. Именно там благородные паны принимали все важные решения.       Приблизиться к голове огромного зверя, сложившегося у стен Никополя, оказалось не так-то просто. Стоило едва шагнуть к деревянному ограждению, как на его пути возник облаченный в латы стражник.       — Куда прешь, юродивый? Сюда нельзя! — пробасил он, преградив дорогу тяжелой алебардой. — А ну пошел прочь, пока кишки тебе не размотал!       Угроза не пошатнула уверенности Эрика: он хотел увидеть своего омегу, и черта с два какой-то олух в громоздком доспехе смог бы его остановить. Он решительно ступил ближе и уже было открыл рот, чтобы ответить… как вдруг увидел, что широкий узорчатый полог поднялся. Наружу вышел Маркварт фон Аулитц в сопровождении какого-то статного рыжего мужчины в баснословно дорогих одеждах. От их вида стражник едва не присел и в панике начал судорожно тыкать Эрика подтоком в живот, прогоняя, как какого-то случайно прибившегося бесхозного пса.       — Иди отсюда, курва! Кому сказано? Нельзя тебе тут быть! Кыш!       Альфа уперся ногами, не двинувшись ни на шаг. Высматривал благородных панов поверх чужого железного плеча, ожидая, что вот-вот из шатра покажется и Иштван, да только никто к ним больше не присоединился. Тогда пошел напролом: улучив момент, схватил руками древко алебарды и, под изумленный возглас стражника, отвел в сторону.       — Мне только спросить, — процедил он, вперившись суровым взглядом в вытянувшееся от шока и ярости лицо напротив. — Я – сын пана Тота, мне его видеть надобно.       — Ты, курва, ебанутый? Или на уши тугой? — прошипел воин, пытаясь вырвать свое оружие из цепких пальцев да отпихнуть наглеца посильнее. — Уйди, полоумный! Что не ясно? Сгинь, кому говорю!..       — Сам сгинь, пес цепной! — огрызнулся Эрик, не уступая. — Пропусти, курва. Я все равно без отца никуда не уйду!       Пока они крыли друг друга оскорблениями и боролись за алебарду, точно два мальчишки – за особо прямую палку для игры, важные господа раскланялись. Рыжий пан с усмешкой глянул на ребяческую суматоху у забора, что-то шепнул собеседнику и с истинно королевской грацией удалился, оставив гетмана одного. Маркварт повернулся на шум, сурово сведя у переносицы темные брови.       — Эй, что у вас там случилось? — прикрикнул он. Стражник крупно вздрогнул, а обернувшись, вытянулся по струнке и обиженно ткнул в Эрика пальцем, точно дитятко, которое перед строгим родителем пытается переложить вину на брата.       — Да вот, пан гетман, приперся какой-то на голову больной дурак. Лезет и лезет, ни слов, ни силы не разумеет! Говорит, в ставку ему надо...       Маркварт сурово глянул на смутьяна, а в его глазах моментально вспыхнуло узнавание. Плечи разом расслабились, а на сухие губы наползла снисходительная усмешка.         — Пропусти его, Ян. Это сын пана Тота, — сказал он, а стражник захлопал глазами, пораженный тем, что баламут, кажись, не врал… Но гнев на милость менять все равно не спешил: посторонился, дозволив Эрику за забор скользнуть, но при этом презрительно фыркнул, точно норовистый конь. Оценив помятый вид гостя с макушки до пят, фон Аулитц подкрутил ус. — Ну, чего тебе, мальчик? Случилось что?       — Я ищу отца, — без обиняков заявил тот, подходя ближе, а гетман удивленно приподнял брови, хотя его улыбки это не стерло.       — Отца, значит? А он тебе разве не сказал? — спросил он, про себя отмечая, какой на самом деле лихорадочный у парня взгляд и помятое лицо. Не иначе как после попойки. Это не разозлило Маркварта – наоборот, наполнило его грудь приятной ностальгией, ведь, как известно, кто чарку с товарищами не делил, тот, считай, на войне и не побывал… Обвыкся, видать, тотовский желторотик, оброс перышками. Вслух же гетман другое произнес: — Твоего отца в лагере нет. Ушел в разведку, чтобы турецкие укрепления пощупать. Он же вчера сам собирался пойти и тебя предупредить. Не дошел, значит?       У Эрика внутри все оборвалось. Он болезненно зажмурился, ощутив, как засвербело в носу, а под веками адски зажгло от злых невыплаканных слез. Ярость, направленная на самого себя, вскипела в венах. Черт возьми. Дьявол. Будь он проклят! Так вот зачем Иштван приходил вчера – снизошел до того, чтобы спуститься в эту грязную вакханалию, дабы попрощаться по-человечески, а Эрик... Что сделал Эрик? Обидел его, унизил, в лицо посмеялся над наболевшим страхом… Не пожелал удачи, не сказал, что будет ждать... Глупое влюбленное сердце до боли сжалось в тисках вины. Прямо сейчас он хотел бы быть мертвым.       — А когда вернется? — вмиг осипшим голосом спросил Эрик, но фон Аулитц лишь пожал плечами.       — Кто ж знает? Может, через пару дней, а может через неделю... Знаешь, мы на передовой, а тут нельзя быть уверенным в сроках, — ответил он и добавил, точно финальный гвоздь в крышку гроба вбил: — Даже в том, что вернется в принципе. Какой-нибудь турецкий разъезд набредет, и все: поминай как звали. Хотя пан Тот, конечно, не дурак и вряд ли такое допустит...       Дыхание сбилось, а по спине прокатилась волна холода. Эрик хотел, чтобы его разорвало на части за все то, что он наговорил Иштвану вчера; за то, что не пошел молить о прощении сразу же; за то, что оказался пустоголовым слепцом, когда должен был быть главной опорой для своего омеги... Если бы можно было повернуть время вспять, он утопил бы самого себя в навозной куче, предварительно избив до посинения. Жалкий, ничтожный альфа, не достойный ни любви такого чудесного омеги, как Иштван, ни жизни в принципе...       Эрик спустился в нижний лагерь оглушенным и раздавленным. Он шел на ватных ногах, не разбирая дороги, а все мысли были обращены к одному лишь Иштвану... Словно издеваясь, подсознание подсовывало самые жуткие картины, и от каждой из них к горлу подкатывала горькая желчь. Вдруг где-то там – может, прямо сейчас – разъяренный турок пробивает гнутой саблей его грудь? А вдруг басурманы срывают с его головы шаперон, видят оставленную альфой метку... и, злорадно ухмыляясь, валят наземь, чтобы сотворить то, что обычно делают с плененными омегами и женщинами? А что, если в этот самый миг Иштван уже неподвижно лежит в грязи – окровавленный, холодный... мертвый.       — Эрик! — внезапный оклик заставил парня вздрогнуть. Он остановился, повернул голову и увидел Марека, который оживленно махал ему рукой, сияя широкой улыбкой. За его спиной топтался огромный Курт и шнырял тощий Лука. — Вот ты где прячешься! С самого утра с ног сбились, тебя разыскивая. Айда с нами, пропустим по обеденной чарочке!       Уже привычный холод прокатился по плечам. Эрик раздраженно поджал губы и отвернулся, не говоря ни слова. Уверенно двинулся дальше, не желая даже смотреть в сторону бывших приятелей. Ему нечего делать с этими отбросами. Иштван бы этого не хотел. Свинопас, сын пастуха и насильник. Это не люди их круга.       — Эй, ты куда? — в недоумении пробасил Курт. — Наливают в другой стороне!       К черту их.       — Эрик! — Лука свистнул, зажав в зубах два пальца, и заголосил так, что вода в Дунае едва рябью не пошла. — Уши прочисть, дылда! Давай тяпнем, там тако-о-ое вчера случилось, надо обсудить!..       Идите к черту!       —...или что, папка отругал – и сразу все? Позабыл друзей? — издевательски протянул Марек, и его тихий голос раздался в голове Эрика грохотом взрыва. Парень встал как вкопанный.       Руки задрожали от гнева, перед глазами стало черным-черно, а разум полностью отключился... Он сам не понял, что произошло: в какой момент развернулся и с прытью взбешенного зверя кинулся на приятеля? Как его кулаки смяли лицо Марека, точно грязный лист пергамента? Когда он повалил его на землю и с яростным рычанием принялся не просто бить – убивать. Удар в лицо – до хруста в костях, до свернутого набок носа, до рассеченной в мясо губы. Удар в шею – до удушья, до паники в залитых кровью глазах, до умоляющего хрипа. Удар в грудь – до проминающихся под кулаками ребер, до багровых пятен и треска рвущейся кожи…       Эрик рвал несчастного едва ли не зубами, а пришел в себя только тогда, когда Курт и Лука вместе с подоспевшими на шум солдатами оттащили его от вбитого в землю, едва дышащего Марека. Прежде симпатичная мордашка теперь была переломана и превращена в алое месиво. Пресловутый сын омеги-пастуха, лидер компании и самопровозглашенный ведун – хрипел, захлебываясь юшкой, и едва держался в сознании, способный лишь жалобно выть на одной утробной ноте.       Сопротивлялся ли он зверю? Наверное, но Эрик этого не почувствовал. Лишь позже, когда его поволокли к десятнику, заломив руки назад и согнув практически пополам, он сплюнул кровь и ощутил, как щиплет щеку от глубокой царапины. Ту самую, которую Иштван вчера обжег оплеухой... Это отозвалось в груди альфы сладким удовлетворением. Хорошо. Очень хорошо. Так ему и надо.       Дальше начался скорый лагерный суд. За грубое нарушение дисциплины и избиение соратника Эрика ждало суровое наказание, но даже здесь над непутевым альфой нависла могучая тень Иштвана, что укрыла его от всех бед.       Конрад рвал и метал. Распекал его так, что хлипкие стенки палатки тряслись, а оказавшиеся рядом вояки вжимали головы в плечи и стремились прошмыгнуть мимо максимально незаметно. Командир постарался припомнить все оплошности парня, даже те, которых не было. С особым рвением он отметил и сегодняшнее утро, заявив, что Эрик выглядел на лежанке как живой труп и лишь по этой причине его оставили в покое и не поставили в караул – пожалели, окаянного! Кто ж знал, что, проспавшись, этот ангельский мальчик сразу же пойдет чинить беспредел да соратников калечить?!       — Ты хоть понимаешь, что натворил, курва ты сучья? Молись, чтобы твой дружок вообще выжил после таких тумаков! Там места целого не осталось, все переломано! Нам что с ним делать теперь, а?!       Эрику было все равно. Ни словечка оправдания не сорвалось с его губ – он лишь вперил невидящий взгляд в носки собственных окровавленных ботинок и думал о том, что если прямо сейчас его отправят на виселицу – он пойдет, не пикнув. Плевать. Собственная жизнь в эту секунду не стоила и ломаного гроша.       — Если бы твой отец за тебя слово не замолвил, тащили бы уже твою холодную тушу из петли! — яростно отчитывал Конрад, брызжа слюной. — Ты – всего лишь приемыш и должен быть благодарен пану Тоту за покровительство, а ты его своими выходками только позоришь!       Эрик прикусил губу до крови, зажмурившись до белых кругов перед глазами. Иштван его спас. Даже сейчас, находясь где-то очень далеко, с израненным сердцем, в окружении врагов... а он... что Эрик сделал для него за все это время, кроме как добавил лишних хлопот? Каждое слово десятника било точно в цель, а тот и не собирался замолкать.       — Чтоб в первый и последний раз это было, слышишь, наглый сопляк? Потому что снова я защищать тебя не стану даже за все гроши мира. Ты повел себя как бешеный пес, и сам прекрасно понимаешь, что с такими делать положено!       От переизбытка чувств Конрад шлепнул ладонью по крышке стола. Эрик коротко глянул на него исподлобья: смешная рожа была у командира – брови красные, а само лицо бледное, точно у призрака. Да только улыбаться не тянуло. Все внутри обмерло и покрылось инеем.       — Вот как мы поступим, — тяжело обронил тот, постепенно сдуваясь. — Коли в тебе лишней силы скопилось, в дело ее направим. Сейчас пойдешь чистить нужники. И не закончишь, пока все дочиста не выскребешь. А как эта работа к концу подойдет, начнешь в стойлах навоз разгребать за каждой лошадью. И так три дня кряду, пока голова твоя дурная не остынет. Все понятно, щегол?       Эрик молча кивнул. Не впервой ему в дерьме барахтаться, что буквально, что фигурально... Да и считал в этот миг, что в отхожей яме ему самое место. Иного он не достоин.       — Ну, добро, — Конрад шумно выдохнул, а затем рявкнул так, что уши заложило. — А теперь вон пошел! Глаза бы мои тебя не видели!

✧ ✧ ✧

      ...И так для Эрика началась серая рутина, наполненная удушающей вонью нечистот, тяжелым физическим трудом и тотальной изоляцией.       Сторонились его теперь не только из-за особого статуса или буйного нрава, но и потому, что вечером, возвращаясь в палатку за сменной одеждой, он приносил с собой едкое амбре. И без того угнетающий запах мрачного альфы смешивался со смрадом отхожих мест в такую ядовитую смесь, что матерые мужики зажимали носы и спешили отвернуться.       Выскальзывая наружу под их недовольный ропот, Эрик шел на реку, где яростно – едва ли не до проплешин – тер себя бруском мыла, вымывая впитавшийся в волосы и поры запах. Затем отмокал в студеной воде до тех пор, пока кожа на пальцах не сморщивалась. К тому моменту на небе уже начинали появляться первые звезды. Он смотрел на них, не моргая, и гадал: видит ли их сейчас Иштван, где бы он ни был?.. Эрику хотелось думать, что видит. И, может, даже так же вспоминает о нем.       Альфа не переставал ждать: по несколько раз на дню мотался к главным воротам лагеря и допытывал стражу – воротился ли отряд разведчиков? Но каждый раз служивые давали отрицательный ответ, параллельно советуя убраться подобру-поздорову обратно в ту выгребную яму, из которой он выполз.       Жаль, теперь некого было попросить покараулить вместо него и до рогаток смотаться... С того рокового дня своих закадычных приятелей Эрик больше не видел – даже Марека проведать не пошел, хотя и порывался... По сути, тот оказался виноват лишь в том, что под горячую руку подвернулся. Да только Эрику извиняться все равно не хотелось. Он рвал эту связь резко, по-живому, и возобновлять ее не планировал, пусть где-то в глубине души и было совестно... Парни-то они были неплохие, разве что раздолбаи и побирушки, да и шутили о том, о чем шутить бы не следовало.       В разгар третьего дня, когда Эрик вычищал от грязи панские конюшни, размахивая лопатой до ломоты в суставах, его внимание привлекло знакомое лицо. Это был крепко сбитый приземистый парень – один из помощников Иштвана, сопровождавший его в вылазке. Он привел под уздцы пару уставших коней, среди которых Эрик сразу же приметил взмыленного, покачивающего головой Арника. Конь возмущенно зафырчал, едва поводья перекочевали к слегка поддатому конюху.       Альфа только-только закончил убирать очередное стойло и переводил дух, упершись подбородком в сложенные на черенке лопаты руки... но уже в следующий миг подорвался, уронив инструмент под ноги.       — Пан Тот вернулся? — спросил он резко. Разведчик аж дернулся от этого громогласного баса, с удивлением уставившись на неприметного замарашку, однако, окинув его взглядом с ног до головы, быстро распознал юного паныча. Недоуменно вскинул кустистую бровь и ответил так сухо, будто вместо слов у него песок изо рта сыпался.       — На месте.       Эрику этого хватило, чтобы броситься прочь. Точно пришпоренный, он стрелой вылетел из стойл, перепугав лошадей до визга. Конюх свистнул вслед:       — Куда, курва?! Половина еще не убрана!       ...Но Эрик не слушал, набатом в голове била лишь одна мысль: «Иштван здесь! Иштван приехал! Иштван вернулся!»       Он бежал так, словно ему жгли пятки каленым железом. Взобравшись выше на холм, едва не снес какого-то зазевавшегося французского рыцаря, за что удостоился порции колоритных ругательств, смысл которых все равно остался для него загадкой. Окрыленный скорой встречей, он не чувствовал ни усталости, ни боли в перенапряженных ногах. Ворвался в палатку Иштвана, чуть ли не задыхаясь, и тут же замер на месте как вкопанный, едва взгляд коснулся знакомой фигуры.       Пан Тот обернулся на шум – уставший с дороги, в запыленной одежде и с посеревшим лицом... Живой. Он посмотрел на взмыленного воспитанника, который лишь усилием воли удерживал внутри свои легкие, и надменно приподнял бровь.       — За тобой гонятся? — фыркнул он, продолжив невозмутимо развязывать кожаную шнуровку на вороте куртки, и тут же глухо забранился. — Стоило только отлучиться на пару дней, как мне уже докладывают, что мой «сын» кого-то избил до полусмерти, а теперь возится с лопатой в дерьме. Честное слово, Эрик, если бы я знал, что ты такая заноза в седалище, я бы придушил тебя подушкой еще в корчме Нова-Вес.       Эрику сейчас это ворчанье было милее ангельских трелей. Он бросился к мужчине так резко, что тот неосознанно вздрогнул и упер руки в стол позади себя, потому что мальчишка едва не повалил его на пол: с разбегу рухнул перед ним на колени и стиснул ноги в объятьях так сильно, что те подкосились. Эрик уткнулся лицом в бедра Иштвана и тут же затрясся в тихих рыданиях.       Тот застыл в его руках, как ледяное изваяние, но спустя секунду смягчился и опустил ладонь в выгоревшие на солнце волосы парня. Погладил. Альфа надрывно всхлипнул.       — Прости меня, пожалуйста, — протянул он, скользя губами по жесткой ткани. — Я – идиот. Я так перед тобой виноват. То, что я сказал тогда... Я так не думаю! Я понимаю, как сильно тебя обидел!       Иштван продолжал трепать его по голове, точно дворнягу, что тяпнула хозяина за руку, а теперь искренне раскаивалась: скулила и, прижав уши к макушке, виляла хвостом.       — Я не настолько дурак, чтобы всерьез воспринимать пьяный лепет, — ответил он. — Я знаю, что ты не со зла. Я тебя прощаю.       Эрик прижался еще сильнее. Точно как пес, возил лицом по бедрам и беспорядочно целовал в смятую грязную ткань. Иштван вздохнул и потянул его вверх за плечо.       — Ну же, поднимайся, мой мальчик. Вдруг зайдет кто, а ты тут ползаешь? Не хочется мне этого объяснять, — но парень не поддавался: вцепился, как клещ, и держал крепко, одаряя омегу своей бестолковой щенячьей нежностью. Очень скоро Иштван понял, что ежели действительно кто зайдет, то проще будет объяснить не почему мальчишка обхватил его за ноги, а почему они оба оказались на полу. Так что он сам опустился к нему.       Эрик смешно икнул и наконец-то разжал хватку, позволяя уместиться рядом. Размазал слезы по лицу тыльной стороной ладони. Иштван внимательно смотрел на него, не испытывая ничего, кроме щемящей нежности... Мальчик сам себя наказал за свои ошибки, и продлевать эти муки не хотелось. Так что он протянул руку и пальцами вытер соленую влагу с розовой щеки. Пару дней назад он сильно по ней ударил, и соврал бы, если бы сказал, что его это не тяготило... Как же приятно было наконец-то стереть собственный невидимый след. Заменить отголосок ярости утешающей лаской.       — Прости, — снова проблеял парень, — прости за то, что я сказал. Я так не думаю... никогда не отмахнусь от того, что с тобой было... Твоя боль – моя боль, Пишта. Я просто глупый, самонадеянный дурак!       — Я знаю, — кивнул Тот, не отрицая, и добавил: — Но ты – мой глупый самонадеянный дурак. Не тяготись. Я не злюсь.       Эрик кивнул и, прижавшись мокрой щекой к нежащей его ладони, выдохнул с облегчением. Они молча глядели друг на друга, пока слезы капали с ресниц, а чуткие пальцы ловили их, размазывая по коже... А потом альфа потянулся к любимым губам – закрепить примирение, но Иштван вдруг отпрянул.       — Не сейчас.       Эрик замер и, несчастно скуксившись, отступил.       — Тебе теперь со мной противно? — потерянно прошептал он.       Иштван усмехнулся. Вот же любитель делать из всего трагедию...       — Нет, но я только с дороги, а ты – с навозной кучи. Может, я запахов альф и омег не чую, но обычные запахи мне вполне доступны, — сказал он, поднимаясь на ноги и уверенно увлекая мальчишку за собой. — Давай вот как сделаем: я схожу сполоснуться, и ты тоже. А вечером приходи ко мне с ужином – вместе поедим. Ты мой сын, ни у кого вопросов не возникнет, отчего я тебя на ночь глядя в палатку к себе зову.       Взгляд Эрика тут же потемнел, замерцал томным предвкушением близости, но Иштван фыркнул, легонько хлопнув его по щеке.       — Губу не раскатывай, кобель, просто посидим вместе. Расскажу, что я делал эти два дня... И для этого рассказа мне понадобится невообразимое количество вина.

✧ ✧ ✧

      Снова встретиться довелось лишь в сумерках. Как и обещал, Эрик пришел к шатру Иштвана с подносом, полным изысканных закусок в одной руке, и кувшином терпкого вина – в другой. На панской кухне пришлось попотеть и поважничать, дабы местный повар дозволил обычному солдату забрать все это богатство, но для окрыленного прощением альфы сейчас попросту не существовало преград. И вот он стоял на пороге, во весь рот улыбаясь томно развалившемуся в кресле мужчине.       Тот кивком пригласил войти, забрал кувшин и разлил по кубкам пряный кармин. А затем наконец-то заговорил о наболевшем... Его слова вмиг расставили все на свои места. Юношеское бахвальство – притягательное, но пустое – выветрилось из головы Эрика окончательно.       …То была не просто слепая тревога мнительного омеги – предчувствия Иштвана оказались обоснованными и подтверждались добытыми на вылазке сведениями. Он объяснял хитросплетения военной тактики и тонкости политики настолько доходчиво, что истинная картина происходящего вырисовывалась перед глазами неискушенного Эрика пугающе четко.       Теперь он тоже увидел, что Баязид планомерно выманивал их с контролируемых земель, уводя все дальше от пунктов снабжения – туда, где османам было удобно принять бой. Это был хитрый маневр, и Иштван не раз подходил со своими наблюдениями к главному командованию... Но там, даже понимая, к чему все идет, мало что могли сделать. Пусть Сигизмунд и являлся инициатором похода, он слишком сильно зависел от мечей французов. Его попытки вести войну вдумчивее и осторожнее встречали шквал неприятия. Западные рыцари открыто заявляли, что пришли сюда не прятаться и думать мозгами, а блистать в своих дорогих доспехах, загоняя османских дикарей в ту дыру, из которой они выползли.       Они недооценивали противника, а это – как говорил Тот – начало всех грядущих бед. Злой рок уже дышал им в затылок – Иштван это чувствовал, как, верно, осознавал и сам король Сигизмунд... Но по иронии судьбы им не оставалось ничего, кроме как продолжать с упертостью быка в шорах нестись вперед, не замечая, что дорожка под ногами ведет прямиком к занесенному топору мясника.       — Эти дни были адом, мой мальчик, но мы узнали кое-что полезное, — рассказывал Иштван, меланхолично наблюдая, как вино омывает серебряные стенки его кубка. — Доган-бей готовит вылазку из крепости, чтобы проредить наши ряды, и, учитывая дикость его янычар и сипахов, ему это удастся. Гетман Маркварт хочет опередить их: отправить пехоту на штурм передовых укреплений и запереть турок внутри стен. К сожалению, это касается и отряда Конрада, а значит, и тебя лично. Так что завтра ночью мы с тобой идем на приступ.       Он произнес это так дежурно, будто подобные стычки не были мясорубкой, где воины гибли сотнями. Эрику до сих пор везло – его миновало участие в настоящих сечах, хотя за недели осады он не раз видел последствия подобных сражений: раскуроченные тела молодых парней, которым бы еще жить да жить... Но сильнее, чем перспектива присоединиться к павшим, его напугало это «мы», легко сорвавшееся с губ Иштвана.       — Но тебе же не обязательно! — взволнованно отозвался Эрик. — Ты же...       — «Куда ты идешь – я иду». Припоминаешь? — невесело усмехнулся Иштван. — Ты сам поставил меня в такое положение, упрямый ты дурачок. Я попросту не могу теперь оставить тебя одного. Но у меня будет конь, так что моя шкура окажется в чуть большей безопасности.       — Не нужно тебе это, Пишта, — тяжело задышав, возразил парень, хотя и прекрасно понимал, что волю Тота ему не сломить: коли решил чего, уже и палкой не свернешь. — Зачем? Не пристало панычу в эту грязь лезть. А за меня нечего переживать, я со всем справлюсь!..       — Справишься, я в том не сомневаюсь, — покладисто кивнул Иштван, избирая тактику, против которой альфа и возразить ничего не мог. — А я за тем присмотрю. Спину твою прикрою, коли понадобится, или ты – мою. Османы противники хитрые – с такими ухо востро надо держать, а вдвоем у нас больше шансов выжить.       — Ты ж дурной!.. — Эрик вдруг оборвал себя на полувыдохе – не рискнул затевать новую ссору, коли прошлую только-только замяли. Лишь голову буйную несогласно склонил… А Иштван поставил чарку на стол и подался вперед: протянув ладони, нежно обхватил лицо мальчишки, заставив на себя взглянуть.       — Эрик, милый... Пообещай мне, что будешь себя беречь, — потребовал серьезно, но пальцами по покрасневшим щекам скользил так ласково, что парень едва не таял. — Никакие подвиги, никакая благодарность Сигизмунда не стоят твоей головы. Потребуется бежать – беги без оглядки, потребуется спрятаться – прячься. Забудь обо всей этой ратной чепухе, которой пичкают солдат. Главное выживи. Это твой единственный долг.       Иштван притянул его к себе, и они осторожно соприкоснулись лбами. Дыхание смешалось, и воздух вокруг стал казаться еще теплее, еще слаще... Эрик трепетно потянул носом, ощутив обволакивающий медово-пряный аромат своего омеги, что пробивался даже сквозь безжалостную осаду полынной горечи и ягодного хмеля. Самый вкусный запах на свете...       — То же и тебя касается, — прошептал альфа и сразу грозно нахмурился, стоило наставнику растянуть губы в снисходительной улыбочке – как и всякий раз, когда Эрик поучать его пытался. — Не усмехайся. Я знаю, что у тебя семь пядей во лбу, и уже наверняка есть план того, как бы выбить из всей этой ситуации побольше выгоды... Просто помни, что титул дворянина окажется бесполезным, если его некому будет носить.       — Все же ты так хорошо учишься у меня, мой мальчик, — не без доли гордости отозвался Тот, а Эрик сдался и с придыханием озвучил свою самую главную истину:       — Я люблю тебя.       — М-м... взаимно, — лукаво протянул Иштван, будто, как всегда, принимал обожание альфы как должное, но через мгновение посерьезнел, и тревога мелькнула в его глубоких карих глазах. — Хотя, знаешь, нет... Вдруг возможности сказать это больше не представится… Ты – лучшее, что случалось со мной, Эрик. И если мне следует быть за что-то благодарным Богу, так только за то, что ты появился в моей жизни. Szeretlek.       Признание отдалось в груди щенячьим восторгом и невыносимой болью. Так не хотелось расставаться и идти на риск… Плевать на великую идею! Пусть пропадут пропадом собственные амбиции и спокойные венгерские границы! В сердце горело лишь одно желание – спрятать Иштвана от всего этого. Ему было тяжелее всех, он вообще не должен был здесь находиться… Омеги – слишком ценные, чтобы разменивать их жизни в военных стычках; природой им было отведено совсем другое место. Их нужно было беречь, холить и лелеять... Эрику так отчаянно хотелось на этот раз поверить в навязанную обществом догму. Укрыть своего возлюбленного от всех горестей, никуда не пускать, оставить в уютной безопасности… Пошел бы он на это? Смог бы выдать природу Иштвана командованию, обречь его на изгнание и позор — но зато сохранить ему жизнь?..       Конечно, нет.       Это была трусливая мысль жалкого альфы, который никак иначе не мог защитить своего омегу. Эрик уважал Иштвана слишком сильно, чтобы действительно это исполнить. Он никогда бы не отнял его гордость и выстраданное место у ноги правителя. Но ему мечталось, что в какой-нибудь другой жизни тот был бы в безопасности: нежился в мягкой кровати, наслаждался вкусным вином, сытной едой и лаской достойного альфы – потому что в той идеальной картинке Эрик был способен все это обеспечить. Вот бы Иштван был там… не здесь. Не в этой неразберихе.       — Можно поцеловать? — с надеждой попросил он, памятуя о дневном отказе. Иштван шикнул с игривой усмешкой, покачав головой.       — С ума сошел? Все считают, что ты мой сын. Представь, что будет, ежели кто увидит?       ...но хоть и пожурил за беспечность, а сам к губам потянулся. Прижался плотно, отчаянно, и Эрик впервые за несколько дней почувствовал, что может вдохнуть полной грудью. Это долгожданное влажное прикосновение сейчас было единственным, что по-настоящему имело значение.       Губы Пишты дарили ему покой и веру в то, что с ними все будет хорошо. Пусть рушатся государства, гибнут короли и мир горит синим пламенем, но, пока Эрик может чувствовать рядом его – это было нестрашно. Это был всего лишь фон для их безумной любви.       А потом Иштван отстранился, напоследок снова мягко коснувшись своим лбом его лба. Горько-сладко, до содрогания сердца…       — Хватит тебе, мой мальчик, — сказал он, и видно было, что на душе у него лишь тяжелее стало. — Надеюсь, не в последний раз целуемся...       И тут Эрик рывком бросился вперед и снова накрыл его рот своим: требовательно, жарко, жадно. Тот не отказал — лишь на миг опешил от животного напора, но следом сам стал отвечать так же неистово, подтверждая — не в последний.

✧ ✧ ✧

      Утро в лагере началось сумбурно. Эрик едва оторвал голову от свернутого валиком походного плаща, как заметил мельтешащих вокруг соратников, впопыхах натягивающих доспехи. Что бы ни происходило, это явно не сулило ничего хорошего, ведь обычно веселые и хмельные рожи теперь стали похожи на бледные посмертные маски.       Еще ничего не понимая, он тоже подорвался на ноги и начал судорожно облачаться – его латы были на порядок лучше, чем у остальных. Иштван даже тут не мог не проявить заботы, обеспечив своего мальчика прочной и дорогой миланской кирасой. Вместо хлипких наручей, едва прикрывавших предплечья обычных солдат, руки Эрика защищали сплошные стальные рукава от плеч до запястий, а ноги – мощные тяжелые поножи. С этим богатым убранством, правда, приходилось долго возиться. И хотя он наловчился надевать большинство пластин сам, сейчас ему пришлось рявкнуть ближнему соседу по палатке, чтобы тот затянул упрямые шнуры на плечах. Умудренный жизнью бородатый чех помог, хотя и состроил такую недовольную морду, словно Эрик ему в похлебку нассал.       Вдруг краем глаза альфа заметил знакомое мельтешение – это Курт несся мимо с физиономией белее полотна. Он успел ухватить его за локоть, крепко вжав пальцы в кожаный нарукавник. Тот дернулся скорее на инстинктах, чем от страха, и вперил ошалелый взгляд в белобрысого приятеля.       — Что происходит? — рявкнул Эрик. — Куда мы?       — Я не знаю! — прикрикнул Курт и, тряхнув рукой, сбросил чужую хватку. На миг его черты исказились обидой за втоптанного в землю Марека, но затем разгладились, возвращая выражение потерянности и даже страха. — Говорят, турки на подходе. Да только не со стороны крепости лезут, а с холмов идут. Велено облачаться и срочно бежать на площадь сбора!       У Эрика, точно у животного, шерсть встала дыбом от предчувствия беды. Иштван говорил об этом вчера, когда уже последние капли вина падали с носика серебряного кувшина. Он предупреждал о ловушке, которую приготовил для них султан Баязид, и опасался, что ежели худшие предположения оправдаются, их зажмет в тиски османским войском и вырваться возможности не будет.       — Коли так выйдет, можно сразу себе заупокойную читать, — сказал он тогда с пьяненькой горькой усмешкой. — Шансов выжить практически не будет, мой мальчик. Только на чудо уповать останется, а чудес, как известно, не бывает.       Это мелькнувшее в голове воспоминание словно окатило Эрика ледяной водой, прогнав по плечам паническую дрожь. Он уставился в лицо Курта, сурово сведя брови, и требовательно спросил:       — Где пан Тот?       — Откуда мне знать?! — раздраженно рыкнул здоровяк, так же набычившись в ответ. — Отвали, сука, пока я не припомнил, что ты с Мареком сделал!       И тут же метнулся прочь, на ходу проверяя ремни на потрепанных наручах. Эрик же, силком успокаивая бешено колотящееся сердце, вернулся к делу, накидывая на шею железный горжет. Лучшее, что он мог сделать сейчас – это закончить сборы и выйти на улицу уже готовым к бою.       Снаружи лагерь встретил Эрика суетой, холодным ветром и скупыми лучами бледного сентябрьского солнца. Кто-то в спешке оттолкнул его с прохода, глухо огрызнувшись: «Че встал, шевелись!», и мимо пронеслись пехотинцы, на ходу подтягивая штаны и придерживая незастегнутые шлемы. Сзади орали благим матом, кто-то в смятении искал свои сапоги, а один мужик в стороне вовсе замер на коленях и одержимо читал молитву. Полный хаос: в грязи топтались лошади с телегами, груженными снаряжением, между палаток метались солдаты, надрывно брехали сторожевые псы.       Колокол крепости бил набатом по ушам, но Эрик его практически не слышал – его взгляд устремился выше, к укрытым дымкой серых небес холмам. Оттуда уже доносился рев османских горнов, а вражеские войска чернью расползались по горизонту. В ответ на равнине в четкие линии выстраивалась христианская конница, разворачивая цветные знамена... Где-то там, среди высших чинов и королевской свиты, должен быть Иштван.       В груди Эрика все на миг замерло в ужасе от осознания, как много их разделяет сейчас: расстояние, сословие, положение... Он начал задыхаться от нарастающей паники, пока его снова не ударили в плечо.       — Пошли, курва! — крикнул Лука, неведомо как появившийся рядом. Он, кажется, в отличие от Курта, в избиении Марека не видел ничего предосудительного, вот и возбужденно скалился в лицо приятеля. — Командир тама уже орет во всю глотку, что сам нас перережет заместо турок, если не построимся!       Юркий дохляк метнулся вперед, и Эрик поспешил за ним, ощущая, как внутренности сжимаются от тревоги. Но тут же осадил себя: не время забивать голову пустым беспокойством. Иштван – умный, опытный, осторожный. Он сможет о себе позаботиться. А вот ему самому надобно быть там, где прикажут. Только так будет шанс снова его увидеть...       Когда Эрик оказался на площади, мастер Конрад тут же выцепил его взглядом из общей массы солдат. Неудивительно: среди них парень в своих богатых доспехах выглядел как благородный паныч в окружении беззубых крестьян. Металл переливался на солнце и гремел при каждом шаге.         — Эрик, подойди-ка, — свистнул командир, а в толпе, несмотря на общий шум и звон, волной прокатились уничижительные шепотки: «Эвона как вырядился...», «Хорошо, наверное, когда папашка твой сапоги королю лижет», «Гляди, как этот сияющий рыцарь первым трухнет и деру даст!».       Альфе было глубоко плевать на эти слова. Он послушно двинулся к Конраду, но, пока продирался через плотные ряды сослуживцев, кто-то внезапно попытался садануть локтем в его живот со всей силы. Однако кираса приняла удар на себя, а Эрик почувствовал лишь слабый толчок, что не оставил бы и синяка. Он поднял лицо и увидел раскуроченную физиономию Марека – опухшие щеки, подбитые глаза и практически черные от гематом скулы. Лицо и без того было изуродовано, но злобная гримаса превратила его в совсем инфернальную морду.       — Надеюсь, ты сдохнешь там, — прошипел он сквозь разбитые губы, — вместе со своим ебаным папашей.       Эрик ничего не ответил. Просто прошел дальше, игнорируя направленный в затылок испепеляющий взгляд. В душе не осталось ни ярости, ни обиды... ничего. Ему было тревожно и лишь слегка совестно. Потому что он знал наперед – это последний раз, когда они видят друг друга живыми. Здесь, в авангарде... у Марека не было шансов.       Конрад придержал Эрика рядом с собой, пока раздавал солдатам инструкции, а после повел его в дальние ряды построения. Парень подчинился без лишних вопросов, все еще ощущая спиной горящие ненавистью и насмешками взгляды сослуживцев.       — Коли выживешь, — тихо сказал командир, не оборачиваясь к угрюмо шествующему позади мальчишке, — папаше своему скажешь, что условия я выполнил. В мясорубку тебя не отправил, ну а дальше... Дальше ты уж как-нибудь сам, сынок.       Ответный кивок Конрад не увидел, а уже спустя несколько минут приткнул парня в дальнюю шеренгу солдат, где стояли более опытные и тяжело снаряженные бойцы. Сам же ушел еще на два ряда дальше, где забрался на крепкого серого коня в тяжелой сбруе. С высоты седла ему предстояло командовать, а Эрику здесь, внизу, слепо подчиняться.       Битва началась внезапно, парень сам не понял, когда именно: затрубили со всех сторон, гул стал сильнее, а окружающие его воины занервничали, переминаясь с ноги на ногу. Тыл не был безопасным местом. Эрик понял это, когда первое облако турецких стрел заслонило собой блеклое небо. Победный клич передних рядов мгновенно захлебнулся в агонизирующем вое. Строй содрогнулся, но Эрик не видел ничего, кроме сотен затылков и покачивающихся копий. Зато много чего слышал: оголтелый рев, звон колоколов, удары клинков... Оставалось лишь вопросом времени, когда этот хаос ворвется в обманчивый островок покоя, куда Иштван потрудился его запихнуть.       Эрик судорожно пытался вспомнить хоть какую-нибудь молитву, но все стихи обрывались в его голове сразу же, стоило очередному воплю впереди стать слишком отчетливым. Он понимал: за каждым таким криком скрыта еще одна оборвавшаяся жизнь – чья-то история, чьи-то чаянья и надежды... Поэтому очень скоро просьба к Богу превратилась в простую мантру, стучащую набатом в его черепной коробке: «Если надо кого-то забрать – забери меня, но его не тронь. Его – не тронь... его – не тронь...»

✧ ✧ ✧

      Все они были обречены с самого начала. Плохое предчувствие точило нервы Иштвана с того самого дня, как копыта их с Эриком коней ступили на территорию лагеря в Буде. Он воочию увидел этот идейный, ментальный и национальный разнобой, где каждый благородный лорд преследовал лишь собственную выгоду и не считался не только с мнениями союзников, но даже с прямыми приказами короля.       Паршивое чувство лишь усилилось, когда они продолжили марш по правому берегу Дуная, без особых усилий занимая крепости Видин и Оряхово. Иштван не радовался легким победам – лишь окончательно убедился, что этот «поход во спасение христианского мира» станет петлей не только на шее спесивых крестоносцев и короля Сигизмунда лично... но и на его собственной.       Этим сентябрьским утром, когда его вырвали из постели крепкими проклятиями в адрес Баязида, тревога Иштвана достигла апогея и... наконец-то отступила. Теперь враг был не только в его голове, не в сухих отчетах и беспокойных снах. Он пришел в плоти и крови, и каждый мог его увидеть. На миг Тота захлестнуло злорадное торжество, но это была радость покойника.       Уже через час он, полностью снаряженный, верхом на Арнике, занял свое место в отряде, покрепче сжав в одной руке поводья, а в другой – рукоять меча. Он прекрасно видел, какой раздрай творился вокруг: даже перед лицом смертельной опасности союзники не могли засунуть свою паршивую гордость поглубже. В шатре командования гремели крики. Лорды, что должны были выступать единым фронтом, сыпали друг на друга оскорбления так яростно, что было уже непонятно: земля под ногами тряслась от их гнева или от топота приближающихся султанских войск?       Дальше шли построения, выравнивания, выматывающая толкотня среди богато разодетых надменных вояк с яркими знаменами. Появившийся на равнине Сигизмунд, восседающий на белоснежном коне, зычно потребовал двух простейших вещей: держать строй и ждать команды. Все должно было быть правильно, и тогда перед ними забрезжил бы шанс на успех…       ...А потом Иштван своими глазами увидел, как французская конница с гиканьем и свистом рванула в атаку, сметая со своего пути турецкую кавалерию. Распаленные азартом шевалье взлетели на холм... только для того, чтобы поймать брюхом вкопанные в землю острые колья. Цвет европейского рыцарства в один миг оказался так страшно и нелепо уничтожен.       Они это заслужили, вот только моральное удовлетворение омрачалось пониманием: этот бестолковый маневр приблизил их собственный конец. В бой вступили венгерские и немецкие отряды, и на один короткий миг Иштван даже позволил себе облегченно выдохнуть, видя, как их силы ломят вражеские ряды, вынуждая турок отступать. Он лично отправил на тот свет не менее десятка нехристей... но быстро понял, что ликование оказалось преждевременным. Последний резерв султана — песья рать этого сербского предателя Стефана Лазаревича — хлынула с холма и ударила железным тараном прямо во фланг, вызвав жуткую свалку и давку.       Перелом боя Иштван почуял кожей, а уже в следующий миг строй перед ним дрогнул, и воины в венгерских цветах панически бросились обратно, подминая под себя тех, кто находился сзади.       Наступление захлебнулось; линии разбивались друг о друга, как штормовые волны о скалы. Маневрируя на верном жеребце средь острых копий, перепуганных солдат и кучи передавленных тел, Иштван пробивался к королю, на ходу отбиваясь от наседавших врагов. Его напившийся крови меч нещадно рубил каждую руку, что пыталась перехватить поводья.       Тем временем Сигизмунда с его ближайшим окружением теснили к Дунаю, и с каждой секундой дело принимало все более паршивый оборот. Османы и сербы пробивались напрямую к правителю, зачастую игнорируя простых воинов. Черные тучи сгущались, враги стягивались в кольцо, и каждый желал лично заполучить отмеченную венцом рыжую голову.       Мимо Иштвана попытался резво проскочить молодой сипах, но Тот не позволил: накренился в седле, уводя Арника с траектории чужого разбега, и наотмашь полоснул клинком по жилистой шее встречного скакуна. Чужой конь подкосился прямо на бегу, и турецкого ублюдка вышвырнуло из седла. Он упал наземь и уже через секунду оказался похоронен под бьющимся в агонии животным. Тяжелое копыто угодило ему прямо в голову, и та лопнула, точно переспелый арбуз.       Иштван не отследил собственноручно устроенной трагедии – обернулся и без особых усилий нашел глазами Сигизмунда в толпе: доспехи с королевскими орлами и львами горели на солнце, делая его идеальной мишенью. Внутренне Тот проклинал себя за то, что сотворил то же самое с Эриком – подарил ему красивую блестящую броню, превратив в лакомую добычу для мародеров. Такая защита стоила трех добрых коней, и турки не упустят возможности снять ее с мертвого мальчишки... От одного только образа сердце рванулось из груди от горя и ужаса. А вот кровь вскипела в венах по другой причине – прямо на его глазах короля столкнули с лошади.       Не думая ни мгновенья, Иштван ударил Арника под бока и бросился наперерез врагам, видя, как один за другим падают верные вассалы, своими жизнями оплачивая каждую секунду, что правитель мог дышать.       Нет!       Падет Сигизмунд – падет Венгрия – и исчезнет все. Им с Эриком некуда будет вернуться! Им останется только умереть!..       Время словно замедлилось. Иштван увидел, как один из прорвавшихся османов поднял над головой алебарду, направляя удар прямо в шею оторопевшего короля. Ровно в это страшное мгновенье рядом не оказалось никого, кто смог бы защитить его от гибели... Иштван швырнул коня наперерез. Он влетел под острие, закрыв господина собой.       Удар алебарды пробил железо на его бедре, острие вместе с осколками кольчуги вошло в плоть. Адская вспышка боли пронзила ногу, а Арник встал на дыбы и душераздирающе заржал, получив удар копьем ровно в незащищенное брюхо. В суматохе османы попытались выбить невесть как появившегося всадника из седла, и это им почти удалось: соскальзывая набок и едва удерживая зверя между ног, Тот лишь в последний момент смог ухватиться рукой за лошадиную гриву.       ...На одну секунду Иштван успел вскинуть взгляд, проверяя, цел ли король — и внезапно наткнулся на его широко распахнутые в ужасе глаза. Сигизмунд узнал своего шпиона даже под разбитым забралом, его губы раскрылись... но слов в грохоте битвы было уже не разобрать.       Обезумевший от боли Арник ударил копытами и понес его прочь, не разбирая дороги. Эта выигранная минута позволила свите заметить, в какую смертельную опасность угодил их повелитель: его мгновенно оттащили дальше, закрыв спинами верных рыцарей.       Вырвав Иштвана из адской свалки, верный скакун окончательно выбился из сил. Он тяжело рухнул наземь, но не с высоты собственного роста: сначала подогнул дрожащие колени, будто до последнего берег всадника, а уже потом завалился на бок и, глухо захрипев, забился в предсмертных конвульсиях. Иштван сполз с бешено содрогающегося тела, еще больше пачкаясь в крови, и из милосердия прервал страдания животного точным ударом клинка в шею.       — Спасибо, старый друг, — прошелестел он и с усилием поднялся на ноги. Раненое бедро тут же пронзило невыносимой ослепляющей болью. С губ едва не сорвался крик, но Тот заставил себя проглотить его и лишь плотнее стиснул зубы. Не время. Нужно спешить. Неуклюже заваливаясь на здоровый бок, он похромал навстречу обезумевшему потоку тех, кто спасался бегством от бесчинствующих воинов Баязида. Обратно к лагерным рядам, где среди обреченной пехоты Конрада остался его милый мальчик... Хоть бы он был жив. Тогда у Иштвана еще был шанс успеть вытащить его из этой безразборной резни...       Спустя сотню метров на Иштвана практически налетел его помощник. Лазутчик Петер не был ранен, но его и без того большие глаза теперь, казалось, занимали половину лица. Заметив искалеченного командира разведки, он тут же поднырнул под его руку и, придерживая за туловище, с беспокойством заглянул в лицо.       — Пан Тот, куда вы? Отходим к реке, скорее!.. Все кончено, нужно бежать! — сумбурно залепетал он, потянув Иштвана обратно. Решил, верно, что командира контузило и тот запутался в сторонах. Вот только пан сморщился от новой вспышки боли и отчаянно попытался выкрутиться из чужой хватки.       — Нет, мне нужно... Эрик... мой Эрик там!.. Мой мальчик...— неразборчиво простонал он, борясь с уверенно волочащим его назад Петером. — К нему...        Лицо помощника помрачнело. Там, откуда он бежал, осталась лишь перепаханная копытами земля, усеянная мертвецами. Под ударами султанской конницы гибло все; от свиста стрел и звона сабель закладывало уши, а от запаха свежей крови кожа покрывалась мурашками. Возвращаться туда – самоубийство. А потеря такого гениального ума, каковым обладал пан Тот – еще бо́льшая трагедия. Потому парень успокаивающе зашептал, не прекращая уверенно тащить мужчину прочь.       — Там уже никого не осталось, одни басурмане и вороны на костях пируют. Мне очень жаль, но нам надо уходить. Мы сядем на галеры, спасемся. Ну же, идемте!..       От этих слов в венах Иштвана вскипела дикая, первобытная ярость, и даже агония в изуродованном бедре отошла на второй план. Никто не посмеет разлучить его и Эрика! Что в жизни, что в посмертии – они едины, и пусть у того, кто предположит обратное, кончится воздух, и он упадет замертво!       — Пошел к черту! Отпусти меня! — он вложил остатки сил в отчаянный толчок, заставивший Петера охнуть и разжать руки, и тут же, игнорируя парня, заковылял вперед.       Безумец! Безумец и мертвец! Петер заметался между господином и христианским войском, что бежало прочь, поджав хвосты... но все же развернулся к реке. О какой преданности речь, если командир сам ищет смерти? И пусть сердце помощника сдавило жалостью – такой человек пропадает! – сам он решил спасаться... Еще не зная, что жизнь его оборвется в сумасшедшей толкучке на берегу Дуная, когда венецианские корабли уже отойдут от мелководья, а обезумевшие от страха вояки кинутся следом и передавят друг друга, окрасив реку в темно-бордовый.

✧ ✧ ✧

      Строй пехоты окончательно сломался, и османцы хлынули в ряды, точно бурный селевой поток, сметающий все на своем пути. В этот момент всякая мысль в голове Эрика исчезла, и остались лишь задачи: Бить. Рвать. Сопротивляться.       Первый турецкий клинок скользнул по кирасе, выбив сноп искр, но не причинил вреда. Парень даже не вздрогнул, когда ответил на этот выпад смертельным росчерком своего меча. Вот только противостояние на этом не закончилось: одного врага сменял другой, затем третий, четвертый... десятый... двадцатый. Ни на миг нельзя было опустить рук!       От Эрика ускользнул тот момент, когда мастер Конрад рухнул под ударом турецкого копья – лишь краем глаза увидел командира уже лежащим в грязи и безнадежно мертвым; его конь с пробитым боком валялся рядом. Не заметил альфа и того, куда делись его соседи по строю, потому что рядом не оказалось уже никого… Те всполохи крестов на одежде и понятной ему речи быстро гасились черными волнами диких басурман, что лезли отовсюду, как черти.        Сколько это продолжалось? Час? Два? Семь?       При каждом шаге его стопа вставала даже не на землю, пропитанную кровью союзников, а на их размягчившиеся тела. Это была не битва, это была жестокая сеча, превращавшая жизни в бесконечную пляску смерти. Самое ужасное – Эрика затягивало в этот круговорот...       Он не разбирал, где свои, а где чужие. Лица перед его взором сменяли друг друга, а он все резал–бил–отталкивал, не позволяя подойти к себе, потому что знал: любое промедление будет значить для него конец всего. Это был Ад!.. Врата Преисподней разверзлись здесь, под Никополем, и демоны Люцифера в обличье беспощадных турок хлынули наверх, чтобы терзать бросивших им вызов грешников.       А потом стало еще хуже. Эрик увидел «своих»: проносящихся мимо, показывающих врагу спину только для того, чтобы в нее по рукоять вошла гнутая сабля или оперенная стрела. Солдаты бежали, и кто-то на ходу сильно пихнул его в плечо с криком: «Король ранен! Король убит!.. Короля нет, отходим! Отходим! Спасайся!»       …И тут же этого несчастного настиг клинок врага. Из кровавого тумана на Эрика выскочил очередной осман, и тот успел лишь выкинуть руку вперед, принимая новый бой. Как же смертельно он устал!.. Бешеное сердце забилось в глотку, со лба лился соленый пот, застилая глаза. Он буквально варился в собственных доспехах, и удаль покидала его с каждым мгновеньем, а недруг, напротив, был полон сил и куража. Рявкая на своем наречии, турок теснил парня и так жадно смотрел на его дорогую броню, что было ясно: ради нее он и заберет чужую жизнь.       Голос Иштвана на периферии Эрику сначала показался бредом. На миг он подумал, что все же сдал под ударами, и этот звук — лишь последняя блажь, подкинутая воспаленным разумом. Но крик повторился — стал четче и громче. Иштван надрывно звал его по имени. И пусть этот возглас захлебывался в грохоте сражения — Эрик услышал, и это придало ему сил.       Одна точная грязная подсечка – и напавший на него урод повалился в грязь, отчаянно прижимая ладонь к разорванной глотке. Оборачиваясь, Эрик рванулся на зов — и в этот миг боковым зрением поймал страшную угрозу: справа на него летел другой турок — огромный кабан с дикими выпученными глазами. Занесенный ятаган уже свистел в воздухе, желая отсечь голову. Оторопь сковала мышцы. Альфа замер, понимая, что не успеет закрыться мечом…       …Но тут широкая физиономия гиганта исказилась судорогой. Он громко харкнул, обдав Эрика смесью слюны и крови, и тяжело рухнул ничком. В его спине наполовину торчал хорошо знакомый меч. Иштван, мертвой хваткой вцепившись в рукоять, навалился сверху, весом собственного тела продавливая лезвие сквозь кольчугу еще глубже. Падающая туша увлекла его за собой, и омега с яростным, полубезумным криком повалился прямо на спину врага.       Секунда шока — и Эрик тут же бросился поднимать его, не веря своим глазам: этот грязный, израненный мужчина в разбитом доспехе и есть его гордый, утонченный Иштван? Что эти гады с ним сделали?! Тот поддался, с трудом встал, опершись на сильные руки своего альфы, и, не разжимая пальцев, дернул его за собой.       — Уходим! — приказал он. — Назад, к лесу!..       — Мы проиграли? — ошалело вскрикнул Эрик, переступая через еще не остывшее тело. Гомон на фоне становился все сильнее, сюда уже во весь опор мчались остальные части султанского войска.       — Все покатилось к чертям! — Иштван на удивление зло и резко толкнул своего альфу в сторону; тот едва ли пошатнулся. — Двигай, курва, мать твою! Уходим!       Эрик подчинился, и тут же обеспокоенно охнул, заметив, как тяжело Иштвану дается каждый шаг.       — Что с твоей ногой?!       — Алебарда… — процедил Иштван сквозь стиснутые от боли зубы. Эрик не медля ни секунды, подхватил его под мышки, позволив опереться о себя, и Тот выдохнул почти что с облегчением. Их ход заметно ускорился… но радость была недолгой – невыносимая судорога в бедре заставила омегу задохнуться. Язык окончательно заплелся, и из глотки сама собой вырвалась отборная венгерская брань:       — A fészkes fene egye meg a lábam! — прорычал он, и, сплюнув сбившуюся в уголках рта слюну, добавил: — Az ördög vigye el azt… a kutya Bajazidot!       Эрик испуганно притормозил, не разбирая ни слова, но интуитивно понимая, что Иштвану сейчас очень хреново. Тот, кое-как отдышавшись, продолжил уже на понятном чешском:       — Целили в Сигизмунда, я перехватил. Он живой, вытащили... Как и я тебя сейчас. Я спас короля! Пусть только, курва, попробует об этом забыть!..       Совершенный любовником подвиг волновал Эрика куда меньше его состояния. Мысли в голове путались, сталкивались в панике, и единственное, о чем он думал – это то, как хорошо было бы посадить Иштвана на коня; так всем было бы легче…       — А где Арник? — спросил он, перекрикивая гвалт битвы. Пробежался взглядом по сторонам, но так и не приметил знакомой черной гривы верного скакуна.       — Издох, — отрезал Иштван, отчаянно стараясь держать темп, пока их обоих не нагнала новая волна турок. — Идем так! К лесу... Бери к лесу!       — К лесу? — заполошно спросил Эрик, замешкавшись. — Не к воде? Все же туда бегут!       — Нет, дурак! Там будет бойня! — рыкнул мужчина и тут же измученно застонал, переставляя больную ногу. — В лодки все не влезут… их там прижмут и вырежут… Скорее… Идем!       Альфа послушался: уверенно потянул его к стоящему у кромки поля чернеющему лесу. Еще утром он был так близко – едва ли четверть мили, бодрым шагом и вспотеть бы не успелось… Но в паре с раненым, под свист стрел и предсмертные вопли крестоносцев на фоне, этот путь казался бесконечным.

✧ ✧ ✧

      Эрик не помнил, как они добрались до стоящих плотной стеной деревьев: весь его разум горел, сфокусировавшись лишь на двух задачах: тащить обессиленного Иштвана и следить, чтобы шальной удар не пришелся в их спины. К счастью, все обошлось, и в подлесок они юркнули абсолютно незамеченными – турки были слишком заняты грабежом и расправой над оставшимися крестоносцами. Когда густые кроны надежно укрыли их в своих тенях, а гул бойни начал гаснуть в отдалении, аффект слегка спал, а затопленный ужасом и адреналином мозг начал возвращаться к относительному покою.         Парень резко остановился, дабы осмотреться и понять, куда им идти дальше, но по наивности совсем не подумал о своем раненом спутнике. Иштван и так шел на одном честном слове – страшно хромал, морщась от боли, да и в целом его лицо было таким изможденным, словно он находился в шаге от обморока. При этом старался не отставать и не выдавал агонии ни жалобами, ни даже лишним всхлипом… Однако изменившийся темп движений заставил его пошатнуться и едва не упасть. Эрик успел подхватить его в последний момент. Тот глухо вскрикнул от очередной вспышки боли, а альфа засуетился, баюкая его бестолковыми увещеваниями:       — Господи!.. Прости!.. Тише, Пишта, я сейчас, потерпи... Я идиот! Прости!..       Бережно, но крепко перехватив омегу, он практически поднял его над землей и принял основной вес чужого тела на свое плечо. Иштван, к тому времени уже избавившийся от бесполезного разбитого шлема, мазнул затуманенным взглядом по лицу мальчишки, а встретив его обеспокоенные глаза, выдавил из себя вымученную улыбку, чтобы только его утихомирить.       — Ничего… Спасибо, мой милый, — отозвался едва слышно, благодарно навалившись на надежную опору. И уже то, что он не попытался отбрыкаться от чужого сочувствия, показывало, насколько же ему плохо… У Эрика внутри все задрожало; он почуял острую потребность хоть как-то облегчить чужие страдания. Сделать хоть что-то! Но что он сейчас мог?       На сей раз он осторожно покрутил головой в попытке сориентироваться среди деревьев, чтобы лишний раз не тревожить прильнувшего к боку Иштвана своими шагами, и быстро понял их примерное местоположение. Не так давно он с бывшими приятелями приходил сюда искать съедобные грибы по науськиванию какого-то болтуна из отряда. Поиски закончились комариными укусами и парочкой гнилых сыроежек, которые они не рискнули принести к походному котлу. Гордиться тут было нечем, зато теперь Эрик знал, что нужно взять чуточку левее, чтобы выйти к лесному проселку, по которому иногда проходили груженые снедью и снаряжением телеги обозников. По заросшему тракту было банально легче передвигаться. К тому же, если идти достаточно долго, можно было добраться до королевского табора. А уж там найдется, чем Иштвану первую помощь оказать.       — Пишта, — тихо позвал Эрик, опуская голову, — нам до табора дойти надо, там тебя осмотрят и подлатают. Сейчас вбок возьмем, на тракт выйдем… Ты только держись, ладно? Глаза не закрывай и говори со мной, ежели чуешь, что отключаешься.       Тот замученно кивнул. Свалявшиеся пряди вьющихся волос упали на лоб, а жилка на шее билась так неистово, что делалось жутко…       — Я в порядке, не переживай, — хрипло заверил Иштван. Только как это наставление выполнить можно было? Когда он тут – под рукой, ослабший и кажущийся еще меньше, чем есть… Горящий весь, как печка, дрожит, а все одно – бодрится через силу. Эрик, чуя, как сердце сдавило в груди от муки и жалости, ткнулся в его щеку губами, касаясь перемазанной грязью и засохшей кровью кожи.       — Потерпи, пожалуйста… — едва не заскулил он, точно побитый щенок у ног приголубившего его хозяина. — Я нас выведу, Пишта, обещаю. Только потерпи…       Тот снова кивнул, на сей раз не говоря ни слова. У него и выбора иного не было, кроме как полностью положиться на чутье своего молодого альфы и надеяться, что они не будут кругами бродить по лесу, пока Иштван кровью окончательно не истечет…

✧ ✧ ✧

      — …А помнишь, как Коротышка петуха голыми руками ловил? Это было зимой, у корчмы в окрестностях Зноймо. Он тогда лишку на грудь принял и с ребятами поспорил, что удавит тварь без всякого оружия. Помнишь? Петух этот еще… Корчмарь говаривал, кочет яйцо василиска высиживал и якобы силой был немеряной наделен. Что рубить себя не давал и топор от шеи каждый раз отскакивал. А еще не дох, даже когда его излавливали и в ведре с водой топили, — рассказывал Эрик, осторожно ступая по траве, протертой колесами телег. — Ну, несложно в итоге поверить было, что петух какой-то волшебный. Рожу-то он Коротышке знатно тогда расцарапал когтями, месяцами заживало… Эй! Помнишь, Пишта?       Он осторожно встряхнул притихшего в его руках Иштвана, сбрасывая с него болезненный морок, и тот кивнул.       — Помню… такое не забудешь, — тихо прошелестел он, заставляя себя говорить. — Я для этого болвана у лекаря специально мазь выписывал… потому что царапки эти курячьи не… не заживали...       — Шрам до сих пор один есть, — подхватил Эрик, и хоть звучал он приподнято, в голосе чувствовался надрыв, — под левым глазом. Так не видно, а когда он улыбается, будто дырку там пробили. А помнишь еще, когда мы на ярмарке в Брно были, видели железоглотов? Как там один себе в рот клинок загнал по самую рукоять? Я ж думал, что это взаправду, хотел научиться… И огнем плеваться! Помнишь, чуть брови мне не подпалило?..       …Так они и шли, медленно волочась по пролеску, деля на двоих воспоминания. Эрик не замолкал: вываливал из памяти все самое забавное, что с ними только происходило, лишь бы удерживать Иштвана рядом с собой, в сознании. Развлекать его, тормошить, не давать соскользнуть в манящую тьму и отвлекать от боли. А сам внутри леденел от ужаса, страшась, что вот-вот – еще шаг, еще миг… и Тот обмякнет в его руках как тряпичная кукла, прекратив дышать.       Бесконечная болтовня Эрика прервалась лишь в тот момент, когда позади послышался скрип колес тяжело груженой телеги. Засуетившись, альфа поспешил сойти с тропы, укрыв их с Иштваном в не шибко плотной растительности. Оба замерли настороже, следя за тем, кто же покажется – даже омега как-то разом взбодрился и, хищно прищурив глаза, тихонько прошептал:       — Осторожнее. Коли османы – пусть вперед идут… не суйся.       Эрик кивнул, а сам свободной рукой напряженно сжал рукоять меча. Паршиво будет, коли взаправду нехристи… Биться сейчас было несподручно, да он и не хотел, но надобно станет – костьми ляжет, а омегу своего защитит! К счастью, пронесло – на лесной колее появилась телега со знакомым крестом на борту, груженная сундуками и бочками. Старый возница в потрепанном венгерском кафтане сидел на козлах и, нервно поджав губы, подхлестывал вяло идущих коней.       Это был их шанс!       Эрик отпустил Иштвана и бросился прямо под колеса повозки, лишь бы ее остановить. Старик от неожиданности аж вскрикнул и в панике дернул поводья, едва не поднимая скотину на дыбы прямо в упряжи. Его рука инстинктивно метнулась к лежащему рядом арбалету, но стоило разглядеть в смутьяне христианского воина, как мужик выдохнул и красочно забранился:       — Куда лезешь, полоумный! Раз турки не убили, решил сам под копытами моих лошадей угробиться?!       — Не серчай, отец, — тут же покладисто отозвался Эрик, крепко схватившись за деревянный борт, словно готов был махину в пальцах удержать, если возница погонит коней. Заглянул в чужое, раскрасневшееся от испуга лицо и по глазам увидел, что старик пережил тот же ад, что и они, а потому продолжил спокойнее, упрашивая:       — Помощь нужна. Христом прошу, не откажи брату по вере! У тебя места полно, ежели сундуки подвинуть... дай моему пану в телегу сесть, он раненый сильно, идти не может.       — Все тут раненые! — огрызнулся возница, не оттаяв сердцем от просьбы молодого солдата. — Не велено! Я добро королевского казначея в табор везу, несподручно мне бродяжек всяких подбирать, и так кони заморены, еле плетутся!       — Не бродяжки мы, — настоял Эрик, намертво вцепившись в сухое дерево. — Господин казначей моего пана знает. Да и сам король Сигизмунд знает!       — Да уж заливай! — фыркнул старик и пригрозил: — А ну отошел от телеги, юродивый, пока я тебя кнутом по мордасам не отхлестал!       Эрик хищно оскалился, уже не в силах удерживать кроткую маску вежливости. Нервы и так были накалены до предела, а еще и этот старый ишак упрямился! Парень уже решил: коли тот не захочет по-хорошему – будет по-плохому. Бросит этого дурня здесь со вскрытой глоткой, а повозку угонит. И пусть хоть небо упадет на землю, но Иштван в ней окажется и не будет мучиться в пути!       — Эрик, — окликнул тот тем временем, с трудом подходя к спорящим мужчинам. Его пробитая нога волочилась по земле, а дыхание вырывалось из груди с хрипом. — Не нужно… оставь. Сами доберемся.       Старик напрягся, тщательно вглядываясь в лицо калечного мадьяра. Под слоем пыли и засохших кровавых брызг взаправду брезжило что-то знакомое... Он прищурился пуще, тут же пораженно охнул и набожно перекрестился, разглядев в незнакомце королевского человека.       — Пан Тот! — встревоженно загорланил он, покрываясь красными пятнами. — Вы что же... Вот я окаянный! Не признал в этой грязи, винюсь! Садитесь, конечно, пан Тот, и слугу своего берите. Быстро до табора вас домчу, а там уж и водица горячая найдется, и лекари, и вина терпкого нальют... Сеча-то какая была ужасная. Все эти проклятые французы! Сами полегли из-за гордости дурной, и наших всех сгубили!..       Он со злостью забранился на венгерском, но они его уже не слушали. Эрик помог Иштвану забраться в повозку, усадил его на самое удобное и чистое место да рядышком уместился. Прильнул, бережно прижавшись головой к плечу омеги. Плевать, если их кто так увидит... Какие вопросы могут быть сейчас, когда то, что они живы – это уже чудо? Львиная доля их войска осталась мертвой под стенами Никополя, и то, что они смогли вырваться из лап Костлявой, было достаточным поводом простить им эту скромную, горькую нежность. Это была не ласка любовников – это было пугающее осознание того, что они могли потерять друг друга, но не потеряли.

✧ ✧ ✧

      Повозка тряслась по лесным кочкам вплоть до старого постоялого двора, обнесенного вагенбургом. Само здание было обветшавшим и давно заброшенным, но явившиеся сюда люди Сигизмунда присвоили его и чуточку облагородили под свои нужды. Тех недель осады хватило, чтобы перестелить крышу соломой и организовать внутри кухоньку, лазарет и даже общие спальни.       По пути, пока возница о чем-то тихо и отвлеченно болтал, Иштван, измученный боем и болью, смог урвать пару мгновений лихорадочного забытья, уронив косматую голову себе на грудь. Эрик чутко слушал его дыхание, не зная, как быть: будить или дать отдохнуть? В итоге выбрал второе, хотя и сидел как на иголках, страшась, что Тот мог ускользнуть туда, откуда уже не возвращаются...       На груди лежал камень, а от самого себя было тошно. Конечно, сейчас не время для самобичеваний, но, глядя на изможденного Иштвана, Эрик ненавидел себя за то, что в отличие от него, вышел из ада почти что невредимым.       Удары турок оставили под его кирасой обширные гематомы, отдающиеся болью при любом движении, руки ныли от того, как напряженно он вел бой, не опуская меча ни на секунду. Неосторожно полученный порез на скуле кровил, но все это была такая мелочь по сравнению с тем, что пришлось пережить Иштвану... Пробитая нога омеги окончательно онемела и безвольно лежала на досках, оставляя под собой бурые мазки. Лицо окрасилось в землистый цвет, а ресницы тревожно трепетали на сомкнутых веках. Даже еще не взглянув на увечье, можно было точно сказать: оно было серьезным. Но Иштван держался. Этот маленький, храбрый омега держался. А Эрик – крупный, сильный альфа – в этот миг был готов разрыдаться от собственной никчемности и беспомощности.       Как только они оказались внутри обозного лагеря, старик с удивительной прытью слетел с козел и пообещал кликнуть лекаря. Альфа мягко привел Иштвана в чувство и осторожно спустил его вниз.       Вокруг тут же засуетились женщины: прачки и маркитантки. От них Эрик и узнал, что единственный на табор лекарь как раз перед нападением Баязида отправился в основной лагерь, чтобы доставить отвар от срамной болезни какому-то захворавшему французу, да не вернулся... и вряд ли уже вернется.       Так что серьезной раной пана Тота предстояло заняться этим лагерным девкам, и это был лучший уход, который Иштван мог получить в данный момент. Они тут же потянули солдата с его драгоценной ношей к дому, а часть убежала вперед, чтобы расчистить путь и подготовить для калеки лежак.       Идти приходилось очень медленно. Эрик с ужасом заметил, что Иштван уже почти не шевелил поврежденной ногой, таща ее за собой, как бесполезный груз. Оказавшись внутри, альфа осторожно усадил омегу на кровать, мягко придерживая за поясницу и руку. Прачки взволнованно сновали вокруг, а одна из них – пожилая женщина в поношенном платье и стоптанных туфлях – ухватила Эрика за предплечье.       — Сыночка, принеси колодезной воды, — мягко потребовала она, прекрасно видя, что лицо юнца за этот день постарело на десяток лет. — Нужно будет промыть раны твоего отца. Да и твои – тоже.       Эрику не хотелось покидать Иштвана даже на такой короткий миг, но он понимал, что кроме него этого не сделает никто: почти все мужчины, что находились рядом, так же выбрались из мясорубки Никополя и были едва ли в лучшем состоянии, чем он сам. А потому альфа кивнул, готовый бежать по поручению, но на мгновение замешкался, глядя на измученное лицо Тота. Девушки уже принялись осторожно расстегивать его доспехи, снимая их пока что только с верхней половины тела.       — Я быстро, — пообещал Эрик, поймав подернутый страданием взгляд своего омеги. — Туда-обратно, и приду. Ты только никуда не уходи, ладно?       Иштван даже в своем плачевном состоянии не пожалел для него хриплого смешка и улыбки.       — Не волнуйся, мой мальчик. Я точно никуда не уйду.

✧ ✧ ✧

      Эрик крутил деревянный валик как бешеный. Противный, бьющий по нервам скрип раздавался на всю округу, заставляя даже местных обитателей кукожиться и затыкать уши. Перелив воду в первую деревянную бадью, он сбросил ведро обратно в черный зев колодца и опять взялся за ручку ворота.       — Угомонись, окаянный, сейчас ручку-то с мясом вырвешь! — пожурила его пухлая баба, что тоже пришла за водой, но он, не слушая ее, продолжал неистово накручивать размочаленную пеньку, ощущая, как внутри все дрожит от напряжения. В голову лезло всякое: вдруг, пока он тут, Иштвану там окончательно поплохело? Вдруг он в бреду зовет своего альфу? Вдруг его там обижают?..       Едва наполнив вторую бадью, он бросил ведро, и то снова улетело в шахту, с грохотом стуча о стенки. Затем подхватил свою тяжелую ношу и ринулся обратно, а женщина свистнула вдогонку:       — Э, куда! Раз уж ты тут так разошелся, и мне ведерко зацепи!       Размашисто шагая, Эрик отмахнулся прямо на ходу, стараясь при этом не расплескать воду. Вся она Иштвану положена, до последней капли. И чем скорее он ее принесет, тем лучше.       — Некогда, мать. Сама.       — Какая я тебе «мать», полудурок?! — женщина за его спиной взорвалась в негодовании. — Я не шибко-то старше тебя!       Она продолжила браниться, а до его ноздрей внезапно долетел разлившийся в воздухе пробивной аромат альфы с четко выраженной кислинкой можжевельника и копченым дымком. Надо же... Девок-альф ему еще встречать не доводилось. Но мысль эта исчезла так же быстро, как и возникла, сменившись колючей тревогой за Иштвана, оставленного на попечении прачек.       К счастью, ничего страшного за время его отсутствия не произошло. К тому моменту, когда он, взмыленный, возник на пороге, служанки уже аккуратно расстегивали пробитый набедренник, из-под которого мгновенно хлынула струйка горячей крови. Иштван прикусил губу, сморщился, но не издал ни звука, а Эрик, наблюдавший за этим, сжался и рвано выдохнул, словно сам почувствовал чужую боль.       Опустив рядышком полные бадьи, в которые прачки тут же окунули чистые тряпки и принялись оттирать тело пана от пота и грязи, парень уместился в изножье кровати, пристально следя за всеми манипуляциями. Ему тоже кто-то впихнул мокрый лоскут с наставлением позаботиться о себе самостоятельно, и он утер лицо и шею, не спуская глаз с возлюбленного. Чутко ловил каждое действие: то, как с Иштвана срезали окровавленные порты, оставив лишь длинную нательную рубаху; как умыли и тщательно обработали страшную рану; и то, как долго спорили, нужно ли ее прижигать… А потом решились.       Уложив Иштвана поудобнее, девки сунули ему в рот скомканную тряпицу, чтобы язык в болевом припадке не откусил. Эрик был тут как тут: стоял на коленях у изголовья, чуть сбоку. Прижимал одной рукой верхнюю половину тела омеги к кровати, не позволяя дергаться, а второй крепко перехватил его ладонь, шепотом умоляя потерпеть. Две женщины навалились снизу, удерживая здоровую ногу. Старая прачка – та самая, что требовала принести воды – появилась с раскаленной практически добела кочергой в руках. Когда она ткнула железом прямо в рваную плоть – Эрик сам не сдержал слез.       Иштван едва не выгнулся дугой, заглушенно взвыв… По его вискам побежали крупные слезы, он намертво вцепился в ладонь альфы, оставляя кровавые отметины, но тот лишь лбом прижался к его кулаку и себе под нос повторял полузабытые строчки молитв, чтобы хоть кто-нибудь… хоть один небесный покровитель эту муку унял. Воздух наполнился тошнотворным запахом жженой плоти. Иштван бился на простынях, никак не способный скрыться от огненного жала, что планомерно сшивало его рану шипящими укусами.       Прачке пришлось несколько раз возвращать инструмент в угли, чтобы заново нагреть и снова приложить к дрожащему бедру. Все закончилось через несколько минут, которые всем присутствующим показались вечностью.       Железка остыла. От пульсирующего увечья едва заметно тянулся легкий дымок, зато рана больше не кровила. Кожа сплавилась воедино, образуя клеймо, которое многие посчитали бы уродливым, но не Эрик. Вглядываясь в покрытую сукровицей спекшуюся плоть, он чувствовал лишь горькую, щемящую нежность. Как же ему было жаль своего омегу сейчас... Мог бы – сам под железо лег, на себя удар принял, лишь бы только Иштвану не пришлось…       Тем временем расторопная хозяйка унесла пыточный инструмент, а остальные женщины принялись обрабатывать ожог. Принесли откуда-то глиняный горшочек с пахучим топленым салом и, щедро набрав его на пальцы, густо намазали пострадавшее бедро. Каждое прикосновение заставляло Иштвана судорожно сглатывать и дрожать. Тряпку ему изо рта так и не вынули, но стоило Эрику потянуться свободной рукой, как сразу по ней получил от одной из девок.       — Куда лезешь, черт шальной! Не видишь, колотит пана еще, нельзя его такого трогать! — забранилась она, метая глазами молнии. — Сунешься, и он тебе вмиг, дураку, пальцы перекусит! Он сейчас не в себе, у него душа с телом едва не простилась! Обождать надо, пока боль вглубь не уйдет да жилы не обмякнут. Тогда уж уберешь!..       Альфа не стал спорить, даже оторопел как-то от этой чистой девичьей злости, так что больше не лез и работу делать не мешал. Все еще держа омегу за напряженную руку, смотрел, как бедро чистым льняным полотном обматывают. Потом одна из кухарок принесла кувшин с вином и поставила его на столик рядом, наказав позже дать раненому, чтобы силы в тело вернуть. А, обернувшись на смятенного паренька, сочувственно покачала головой.       — И сам глотни хоть чуток, солдатик, — с материнской заботой проворковала она, — а то видок такой, будто это тебя прижигали, а не тятю твоего.       Закончив со всеми делами, женщины оставили Иштвана и Эрика одних – отдыхать от пережитого. Суета сменилась тяжелой тишиной, разбавляемой лишь хриплым дыханием покалеченного омеги, что застыл на постели, как натянутый лук перед выстрелом. Он жмурил глаза, давил зубами тряпку и дергался в коротких судорогах, поджимая пальцы на ногах.       Эрику ничего не оставалось, кроме как с тоской ждать, когда это болезненное оцепенение спадет. Он положил голову на край кровати, разглядывая серое, за один день осунувшееся лицо, и ощущал, как сердце наполняется густой, удушливой смесью стыда и сожаления...       Это его вина.       ...не как солдата, не как названного сына, коим он являлся в глазах остальных, а лично его – как альфы. Потребность обеспечивать комфорт своего омеги: укрывать его от любой бури, следить, чтобы он был счастлив – была вшита ему под кожу на уровне инстинктов... А что Эрик? Это Иштван присматривал за ним с самого начала: оберегал его, защищал, заботился... Даже сегодня: если бы не он, Эрика затянуло бы в жернова кровавой битвы и перемололо так же, как и тысячи солдат до него, оставив на земле лишь переломанное тело. Да что там – сам король Сигизмунд остался жив лишь благодаря смелости и уму Иштвана, об истинной природе которого не догадывался никто.       Парень надрывно выпустил воздух изо рта, прижавшись щекой к простыне. У него засосало под ложечкой от обиды и осознания пережитого кошмара. Он же сегодня мог потерять его... навсегда... И винить в этом было бы некого. Только себя.       Так и не расцепляя рук, он рассеянно поглаживал тыльную сторону ладони Иштвана большим пальцем. Кожа на ней сейчас была бледнее и тоньше, чем обычно, а еще казалась чертовски холодной... Внезапно безвольная кисть дрогнула, сведенные судорогой пальцы расслабились и легонько погладили в ответ. Мужчина тяжело, изможденно выдохнул, обмякая на пропитанных потом простынях, а его намертво сжатые челюсти едва заметно разомкнулись.       Переполошившись, Эрик тут же подскочил на ноги. Потянулся к чужому лицу и, не чувствуя и толики брезгливости, крайне осторожно вынул изо рта насквозь пропитавшуюся слюной тряпицу.       — Пить… — на грани слышимости прошелестел Иштван, и альфа тут же метнулся к позабытому на столе кувшину. Наполнил обычную деревянную кружку разбавленным вином и поднес к иссохшим губам омеги, наблюдая, как жадно тот глотает.       — Помедленнее, не захлебнись, — умолял он, но Тот его не слушал. Закончилась первая кружка – пришлось наполнять вторую. Железом, видать, из него не только заразу, но и всю влагу выжгли...       Когда омега наконец напился, Эрик бережно вытер его губы кусочком чистой, оставленной у изголовья ткани и отнес опустевшую кружку обратно к столу, где в кувшине осталось едва ли половина содержимого. Он рассеянно поднял сосуд за ручку, взболтал и поставил обратно. Надо бы сходить, долить... но разом как-то весь воздух из легких выбило. Он тяжело уперся кулаками в стол, плечи опустил, отвернулся от лежащего на кровати мужчины...       Кажется, и его оторопь отпускать начала. Весь испытанный им ужас, который получалось держать в узде, прорывался наружу солью из глаз и дикой, неконтролируемой дрожью в руках. Эрик давил собственное дыхание, не позволяя и тихому всхлипу просочиться сквозь плотно сжатые губы. Он должен быть сильным! Сейчас – как никогда!       — Мальчик мой, — позвал вдруг Иштван, и альфа моментально обернулся, готовый исполнять любую просьбу... И встретил его бесконечно печальный, но полный облегчения взгляд. Тот его сгорбленную спину у стола по-своему понял: — Не печалься... Мы проиграли битву, но не войну.       Хоть он и сказал так, а в хриплом голосе не было уверенности. Искалеченный, оказавшийся в таком положении, он все еще успокаивал Эрика. Парень подошел и мягко присел на краешек кровати, проминая под собой соломенный матрас. Иштван жестом пригласил забраться поближе, и очень скоро Эрик прилег рядом. Он не посмел обнять Тота за талию – вместо этого осторожно, почти невесомо устроил голову на его здоровом плече и перекинул руку через чужую грудь, прижимаясь ближе... Как глупый испуганный щенок, недостойно альфы... Но он не мог сопротивляться этому порыву.       Эрику нужно было оказаться в безопасности, уткнуться носом в шею, прямо в спрятанную за отросшими вихрами метку, и отыскать среди тяжелого запаха гари и пота крохи родной, пряной сладости. Иштван слабо потрепал его по волосам.       — Эх... прости за такое боевое крещение, мой мальчик. Это был не лучший первый опыт... — тихо отозвался он, а парень спросил:       — Сколько таких битв тебе пришлось пережить?       Тот вздохнул, его все еще поддернутый мутной дымкой взгляд устремился куда-то вовнутрь собственного сознания, хотя и бесцельно скользил по пространству, ни за что не цепляясь.       — Слишком много для одной жизни. Причем сражаться приходилось на разных сторонах... даже за турок.       Иштван никогда раньше не рассказывал об этом. Эрик о его тяжелом прошлом в принципе знал лишь то, что дозволялось. Тот не особо любил в дебри собственной памяти лезть и всяческую грязь оттуда тащить, коей к его годам накопилось немало... Но раз уж сейчас взялся, значит, подспудно преследовал одну цель – мальчика своего успокоить и отвлечь. Знал, что Эрик каждую крупицу его истории собирает так же скрупулезно, как монах-летописец – редкие свидетельства ушедших веков, и возможности что-то новое услышать не упустит даже сейчас.       Альфа взаправду присмирел да снизу вверх на омегу глядел, молча прося продолжить. Иштван слегка поморщился от боли, чуть удобнее сместив плечи под парнем, и заговорил.       — Это еще не беда, мой милый... рана хоть паршивая, но ее залечить можно, а вот когда ты один против целого отряда... Давно это было. Я недолго пробыл янычаром, но до того, как сбежал, меня пару раз бросали на подавление христианских бунтов в приграничье империи. Самый крупный был на реке Дубравнице, очень жестокая резня… — он перевел дух, умолкнув на миг, и снова вернулся к рассказу: — Мы тогда зажали отряд бунтовщиков в ущелье, была жуткая неразбериха. Так вышло, что я остался один на один со своим наставником – онбаши по-ихнему. Обрезок поганый, выродок... Столько... столько крови у меня в свое время выпил! Люто я его ненавидел. Ну и… момента решил не упускать: резанул ему горло. Обобрать хотел, коня увести, деньги... сбежать горной тропой... Как же! Дерьма лопату я получил, а не свободу. Остальной отряд на нас вышел... будто из кустов, когда я... на корточках, в поясном кошеле у этой султанской шлюхи шарил.       Эрик удивленно моргнул, а рукой, что на чужом теле покоилась, мягко, очень нежно гладил, слегка сминая ткань простой рубахи.       — Это как же из такого выпутаться можно, Пишта? — выдохнул тихонько. Мужчина фыркнул в коротком, едва слышном смешке.       — Можно, милый. Я тогда погань эту... мертвую в руках сжал, упал лицом ему на грудь и навзрыд рыдать начал. Они стушевались сразу... глядят на меня, не зная, что делать. А я им выдумал: что напали на нас сбежавшие бунтовщики, что онбаши меня собой закрыл, и даже направление указал, куда лиходеи сбежали... Поварята недалекие оказались, поверили, — Иштван вяло перебирал белобрысые волосы, пропуская их между своих пальцев. — Самое смешное... даже нашли кого-то потом. Спросили меня: они наставника порешали? Я говорю, мол, да. Их казнили, а я по лезвию косы прошел, и ничего... Представляешь?       Эрик представлял. Ясно видел перед собой удивительного, невероятного человека, и оттого на душе становилось лишь горше… В этой истории Иштван был один, но здесь, в Никополе, он был со своим альфой. И тот его не удержал, не уберег, не заслонил собой… Был где-то далеко. А ежели алебарда эта проклятая ударила бы иначе? Ежели вскрыла важную жилу и его омега истек бы кровью за считанные минуты? Эрик мог о том и не узнать, бестолковый… и не найти… сам бы в итоге помер под натиском басурман. Никчемный, несостоятельный альфа! Курам на смех!..       — Прости меня, — пробормотал он, повинно прижавшись горячим лбом к чужой шее. Стыд снова отравлял его изнутри.       — За что ты извиняешься? — удивленно спросил Иштван, повернув голову, чтобы взглянуть на поникшего парня. — Ты сегодня сражался как лев, но не все зависит от тебя одного. В проигрыше виноваты ошибки многих людей. Не пытайся взвалить все на себя, kicsim…       — В битве – да, но лично ты – моя ответственность, — отозвался Эрик, глухо рыкнув в сгиб чужого плеча, а чуть сместившись, затравленно глянул сверху вниз на перебинтованную ногу. — Когда все началось, я потерялся... И не смог найтись, пока ты за мной не пришел. Я оказался бесполезным и подвел тебя…       Внезапно на его щеки легли прохладные ладони. Иштвану пришлось слегка развернуть верхнюю часть корпуса, и, хотя ноги и таз остались лежать неподвижно, мышцы груди натянулись, отозвавшись в раненом бедре злой, тянущей болью. Омега повел плечом, упрямо перетерпливая вспышку, и все ради того, чтобы приласкать своего бичующегося альфу…       Эрик почувствовал, как глотку снова сдавило спазмом, а в носу опасно засвербело, но он больше не мог позволить себе слез! Это признак слабости, а он и так показал себя сегодня не в лучшем свете!       Стараясь контролировать срыв, он зажмурился, напрягся и, густо покраснев, с надрывом выдохнул. А чужие пальцы нежили его: скользили по коже мягко, обволакивающе… Дарили долгожданный покой.       — Эрик, посмотри на меня, — позвал Иштван, и тот не мог воспротивиться этой просьбе: приподнял лицо и открыл веки, заставив себя выдержать взгляд глаза в глаза. Мужчина спокойно, но серьезно заговорил: — Послушай внимательно, életem: если бы сегодня со мной что-то случилось, в этом не было бы ничьей вины, кроме моей собственной. Я никогда не требовал и не буду требовать от тебя брать на себя ответственность за меня.       — Но я должен! — задохнулся Эрик в возмущении. — Ты – мой омега! Я тебя...       — Выброси эту чепуху из своей головы! — оборвал тот жестко. Голос слегка сипел от усталости, но это не умаляло сурового настроя: Иштван крепче сжал ладонями лицо парня, заставляя сфокусироваться на своей мысли. — Я старше, и у меня больше опыта. В войне это решающий фактор, а не то, кем ты являешься. Я омега, но я видел, как сильные альфы не выдерживают и сдаются, как они отдают свои жизни или позорно бегут! Я выживал в мясорубках похлеще этой, и я был без тебя. Теперь же, присматривая друг за другом, у нас обоих больше шансов выжить. Понимаешь, глупый?       Последние слова Иштван вытолкнул уже едва слышно, дыша тяжело и прерывисто. Эрик кивнул настолько, насколько ему позволяли сдавливающие голову руки, а следом почуял, как те обессиленно соскользнули вниз. Сил держаться в неудобном положении у Иштвана больше не осталось. Плечи расслабились, возвращая его на спину. Со стороны это выглядело так, словно последний дух испарился из его тела. Альфа замер, и пусть буря в его душе от чужих слов немного улеглась, беспокойство за состояние омеги никуда не делось.       — Пишта? — позвал он, тревожно разглядывая посеревшее лицо. — Тебе плохо?       — Мне очень хорошо, Эрик, — ответил тот одними губами. — Когда ты рядом, иначе не бывает. Но сейчас… Дай я немного посплю… ладно?.. Недолго… Maradj velem... kedvesem...       Иштван уже не контролировал себя, неосознанно перескочив на родную речь, и его голос совсем угас. Эрик осознал, что окончательно измотал мужчину этой болтовней, а потому решил поберечь его покой – аккуратненько приткнулся рядом, прижав лоб к чужому плечу. И тоже воспаленные глаза прикрыл, слушая мерное, но все еще беспорядочное биение чужого пульса.       Истощенный за день организм требовал отдыха, и он этому зову больше не мог противиться… Позволил себе прикорнуть лишь чуточку, на пару минут…. Пусть грохот битвы остался позади, но расслабляться было рано – Эрик прекрасно это понимал. Турки не успокоятся. Разграбив основной лагерь, начнут рыскать по окрестностям, как волки в голодный год, а здесь – в этом крохотном, открытом всем ветрам таборе – они были для них самой лакомой и доступной добычей…