Небесный огонь

      Выкупить часы Ганс, конечно же, не смог.       Он сразу знал: к назначенному ростовщиком сроку он не соберёт и половины, даже если придётся опять просить у герра Сольбергсена деньги в долг, весь год перебиваться одним только чёрным хлебом и водою, а Хильде и вовсе оставить без жалования.       Делать этого было никак нельзя: Ганс и без того должен герру Сольбергсену пять крон, а Хильде…       Если она уйдёт, некому станет смотреть за матушкой.       Случившееся… было ожидаемо.       Однако Ганс всё равно едва не заплакал, как мальчишка, когда старые отцовские — нет, уже его — часы достались на аукционе какому-то пышно одетому белокурому господину в старомодном камзоле.       Господин заплатил за часы втридорога.       На сумму, что он назвал, даже не поморщившись, Ганс мог бы купить целых пять — нет, шесть — бутылей болеутоляющего макового сока, привезённого из рассветных стран.       Матушке бы… хватило.       Только вот не было у Ганса ни драгоценного заморского зелья, ни денег, ни золотых часов с белым королевским львом на крышке, сложенным из алмазов.       Часы эти достались его отцу от деда, деду — от прадеда, а прадеду — от самого короля, которого он, простой гвардеец, заслонил собою в сражении при Везере.       Когда отец умер, часы достались Гансу, после Гансовой смерти должны были перейти его старшему сыну или дочери, потом — уже их детям и внукам, вместе с семейной легендою, что с каждым новым годом всё больше и больше напоминала сказку.       Матушка… хотела так.       Она наказывала Гансу беречь часы.       Как… как Ганс скажет ей, что их более нет?       Замотав головою, он выбежал из зала.       Усталость, что долгие месяцы по капле оседала на его плечах, вдруг обрушилась на них полновесной тролльей горою.       Придавила, как могильная плита.       Отобрала воздух.       Она была всюду: на земле, на небе, в городском дыму.       Она сжималась.       Ганс добежал до перекрёстка, застыл у шляпного магазина и, переведя дух, побежал вдруг дальше.       Ему хотелось убежать от усталости.       От самого себя.       Он понимал: это невозможно, но всё равно бежал, не разбирая дороги.       Прохожие отшатывались от него.       Иные — бранились.       Заржали и взвились на дыбы вороные кони, несущие пролётку.       Копыта их рассекли воздух над его головою.       Ганс зажмурился, отскакивая, и ударился о какую-то стену.       Рядом засвистели.       Истошно закричала женщина.       — Смотри, куда идёшь, недоумок! — выбранил его кучер.       — Ты что же, на морфии?       Кажется, он даже замахнулся кнутом.       Гансу было всё равно.       Зажмурившись, он побежал дальше.       Ему казалось: у него, с малых лет непривычного к бегу, давно уже должно заколоть в боку или под левой стороной груди, он давно уже должен осесть тяжким мешком на камни мостовой, однако… этого не происходило.       Перед глазами его плыли белые и красные круги, но тело двигалось слаженно, будто автоматон.       Под ногами его вымытая брусчатка сменилась лужами из нечистот, нечистоты — снова брусчаткой, а совсем потом — волнами залива, что в подступающих сумерках казались почти белыми.       В башмаки ему плеснула ледяная вода, перемешанная с морскою пеной.       Ожгла щиколотки.       Дальше… Ганс не смог уже бежать, а потому упал на колени и наконец заплакал.