Небесный огонь

      Слёзы его смешались с морской водою.       Привели в чувство.       Усталость больше не давила на плечи, скорее… вросла в них уродливыми горбатыми крыльями горгульи.       Ганс поднялся на ноги.       Отряхнул мокрые колени.       Он вспомнил: завтра первый день недели, ему затемно вставать на службу, а за нынешний вечер надо ещё вычистить запылившийся ветхий сюртук, переменить матушке бельё и придумать ещё одну отговорку о часах.       А ещё… хорошо бы вернуться в Ольборг до развода мостов.       Так… не придётся тратиться на лодочника.       Ганс ускорил шаг.       Он пошёл по берегу залива: так быстрее.       Пахло солью.       Северный ветер, один из тех, что дал когда-то названье городу, ударялся о далёкие мшистые скалы, что служили водам фьорда грубой оправою.       В завываньях его Гансу на краткий миг почудился девичий хохот, похожий на рыданье.       Ему стало больно отчего-то.       Вода по-прежнему перемешивалась с небом.        Гансу подумалось: он застыл меж ними, что жалкая былинка, открытая всем ветрам.       Ему показалось: он один во всём мире, и чувство это испугало его.       Ветер бросил трепать скалы.       Как будто… нашёл добычу послабее.       Он ударил Гансу прямо в лицо, пробрал до костей, царапнул щёку ледяным незримым поцелуем, обдал запахом не то гнилых водорослей, не то… чего-то иного, столь же мёртвого.       Ганс не успел найти имя этому запаху, потому что ветер сорвал с его головы поношенную шляпу.       Забросил в волны, будто забавляясь.       Ганс не стал играть с ветром.       Запахнув сюртук, он пошёл быстрее.       В тёмном небе зажглись тусклые звёзды.       Пенные волны били о берег, белые, будто покрывало на голове покойницы.       Он шёл, и по правую руку от него потянулись серые рыбацкие хижины, выросла фабрика, а сам залив вскорости стал устьем могучей реки, разделявшей столицу надвое.       Ганс вспомнил: в старые времена не раз и не два пытался человек закрепиться на неуютных болотистых берегах, разделял реку на обводные каналы, но она, затворённая жестокой нагонной волною, всякий раз выходила из берегов, за считанные часы сметая будущую столицу до основания.       Река… уступила лишь инженерному гению человека.       Ганс гением не был.       Он не умел даже помочь собственной матери.       Ганс рассердился на себя, но в тот же миг понял: это уже не поможет.       Ольборг поднялся над ним серой громадою, окатил дымным дыханьем, ослепил тысячей огней-глаз.       Он отражался в речной воде.       Волны чуть разбивали отраженье, но в них угадывались и газовые фонари, и посеревшие мраморные львы, стерегущие основания мостов, и сами мосты, покуда недвижные.       Ганс поравнялся с мостами, и они накрыли его своей тенью.       Запахло нечистотами.       С писком бросились в стороны крысы.       Ганс с запозданием подумал: под мостами, будто тролли, могли искать приюта разбойники, бродяги или же просто несчастные люди, выброшенные Ольборгом на изнаночную его сторону, в тень.       Он отшатнулся даже.       Сделал несколько шагов к реке.       Однако среди тряпья и сложенных грудой ящиков, которые, без сомненья, служили кому-то постелью, было пусто.       А ещё… Ганс заметил вдруг: впереди него довольно давно уже идёт девушка.